Та что выбрала свободу.

Пролог.

Пролог

Неаполь просыпался без церемоний — просто начинал дышать. Ещё не успели раскалиться камни мостовой, но воздух уже был густой: в нём смешивались соль с моря, ночная прохлада из переулков и тонкий, упрямый запах кофе, который в этом городе появлялся раньше солнца. Узкие улицы, зажатые между домами цвета выцветшей охры и тёплой глины, отдавали влагой — как будто сами стены потели от предстоящего дня.
Адельхайд любила этот момент: когда Неаполь ещё не шумел, но уже обещал шум. Когда лавочники только поднимали металлические роллеты, и звук был короткий, шершавый, словно кто-то царапнул по горлу города. Когда рыбаки на Мерджеллина перекликались лениво, будто репетировали разговоры на потом. Когда мопеды ещё не неслись, как разозлённые осы, а редкие машины ехали осторожно, почти уважительно.
Она стояла у окна своей кухни — крошечной, но уютной — и смотрела, как бледнеет небо над соседними крышами. Её чашка с кофе была горячей, и она держала её обеими руками, будто это был маленький, честный источник тепла, который можно контролировать.
В сорок два года она выглядела моложе — не в смысле «юная», нет: в смысле собранная. Лицо без лишней мягкости, с аккуратной линией подбородка и лёгкими морщинками у глаз — такими, что выдавали не старость, а привычку улыбаться, пусть и редко. Волосы — тёмные, густые, собранные в небрежный пучок на затылке, из которого выбились несколько прядей. Она поправила их машинально, пальцами, будто проверяя: «я всё ещё здесь». На ней была простая хлопковая футболка и домашние брюки, но даже в этом у неё было что-то от человека, который привык держать порядок — в себе и вокруг.
На холодильнике висела бумажка с магнитом в виде маленькой Везувийской горы: список покупок, написанный ровным почерком. Рядом — расписание смен. Ещё ниже — фотография: она, её мать и брат. Мать улыбалась широко, брат корчил дурацкую гримасу, а Адельхайд в кадре смотрела чуть в сторону, как будто кто-то позвал её в самый последний момент.
Она поднесла чашку к губам и сделала маленький глоток. Кофе был горький, как всегда, потому что сахар она не любила. И всё равно горечь была приятной — честной. В последние годы ей вообще нравилось всё честное: боль, усталость, пустота. С ними хотя бы понятно, что делать. С чужими ожиданиями и фальшивыми улыбками — нет.
Телефон лежал на столе, экран был тёмный. Она не трогала его уже час — редкая роскошь. Обычно она просыпалась и сразу открывала календарь, сообщения, рабочие чаты, в которых кто-то обязательно «срочно» спрашивал, почему в системе не отображается пациент или кто не поставил подпись в электронной карте. В клинике она была тем, кого называли «администратор», «координатор», «человек, который знает, где всё». Она знала.
Она знала, где лежит запас перевязочных материалов, если медсестра в панике кричит, что всё закончилось. Она знала, как так поставить записи, чтобы не было очередей, хотя врач всегда опаздывает. Она знала, как говорить с пациентами, которые пришли не лечиться, а ругаться, и как вежливо — так, чтобы не взорвались — возвращать их в реальность. Она знала, как улыбаться так, чтобы человек уходил довольный, а внутри у неё оставалось хотя бы немного себя.
И она знала самое неприятное: что эта работа — идеальная для человека, который умеет держать мир в руках, но давно не чувствует его.
Трагедия, которая привела её сюда, была не той, о которой рассказывают в кино. Без сирен, без драматических монологов, без красивых прощаний. Просто годы — ровные, серые, изнуряющие, как бесконечный дождь.
Когда ей было двадцать два, мать впервые пожаловалась на слабость. Сначала они не придали значения. Мама всегда была энергичная — учительница, женщина, которая успевала всё: работа, дом, постоянные «ой, я ещё вот это сделаю». Потом появились анализы, консультации, слово «диагноз», после которого воздух в кабинете врача стал густым, как кисель. Она помнила, как сидела на стуле, сжимая сумку, и слушала объяснения, будто кто-то разговаривал не с ней, а с другой женщиной. Мать сидела рядом, держала её за руку и улыбалась врачу — вежливо, словно они обсуждали не болезнь, а расписание автобусов.
Тогда Адельхайд училась. У неё были планы: экономический факультет, потом управление, потом, возможно, международная программа. Она была умная, с отличной памятью и любовью к системе: ей нравилось, что мир можно понять, если раскладывать его на таблицы и связи. Но болезни таблицами не лечились.
Она сменила направление. Пошла в медицинский. Не потому что мечтала быть врачом — нет. Потому что хотела знать. Хотела понимать, что с матерью. Хотела не стоять беспомощно, пока кто-то другой решает, как будет выглядеть их завтра.
Она училась, работала, бегала по врачам, собирала документы, искала препараты, выпрашивала квоты, спорила с регистраторами, которые говорили «у нас нет записи», и улыбалась им так, что те внезапно находили запись. Она жила в постоянном режиме «надо». Надо успеть. Надо не забыть. Надо не расплакаться.
В те годы у неё появилась привычка — не показывать эмоции. Она не делала этого сознательно. Просто однажды заметила, что если улыбаться и говорить спокойным голосом, люди быстрее помогают. А если плакать — они начинают либо жалеть, либо раздражаться. Ей не нужно было ни то, ни другое. Ей нужно было, чтобы мать жила.
Мать жила долго. Слишком долго для больной, и слишком недолго для дочери. Адельхайд сопровождала её, как сопровождают корабль в шторм: держась за канаты и зубы, молча. Когда мать умерла, это случилось ночью, тихо. Не было никакой красивой последней фразы. Мать просто выдохнула — и не вдохнула. Адельхайд сидела рядом и вдруг поняла, что она не знает, как выглядит жизнь, в которой не нужно спасать.
Первые месяцы после похорон она функционировала, как автомат. Делала дела. Закрывала документы. Отвечала на звонки. Говорила «спасибо» и «да, конечно». А потом, однажды утром, проснулась и поняла: ей всё равно. Не в смысле «ей плевать на всё», нет. В смысле: внутри больше нет того мотора, который двигал её. Мотор умер вместе с матерью.
Тогда она могла бы рухнуть. Но не рухнула. Потому что у неё был брат.
Маттео был младше на три года, и это было нелепо: он иногда казался старше. Он был из тех мужчин, которые не умеют смотреть, как близкие тонут. Он мог не знать, что сказать, но точно знал, что делать. Он появлялся без предупреждения, приносил еду, стучал в дверь, если она не открывала, и говорил:
— Адель, если ты сейчас снова скажешь «я не хочу», я тебя просто вынесу на улицу. В буквальном смысле. Я тренировался. Я сильный.
Она тогда подняла на него глаза — усталые, красные — и вдруг рассмеялась. Смех вышел хриплый, как кашель. Маттео улыбнулся победно, будто это был маленький бой, и он его выиграл.
— Видишь, — сказал он, — у тебя ещё есть звук. Значит, не всё потеряно.
Маттео работал инженером и был фанатом исторических реконструкций. Он мог говорить о металлах, сплавах и технологиях так, как другие говорят о футболе. У него были друзья — такие же сумасшедшие, которые на выходные уезжали в поля, ставили палатки и «жили» как в Средневековье: варили кашу в котелках, делали свечи, ковали ножи, стреляли из луков и спорили о том, какой уголь лучше для горна.
Адельхайд сначала сопротивлялась. Ей казалось, что это глупо. Ей хотелось только одного — чтобы её оставили в покое. Но Маттео был настойчив. Он не давил — он подсовывал жизнь, как подсовывают воду человеку, который перестал пить.
— Поехали, — сказал он однажды, стоя у неё на кухне и ставя на стол два билета. — Просто посмотришь. Там красиво. И никто не спрашивает, как ты себя чувствуешь. Там спрашивают, как закалять сталь. Это честнее.
Она поехала.
Она помнила тот первый выезд так, будто это был фильм. За городом воздух пах иначе — травой, дымом, сырой землёй. В лагере было шумно: смех, разговоры, звон металла. Люди ходили в странной одежде — грубые ткани, кожаные ремни, деревянные пряжки. Кто-то, проходя мимо, кивнул ей и сказал на смеси итальянского и английского:
— Benvenuta. Добро пожаловать.
Она тогда почувствовала себя… странно. Не счастливой — нет. Но присутствующей. Как будто её снова включили в розетку, только без боли.
Маттео потащил её к кузнице — небольшой навес, под которым горел горн. Там стоял мужчина с руками, покрытыми мелкими ожогами, и улыбался, как ребёнок.
— Это Лоренцо, — сказал Маттео. — Он кует так, что даже мои болты рядом плачут.
Лоренцо поднял взгляд на Адельхайд, вытер лоб тыльной стороной руки и сказал:
— Женщина в кузнице — это либо счастье, либо беда. Ты кто?
— Я… — она замялась, потому что давно не отвечала на такие вопросы. — Я просто смотрю.
— Смотреть тоже полезно, — сказал он и протянул ей щипцы. — Держи. Хочешь понять металл — держи его, пока он дышит.
Она взяла щипцы. Руки дрогнули — не от тяжести, от неожиданности. Металл в щипцах был красный, почти белый на краю. Жар ударил в лицо, и она невольно отступила.
— Не бойся, — сказал Лоренцо мягко. — Он горячий, но честный. Он не обманет, если ты не обманешь его.
Маттео стоял рядом и наблюдал, будто проверял: живёт ли она ещё. Адельхайд держала металл и вдруг поняла, что ей интересно. По-настоящему. Как будто внутри появилось маленькое «почему?».
Лоренцо объяснял, как подбирать уголь, почему важна температура, как по цвету понять, что пора. Он говорил о том, что сталь — это не просто железо, это характер. Слишком мягкая — гнётся и не держит. Слишком хрупкая — ломается. Нужно найти баланс.
— Закалка, — говорил он, — это как жизнь. Ты можешь нагреть человека до белого, а потом бросить в холод — и он либо станет крепче, либо треснет.
Адельхайд слушала и чувствовала, как внутри её что-то откликается. Не эмоция — мысль. Она всегда любила системы. А тут была система, только живая: металл, огонь, вода, воздух.
Маттео потом радовался, как ребёнок.
— Видела? — говорил он, когда они ехали обратно. — У тебя глаза были не пустые. У тебя глаза были… злые. В хорошем смысле. То есть живые.
— Злые? — она подняла бровь.
— Да. Такие, когда ты что-то хочешь понять и победить, — он улыбнулся. — Я знаю тебя.
С тех пор он возил её ещё. На реконструкции, на мастер-классы, на небольшие фестивали. Она не стала фанаткой, которая шьёт себе платье XV века и спорит о том, какой шов правильнее. Но у неё появилось хобби — маленькое, тихое, как огонёк.
Она стала учиться делать простые вещи руками.
Лепка из глины пришла случайно. На одном из фестивалей была женщина — седая, с сильными пальцами, которые двигались уверенно. Она сидела за столом и лепила чашку. Глина была мокрая, холодная, и в руках женщины превращалась в форму так легко, будто это не материал, а послушная мысль.
Адельхайд подошла, постояла, посмотрела. Женщина подняла на неё взгляд — спокойный — и сказала:
— Сядешь?
Адельхайд села.
— Ты слишком держишься за контроль, — сказала женщина через минуту, когда Адельхайд пыталась сделать ровные стенки. — Глина не любит, когда её заставляют. Она любит, когда её ведут.
— Я привыкла, что если не контролировать, всё рушится, — сказала Адельхайд и почувствовала, что сказала слишком много.
Женщина не улыбнулась, но в глазах у неё мелькнуло понимание.
— Тогда попробуй не контролировать глину. Контролируй руки. Это проще.
Адельхайд взяла глину снова. Влажная масса липла к пальцам, холодила кожу. Она дышала ровно, и глина поддавалась. Чашка получилась кривоватая, но настоящая. И Адельхайд вдруг почувствовала странное удовлетворение: она сделала что-то, что можно держать.
Маттео потом смеялся:
— Ты, оказывается, не только бумажки умеешь.
— Я умею всё, что мне нужно, — ответила она сухо.
— Вот! — он поднял палец. — Это моя сестра. Ледяной разум и сарказм. Люблю.
Её жизнь постепенно собиралась заново. Не так, как раньше — с мечтами и «когда-нибудь». А по-новому: маленькими кусочками. Работа, дом, редкие встречи с братом, иногда — мастерские. Она не была счастлива в смысле киношного счастья. Но она была… ровная. Сдержанная. Живая.
И вот в одно утро, когда город ещё не успел разозлиться, она решила приготовить блинчики.
Это было смешно, потому что блинчики — не итальянская еда. Но Маттео как-то привёз рецепт от русских друзей-реконструкторов и сказал:
— Это как тонкий хлеб, только вкусный. Ты должна попробовать.
Она попробовала. Ей понравилось. Не потому что «вкусно», хотя было вкусно. А потому что процесс был простой и понятный: тесто, сковорода, запах жарящегося масла, ровные круги, которые нужно переворачивать вовремя. Это давало ощущение контроля, но мягкого, домашнего.
Она поставила на стол миску, разбила яйца, добавила молоко, муку, щепотку соли. Включила миксер — старенький, но надёжный. Он загудел, и тесто стало гладким. Она улыбнулась уголком губ, потому что всё шло нормально.
Потом телефон завибрировал. Сообщение от коллеги: «Адель, срочно, ты можешь выйти раньше? У нас ревизия, врач опаздывает, пациенты ругаются».
Она посмотрела на экран. В груди шевельнулось раздражение — не злость, нет, просто усталость. Она положила телефон экраном вниз. Сегодня — нет. Сегодня она хотя бы сделает себе завтрак.
Она выключила миксер, поставила его на край стола и потянулась к чайнику. Электрический чайник был новый — она купила его недавно, потому что старый стал выключаться не всегда. Новый блестел, как будто обещал нормальную жизнь. Она наливала воду и думала, что после завтрака всё равно поедет на работу. Конечно поедет. Она всегда едет. Просто хотелось начать день по-человечески.
Миксер стоял рядом, шнур чуть свисал вниз. Она не заметила, что на столе осталось несколько капель воды. Не заметила, как рука — влажная от миски — коснулась вилки удлинителя. Не заметила ничего. Это и было страшно: смерть не предупреждает.
Сначала было ощущение, будто кто-то ударил её молотком в ладонь. Потом — вспышка, яркая, белая, без цвета. Мир превратился в звук — короткий, низкий, как гул в ушах. Её пальцы дёрнулись, тело напряглось. Она хотела отдёрнуть руку, но не смогла. Мышцы не слушались. Воздух исчез.
Она увидела кухню — как будто со стороны. Чашка с кофе на столе. Фотография на холодильнике. Магнит-Везувий. И странная мысль, холодная и ясная:
«Вот так, значит.»
Не было паники. Было удивление. И сожаление — не о себе даже, а о том, что Маттео снова будет злиться, что она не бережёт себя.
Она попыталась вдохнуть — и не смогла.
Мир погас.
…А потом вернулся — чужим.
Сначала был запах. Не кофе. Не море. Запах был тяжёлый: дым, лошадиный пот, сырость соломы. Под этим — кислый привкус вина и чего-то жареного, но не аппетитного, а жирного, старого. Воздух был холоднее, чем должен быть в помещении, и пахал не чистотой, а жизнью.
Она попыталась открыть глаза — и веко поднялось с трудом, будто оно было чужим.
Над ней — потолок из тёмных деревянных балок. Паутина в углу. Свет — не электрический, а жёлтый, дрожащий, от огня. В голове гудело так, словно её ударили не током, а камнем.
Где-то рядом звучали голоса. Женский — тонкий, срывающийся, и мужской — низкий, напряжённый.
— Она дышит, — сказал мужской голос. — Господь милостив.
— Адельхайд… — женский голос дрожал. — Госпожа, вы слышите меня? Пожалуйста…
Её имя прозвучало странно. Не так, как её называли в Неаполе. Другая музыка. Другая жизнь.
Она попыталась пошевелиться — и почувствовала, что тело другое. Руки — тоньше. Ноги — слабее. Всё — будто сдвинуто на пару сантиметров. Сердце билось быстро, как у человека, который бежал.
Она сглотнула. Во рту было сухо и горько.
— Воды… — хотела сказать она по-итальянски.
Но слово вышло не то. Язык двинулся иначе, и из горла вырвалось тихое, хриплое:
— Wasser…
Она замерла. Внутри всё стало ледяным.
Мужчина наклонился над ней. Лицо было грубое, с щетиной, с морщинами, которые оставляют годы службы. Глаза — серые, внимательные. Он смотрел на неё так, как смотрят на человека, который вернулся из могилы.
— Она говорит, — сказал он, и в голосе у него было облегчение. — Госпожа. Слава Богу.
Женщина — молодая, с красными глазами — схватила её за руку. Пальцы дрожали.
— Вы упали, госпожа, — зашептала она. — Вы… вы ударились. Я думала… — она захлебнулась и всхлипнула.
Адельхайд смотрела на них и чувствовала, как внутри её сознание цепляется за факты, как за выступы на скале.
Запах. Огонь. Балки. Немецкий язык. «Госпожа». «Упали».
Она закрыла глаза на секунду. Внутри её мозга, как будто автоматически, уже складывались варианты. Системщик проснулся раньше паники.
Если это сон — он слишком настоящий.
Если это бред — он слишком логичный.
Если это… не XXI век — значит, ей нужно жить иначе.
Она открыла глаза снова и медленно, очень осторожно, будто пробуя чужую кожу, спросила:
— Где… мы?
Слуга и служанка переглянулись. Мужчина нахмурился, а женщина раскрыла рот, словно не веря.
— Госпожа… — прошептала служанка. — Мы в трактире, на дороге к монастырю святой Вальпурги. Мы… мы едем туда по воле вашей госпожи мачехи. Ваш отец… — она снова всхлипнула. — Ваш отец умер.
Адельхайд не позволила себе ни одного лишнего движения. Только моргнула — медленно.
В голове у неё не было крика. В голове у неё была короткая, сухая мысль:
«Монастырь. Приданое. У меня есть время ровно до того момента, как они поймут, что я — не та, кто должна приехать.»
Она подняла руку — слабую — и положила её поверх руки служанки. Жест был простой, но рассчитанный: успокоить.
— Тише, — сказала она ровно. — Я слышу. Я… помню не всё. Ударилась.
Служанка закивала так быстро, что у неё дрожали губы.
— Да, да! Это от удара. Вы забудете, но вспомните. Господь вернёт вам память.
Слуга смотрел на неё пристально, как на подозреваемую, но в его взгляде было больше боли, чем подозрения.
— Госпожа, — сказал он тихо, — вам нужно отдохнуть. Мы выедем, как только вы сможете сидеть.
Адельхайд смотрела на них и чувствовала, как внутри неё, где раньше была пустота, вдруг появляется новый мотор. Не тот, что спасал мать. Другой. Холодный. Расчётливый. Живой.
Если это мир, который хочет запереть её — она не будет спорить.
Она выслушает.
Поймёт.
И сделает так, чтобы мир сам открыл ей дверь.
Она чуть улыбнулась — едва заметно, уголком губ, чтобы выглядело как слабость, а не как уверенность.
— Спасибо, — сказала она. — Я… попробую поспать.
И закрыла глаза — не потому что устала, а потому что ей нужно было подумать.

Глава 1.

Глава 1

Запах дыма держался в воздухе плотным слоем, будто его можно было сдвинуть рукой. Адельхайд лежала неподвижно, прислушиваясь. Не к голосам — к себе. Внутри всё работало. Сердце билось быстро, но ровно. Лёгкие слушались. Пальцы сгибались. Боль в виске была тупой и настоящей — хорошая боль, объяснимая. Значит, тело живо. Уже неплохо.
Она не открывала глаза сразу. Сначала — звук. Мужской голос рядом, низкий:
— Воды ей ещё дай. Осторожно.
Женский — тревожный, мягкий:
— Да, Ганс.
Имена. Отлично. Память зацепилась мгновенно.
Ганс — слуга.
Значит служанку надо запомнить следующей.
К губам коснулась деревянная кружка. Вода была прохладная, пахла бочкой и железом. Она сделала маленький глоток, затем ещё один. Горло обожгло живой влагой. Женская рука поддерживала её голову — осторожно, как ребёнка.
— Госпожа… вы нас слышите? — прошептала служанка.
Адельхайд медленно открыла глаза. Свет от огня качнулся в зрачках. Перед ней — лицо девушки лет двадцати, круглое, с веснушками и опухшими от слёз веками. Глаза светло-карие, честные, слишком открытые.
— Слышу, — тихо ответила Адельхайд.
Голос вышел слабый, но ровный. Девушка всхлипнула и улыбнулась сразу, как ребёнок, которого похвалили.
— Слава Господу…
Ганс стоял чуть дальше. Высокий, плечистый, седина на висках, шрам на подбородке. Руки сложены на поясе — привычка человека, который привык ждать приказов. Но глаза — внимательные, оценивающие. Он смотрел не как слуга. Он смотрел как солдат, проверяющий: это та же госпожа или уже другая.
Опасный человек. Надёжный — если на твоей стороне.
Нужно запомнить.
Адельхайд чуть повернула голову. Комната была маленькая. Стол. Скамья. Стена из тёмных досок. В углу — тюк с соломой. Огонь в очаге. Никаких стеклянных окон — только ставни. Всё подтверждало услышанное.
Трактир. Дорога. XIII век. Неаполь остался там, где электричество убивает мгновенно.
Она вдохнула глубже. Внутри не было паники. Только расчёт.
— Как тебя зовут? — спросила она, глядя на служанку.
Та удивлённо моргнула.
— Лиза, госпожа.
Отлично.
— Лиза… — Адельхайд повторила имя медленно, будто пробуя его на вкус. — Я помню не всё. Удар… выбил часть мыслей. Но это пройдёт.
Ганс кивнул. Без вопросов. Он уже принял объяснение. Солдаты не любят лишних слов — им достаточно логичной причины.
— Доктор говорил, — сказал он спокойно, — после удара память может путаться. Но разум у вас ясный. Это видно.
Она едва заметно улыбнулась уголком губ.
Полезный человек.
— Далеко ли монастырь? — спросила она.
Лиза вздрогнула. Пальцы её на краю одеяла сжались.
— Два дня пути… госпожа.
Два дня.
Два дня — это вечность, если думать правильно.
Адельхайд опустила взгляд на свои руки. Тонкие запястья. Светлая кожа. Ногти короткие, ухоженные. Руки не работницы. Руки, которые привыкли держать книгу, а не лопату.
Хорошо. Значит легенда про библиотеку правдоподобна.
Она осторожно села. В голове качнулось, но мир не поплыл. Ганс шагнул ближе, готовый подхватить. Она заметила это и кивнула — благодарно, но без слабости.
— Я в порядке.
Он остановился. Уважение мелькнуло в глазах. Не явное — солдатское. Он отметил силу.
— Госпожа… — тихо сказала Лиза. — Вы так нас напугали. Вы упали… как будто вас толкнули.
Интересно.
Но не важно.
— Пол был скользкий, — спокойно ответила Адельхайд. — В дороге бывает.
Лиза закивала, словно именно такого ответа ждала.
Пауза повисла короткая. Адельхайд позволила ей повисеть. Молчание — инструмент. Люди сами начинают говорить, если их не перебивать.
Так и вышло.
— Госпожа… — Лиза замялась. — Простите… а вы помните… зачем мы едем?
Адельхайд подняла взгляд. Медленно. Внимательно. Служанка сглотнула.
— В монастырь, — сказала Адельхайд.
Лиза побледнела. Ганс нахмурился едва заметно.
— Помните… — выдохнула девушка.
— Помню достаточно, — мягко ответила Адельхайд.
Это была правда. Она помнила главное: ей нельзя туда.
Она опустила ноги на пол. Доски холодили ступни. Реальность закрепилась окончательно — холод всегда убеждает лучше слов.
— Помоги встать, Лиза.
Служанка подхватила её под локоть. Осторожно. Трепетно. Слишком трепетно. Значит прежняя госпожа была мягкой. Или слабой.
Полезно знать.
Она встала. Мир не качнулся. Отлично.
Ганс наблюдал молча. Его взгляд скользнул по её лицу, по осанке, по плечам. Проверял. Сравнивал с памятью. Она почувствовала это кожей, но виду не подала.
— Зеркало есть? — спросила она.
Лиза удивилась.
— Есть… маленькое.
Через мгновение ей подали кусок полированного металла в деревянной рамке. Отражение было мутным, но достаточно ясным.
Она увидела лицо.
Девушка. Юная. Лет девятнадцать. Русые волосы. Светлая кожа. Глаза — яркие, зелёные, почти изумрудные. Черты мягкие, аккуратные. Красоты громкой не было — была чистота линий. И в этих глазах сейчас стоял холодный взрослый разум.
Адельхайд медленно провела пальцами по щеке. Кожа была тёплой. Настоящей.
— Госпожа? — тихо спросила Лиза.
— Я думаю, — ответила она.
И это было самое опасное, что можно сказать.
Ганс чуть склонил голову.
— Мы подождём.
Она опустила зеркало.
— Сколько денег в сундуке? — спросила она спокойно.
Лиза моргнула.
— В… сундуке?
— Моём приданом.
Служанка перевела взгляд на Ганса. Тот ответил вместо неё:
— Достаточно, чтобы монастырь молился за вас сто лет.
Значит много.
Отлично.
Адельхайд медленно прошлась по комнате. Каждый шаг — аккуратный, будто она училась заново владеть телом. На самом деле она считала. Дистанции. Реакции. Возможности.
— Ганс, — сказала она.
— Да, госпожа.
— Ты служил моему отцу долго?
— С юности.
— Войну видел?
— Видел.
— Убивал?
Он не моргнул.
— Да.
Она кивнула. Именно такой человек ей и нужен.
— Тогда скажи честно. Если я поеду в монастырь — меня оттуда выпустят?
Он ответил сразу:
— Нет.
Лиза тихо ахнула.
Адельхайд повернулась к нему. Их взгляды встретились. Несколько секунд — тишина. Проверка против проверки.
— А если я туда не поеду? — спросила она.
Ганс медленно вдохнул.
— Тогда вас будут искать.
— Долго?
— Пока не найдут.
Она задумалась. Затем — чуть наклонила голову.
— А если монастырь будет получать то, что ему выгодно… он будет искать?
Ганс прищурился. Мысль дошла до него мгновенно.
— Если будет уверен, что получает больше… чем потерял — нет.
Лиза растерянно смотрела то на одного, то на другую.
— Госпожа… вы что…
Адельхайд мягко улыбнулась ей.
— Лиза. Скажи мне честно. Ты хочешь жить в монастыре?
Девушка побледнела.
— Я… я…
— Правду.
— Нет, госпожа… — прошептала она.
— А ты, Ганс?
— Меня туда не пустят. Я солдат.
— Значит, — спокойно сказала Адельхайд, — никто из нас туда не хочет.
Тишина.
Огонь треснул в очаге.
Ганс медленно выпрямился.
— Госпожа… вы предлагаете…
Она подняла руку. Лёгкий жест — остановить. Не приказ. Намёк.
— Я предлагаю подумать, — мягко сказала она. — Мы ведь не обязаны ехать туда сегодня.
Лиза смотрела на неё широко раскрытыми глазами. В них было что-то новое. Не страх. Надежда.
Ганс же смотрел иначе. В его взгляде появилось уважение. Не к госпоже. К игроку.
— Вам нужен план, — сказал он тихо.
Адельхайд улыбнулась.
— Уже есть.
Он чуть приподнял бровь.
Она посмотрела на дверь. Потом на окно. Потом снова на него.
— Но сначала, — сказала она спокойно, — мне нужно узнать всё, что вы знаете.
Она подошла ближе. Голос стал мягче, почти доверительный.
— Расскажите мне дорогу. Людей. Деньги. Кто видел нас. Кто знает, куда мы едем.
Лиза прижала ладони к груди. Ганс медленно кивнул.
И в этот момент он окончательно понял:
его госпожа после падения стала другой.
Не слабее.
Опаснее.
А Адельхайд подумала:
«Отлично. Первый союзник есть.»
И впервые за долгое время — за целую жизнь — ей стало по-настоящему интересно, что будет дальше.

Глава 2.

Глава 2

Дорога сначала была твёрдой — утоптанной, серой, будто её утрамбовали каменными ладонями. Потом она стала мягче, влажнее, колёса телег оставили в ней глубокие борозды, в которых стояла талая вода. Лошади ступали осторожно, копыта чавкали в грязи, и этот звук повторялся размеренно, словно сердце дороги билось под ними.
Адельхайд ехала молча.
Она не пыталась говорить — не потому что нечего было сказать. Наоборот. Слишком много всего было вокруг. Глаза ловили каждую мелочь, как будто мир разложился на тысячи деталей, и каждая требовала внимания.
Запахи здесь жили отдельно от вещей. В XXI веке запахи были фоном — кофе, духи, бензин. Здесь они были существами. Земля пахла тяжело, влажно, как перевёрнутый пласт глины. Где-то тянуло дымом — не от каминов, а от сырого хвороста. Ветер приносил запах навоза, и он не был неприятным — просто резким, честным. Лошадь под ней пахла теплом, кожей и сухим сеном.
Она поймала себя на том, что дышит осторожно, будто пробует воздух на вкус.
Слева тянулся редкий лес. Не густой, не сказочный — обычный, с голыми ветвями, на которых только-только начинали набухать почки. Ранняя весна. Земля ещё помнила зиму, но уже не хотела её держать. Между деревьями лежали серые пятна снега, рыхлого, умирающего.
Справа — поля. Неровные, разделённые канавами. На некоторых виднелись полосы вспаханной земли — тёмные, почти чёрные. Адельхайд наклонилась чуть вперёд, прищурилась.
Трёхполье, машинально подумала она. Значит, здесь уже знают севооборот. Не дикие земли. Люди думают.
— Госпожа? — осторожно позвал Ганс.
Она повернула голову.
— Да?
— Всё ли хорошо?
Она поняла: он не про дорогу. Он про неё. Про то, как она смотрит вокруг — слишком внимательно, слишком жадно.
Она чуть улыбнулась — устало, но спокойно.
— Я просто давно не путешествовала.
Ганс помолчал секунду, потом кивнул.
— Дорога лечит голову, — сказал он. — Особенно после удара.
Лиза тихонько посмотрела на неё сбоку, потом на Ганса, потом снова на неё. Пожала плечами, словно соглашаясь с объяснением.
Адельхайд отвела взгляд к горизонту. Хорошо. Пусть думают, что дело в падении.
Впереди дорога спускалась к низине. Там блеснула вода — тонкая лента, серебристая под серым небом.
— Река? — спросила она.
— Ручей, — ответил Ганс. — Весной полноводный. Летом — по колено.
Когда они подъехали ближе, она увидела: действительно ручей, но широкий, с быстрым течением. Вода была мутная, холодная на вид. Берега размыты, трава на них лежала приглаженная, словно её пригнули тяжёлой рукой.
Через ручей лежал мост — деревянный, узкий. Доски потемнели от влаги и времени. Лошади ступали по нему осторожно; под копытами скрипело, и звук отдавался в животе тревогой.
Адельхайд посмотрела вниз. Вода текла быстро, унося ветки, клочья травы, пену. Холод подступил к коже, хотя она сидела в седле.
Она вдруг отчётливо поняла: если упасть туда — никто не спасёт. Ни врачей, ни скорой, ни страховки. Только холод и течение.
Пальцы сами сильнее сжали поводья.
— Госпожа? — снова тихо сказала Лиза.
— Всё хорошо, — ответила Адельхайд и чуть выпрямилась.
Они съехали с моста. Дорога снова пошла вверх.
Через некоторое время лес стал гуще, потом снова редел. Ветви скрипели на ветру. Где-то стукнул дятел. Звук был чёткий, сухой, как удары молотка.
Адельхайд слушала — и вдруг поймала себя на мысли, что в этом мире нет ни одного искусственного звука. Ни моторов, ни сигналов, ни гула электричества. Только дерево, вода, ветер, птицы, копыта.
Тишина здесь была не пустотой. Она была тканью.
— Ганс, — сказала она после долгого молчания.
— Да, госпожа.
— Та деревня… Ротенфельд. Большая?
— Нет. Бедная.
Он сказал это спокойно, без стыда.
— Люди там… — она чуть повернула голову, — какие?
Он подумал.
— Упрямые. Работящие. И недоверчивые к чужим.
— Это правильно, — сказала она.
Он посмотрел на неё коротко — будто проверил, понимает ли она смысл своих слов. Убедился. Кивнул.
Они ехали ещё около часа. Небо посветлело, но солнца не было — только ровный холодный свет. Ветер усилился, принёс запах сырой древесины и далёкого дыма.
И вдруг дорога вывела их на место, где воздух изменился.
Он стал пустым.
Сначала Адельхайд не поняла почему. Потом увидела.
Дома.
Вернее — то, что от них осталось.
Слева от дороги стояли избы. Покосившиеся. Крыши провалены. Двери перекошены. Окна — тёмные провалы без ставен. Одна стена у дома лежала на земле, как будто её толкнули плечом.
Ни дыма. Ни собак. Ни людей.
Только ветер.
Лошадь под ней фыркнула и нервно переступила ногами.
— Что это? — тихо спросила она.
— Деревня была, — ответил Ганс. — Люди умерли. Кто от болезни, кто от голода. Остальные ушли.
Она смотрела.
Трава росла прямо через полы домов. Доски почернели, словно обуглились временем. На одном крыльце лежала перевёрнутая деревянная миска, заросшая мхом. На другом — детская обувка, одна, маленькая, высохшая до жёсткости.
Адельхайд не моргала.
Вот оно, подумала она. Настоящее Средневековье. Не картинки. Не реконструкция. А мир, где деревня может просто исчезнуть — и никто не удивится.
Лиза перекрестилась.
— Господи помилуй…
Ганс не смотрел по сторонам. Он смотрел вперёд.
— Не задерживаемся, — сказал он.
Адельхайд медленно кивнула. Но взгляд её ещё секунду задержался на разваленном доме, где крыша обвалилась внутрь, словно грудная клетка.
Она ничего не сказала. Только повернула голову обратно к дороге.
Через четверть часа показались первые живые дома.
Ротенфельд.
Он возник не сразу — сначала дым. Тонкая струйка, потом ещё одна. Потом лай собаки. Потом детский голос. И только после этого — сами дома.
Деревня лежала в низине у изгиба ручья. Домов было немного — два десятка, может чуть больше. Стояли они не ровно, а как придётся, словно каждый ставил свой там, где нашёл место.
Крыши соломенные, местами почерневшие от старости. Стены из бруса, щели между брёвнами забиты мхом. Двери низкие — взрослому мужчине нужно было бы наклоняться.
Дворы без заборов, только редкие плетни. Куриц было больше, чем людей.
Запах здесь был гуще — дым, навоз, кислая капуста, сырость одежды.
Адельхайд смотрела не скрывая интереса. Глаза её скользили от детали к детали, как у врача, осматривающего пациента.
Ганс подъехал ближе к крайнему дому.
— Здесь.
Из дома вышел мужчина лет сорока — коренастый, с широкими плечами, борода клочками, руки в земле. Он остановился, прищурился.
Потом лицо его изменилось.
— Ганс?!
— Он самый, — спокойно ответил Ганс.
Мужчина подошёл ближе, хлопнул его по плечу. Потом увидел Адельхайд — и сразу выпрямился. Спина стала прямой, взгляд — осторожный.
— Госпожа?
Адельхайд кивнула легко, без высокомерия.
— Добрый день.
Он поклонился неловко, будто давно этого не делал.
— Дом скромный… но крыша держит, — сказал он.
— Крыша — главное, — ответила она.
Он посмотрел на неё внимательнее. Не с любопытством — с оценкой. Потом кивнул, будто принял решение.
— Заходите.
Внутри было тепло. Не жарко — именно тепло. Воздух густой, пах дымом, варёной репой и шерстью.
Комната одна. Стол грубый, лавки, сундук, печь в углу — глиняная, белёная, с чёрным отверстием топки. Над печью — настил из досок. На нём лежали дети — двое мальчишек и девочка, завернувшись в овечьи шкуры. Они смотрели на гостей огромными глазами.
Пол — земляной, утрамбованный. У стены висели пучки трав, связки лука, старый плащ.
Адельхайд остановилась на пороге.
Её не оттолкнуло. Но внутри что-то тихо перевернулось.
Вот так люди живут, подумала она. Каждый день. Не как бедность — как норма.
Женщина у печи повернулась. Худое лицо, руки в муке, глаза усталые, но живые.
— Ганс… — сказала она. — Ты вернулся?
— На ночь, Марта.
Она кивнула, вытерла руки о передник.
— Места мало. Но сено есть.
— Сено — роскошь, — спокойно сказала Адельхайд.
Марта посмотрела на неё. Взгляд был быстрый, цепкий. Женщина понимала людей. Через секунду уголок её губ чуть поднялся.
— Тогда вам будет хорошо.
К вечеру на полу разложили сено. Поверх — старое покрывало. Адельхайд села, провела ладонью по сухим стеблям. Пахло летом, солнцем, полем. Но мысль мелькнула мгновенно: горючее. Одна искра — и всё вспыхнет.
Она подняла взгляд на печь. Огонь внутри потрескивал, красные угли дышали жаром.
Опасно.
Но она ничего не сказала. Только запомнила.
Дети на печи шептались. Лиза устроилась рядом, усталая, но счастливая — будто попала в безопасную гавань. Ганс сидел у стены, спиной к брёвнам, как солдат на привале.
За окном шумел ручей.
Адельхайд легла на сено. Потолок был низкий, балки тёмные, шероховатые. Она смотрела на них и думала.
Мир был чужой. Грубый. Настоящий.
Но в этом мире были земля, вода, люди… и возможности.
Она медленно закрыла глаза.
И последняя мысль перед сном была спокойной, почти деловой:
Если завтра на торге землю не купят сразу — цену снизят. А если разделят владения… тогда шанс появится.
Главное — чтобы всё не ушло одному хозяину.
И впервые за этот день её губы едва заметно тронула тень улыбки.

Глава 3.

Глава 3.

Ярмарочный день
Дорога к городку шла вдоль ручья недолго, но успела вымотать так, как умеют выматывать только ранние весенние дороги: вроде бы ехать всего ничего, а ты всё время держишься в напряжении — из-за грязи, из-за холодного ветра, из-за того, как лошадь то и дело ищет твёрдое место под копытом и не находит.
Адельхайд ехала чуть позади Ганса. Лиза — рядом, послушно, как ей велели: взгляд вниз, руки на поводьях, губы сжаты. Только иногда она украдкой бросала быстрый взгляд на Адельхайд — будто проверяла, не исчезла ли госпожа снова.
Адельхайд не исчезала. Она смотрела.
Вдоль дороги попадались редкие повозки — тяжёлые, медленные, с деревянными колёсами, которые скрипели так, что зубы сводило от этого звука. Мужчины в грубых плащах, женщины с корзинами, подростки, которые шагали рядом, придерживая козу на верёвке. Все двигались в одну сторону — к городку.
Ткань жизни здесь была простой и шершавой. Она цепляла взгляд: грязь на подолах, пятна на рукавах, потрескавшиеся ладони, торчащие из рукавов, как корни. Но даже в этой бедности люди держали себя так, словно знали цену каждому шагу. Никто не бежал. Никто не суетился зря.
Адельхайд ловила детали и складывала их в голове, как складывают карточки в архиве.
Вот мужчина с бочонком за спиной — значит, несёт пиво или масло. Вот мальчишка с пучком сухих трав — лекарственные или приправы. Вот женщина с замотанной в ткань глиняной посудой — значит, рынок и для горшков. И вот — монах на осле, не старый, но уже уверенный в своей важности: подбородок поднят, губы сжаты, на людей почти не смотрит. Люди, впрочем, на него смотрят.
Когда монах поравнялся с ними, Ганс слегка повернул голову, будто проверял, не узнаёт ли кто госпожу. Адельхайд опустила ресницы — и сделала вид, что ей зябко: подтянула воротник плаща, плечи чуть сжала, как девушка, которая устала и хочет скорее к теплу. Это было правдой наполовину, но правда здесь работала лучше всякой лжи.
Ганс подождал, пока монах проедет вперёд, и только тогда тихо сказал:
— Не смотрите на него долго.
— Почему? — так же тихо спросила Адельхайд.
— Монахи любят вопросы. А вопросы любят ответы.
Она кивнула. Ответ был простым, но точным.
Дорога поднялась на небольшой холм — и городок открылся, как открывают ладонь.
Он был не красивым — не тем красивым, что показывают на открытках. Он был функциональным. Каменная церковь на пригорке, вокруг неё — дома плотнее, крыши черепичные у богатых, соломенные у бедных. Дальше — деревянная ограда с воротами, не слишком высокими, но крепкими. Башен не было, только пара сторожевых площадок, где дежурили двое мужчин с копьями.
Дым стоял над городком ровным слоем. Запах доносился ещё до ворот: жареный лук, горячая смола, мокрая шерсть, конский пот, кислое пиво. Под этим — сладковатый дух выпечки, и он почему-то сразу напомнил Адельхайд кухню матери, когда та ещё была сильной и могла печь по воскресеньям.
Адельхайд едва заметно вдохнула глубже и почувствовала, как в груди что-то сжалось. Она не позволила себе задержаться на этом. Здесь слабость — роскошь.
У ворот толпились повозки. Люди ругались, переговаривались, спорили о том, кто первым проедет. Один мужчина, краснолицый, с кривым носом, пытался протиснуть телегу, и колёса буксовали. Лошадь фыркала, мотала головой, из ноздрей вылетал пар.
— Давай, дурная! — рявкнул мужчина и замахнулся.
Адельхайд увидела это и почувствовала, как у неё напряглась челюсть. Она ничего не сказала. Только отвела взгляд чуть в сторону — и заметила, как Ганс смотрит на неё краем глаза. Он увидел её реакцию.
Она чуть расслабила лицо, сделала вдох. Потом — слегка наклонила голову, будто ей просто неприятен шум.
Ганс отвернулся первым. Принял. Запомнил.
У ворот стоял сборщик — не стражник, а человек с дощечкой и мешочком на поясе. Он смотрел на въезжающих так, как смотрят на деньги: без эмоций, но внимательно. Когда подошла их очередь, он вытянул руку.
— Кто? Откуда? С товаром?
Ганс ответил спокойно:
— Мы к людям. Ночлег. Без товара.
Сборщик перевёл взгляд на Адельхайд. Она держалась ровно: подбородок чуть выше, взгляд не наглый, но прямой. Важная деталь — она не смотрела ему в глаза слишком долго. Благородная девушка могла смотреть, но не должна была «меряться». Она дала ему понять: она выше, но не ищет драки.
Сборщик заметил ткань плаща, мех, сапоги. Его взгляд чуть дрогнул.
— Пошлина — за лошадей, — сказал он быстрее и мягче.
Ганс достал монеты. Металл звякнул. Сборщик сунул деньги в мешочек, не считая при них, но вес проверил пальцами — привычно.
— Проезжайте.
Они въехали.
Внутри городок сразу стал тесным. Дома стояли близко, улица была узкая, грязная. Вода стекала по канаве посередине, смешанная с навозом и мусором. Слева висели вывески: деревянный сапог — сапожник, кусок железа — кузнец, бочонок — пивоварня. У одной двери сидела женщина и чистила рыбу прямо на коленях. Чешуя блестела в грязи, пахло рекой и ножом.
Адельхайд смотрела и ловила ощущение: всё делается на виду. Ничего не прячут. Чистота здесь не была ценностью — ценностью была работа.
Дети бегали между ног людей, ловко уворачиваясь от копыт. Один мальчишка, грязный, с красным носом, подбежал к ним почти вплотную и посмотрел на Адельхайд с любопытством, как смотрят на редкую птицу. Адельхайд не улыбнулась — только чуть подняла бровь. Мальчишка тут же отскочил, но не испугался — просто понял границу.
Лиза прижалась ближе к Адельхайд, и та это почувствовала.
— Держись ровно, — сказала она тихо, не оборачиваясь. — Не бойся. Ты никому не должна объясняться.
— Да, госпожа, — прошептала Лиза.
Ганс вёл их к трактиру — не к тому, где они были вчера, а к большему, городскому. У этого трактира было широкое крыльцо и вывеска с нарисованным оленем. Внутри пахло пивом, горячим мясом и мокрой одеждой. В зале было шумно. Мужчины сидели за длинными столами, ели руками, смеялись. Женщина-хозяйка — крупная, с тугим пучком волос — стояла у стойки и разливала напитки.
Когда они вошли, шум не стих. Но несколько взглядов скользнули по Адельхайд и задержались. Она почувствовала эти взгляды на коже. В XXI веке она привыкла к чужому вниманию — в клинике на неё смотрели иначе, там был страх, раздражение, ожидание. Здесь взгляды были проще: «кто такая», «сколько стоит», «можно ли тронуть». Ей это не понравилось, но лицо осталось ровным.
Ганс подошёл к хозяйке и сказал несколько слов. Та взглянула на Адельхайд, оценила мех, осанку, чистоту одежды, и тут же переменила тон.
— Комната есть, — сказала она, вытирая руки о передник. — Маленькая. Не для госпожи, конечно… но теплее, чем в зале. За серебро.
Ганс достал монету.
— За медь, — спокойно сказал он.
Хозяйка прищурилась. Потом посмотрела на Адельхайд снова — и, видимо, решила, что лучше взять медь, чем лишние вопросы.
— Ладно. Но без шума. У меня люди отдыхают.
— Мы тихие, — сказал Ганс.
Их провели в комнатку наверху. Лестница скрипела, перила были липкими от времени и чужих рук. Комната оказалась тесной: одна кровать, лавка, маленький стол, окно со ставнями. У стены — кувшин с водой и миска. Запах здесь был смесью дыма, старого дерева и чего-то кислого, будто когда-то тут пролили пиво и не отмыли.
Лиза сразу начала поправлять покрывало на кровати — привычка служанки: сделать хоть что-то, чтобы пространство стало менее страшным.
Адельхайд остановилась у окна. Приоткрыла ставню на пальцы. Снаружи слышался рынок: голоса, смех, крики торговцев.
Она повернула голову к Гансу.
— Ты говорил: торг с колоколами. Где это?
— На площади у ратуши, — ответил он. — Там и ярмарка. И торги земли — там же, у писаря.
— У писаря… — повторила она тихо, будто пробуя слово.
Писарь. Значит, бумаги. Значит, договоры. Значит, можно закрепиться законно, если правильно сыграть.
Это успокоило её на вдох. Совсем чуть-чуть.
— Мы пойдём туда? — спросила Лиза робко.
Адельхайд посмотрела на служанку.
Лиза была бледная от дороги, губы пересохли, но глаза горели любопытством. Ей хотелось увидеть город. Она держалась, но в ней было всё ещё много девочки.
— Пойдём, — сказала Адельхайд. — Но ты рядом со мной. И не тянешься руками к товарам. Смотри глазами.
Лиза кивнула так быстро, что прядь волос выбилась из-под платка.
Ганс пошёл с ними. Он держался чуть позади и сбоку — так, чтобы видеть всех, но не выглядеть охранником слишком явно.
На площади было тесно. Люди стояли рядами, повозки припарковали у края. Лотки с тканями, с ножами, с деревянной посудой, с сушёной рыбой, с солью. От соли пахло морем — и Адельхайд поймала этот запах, как нитку, связывающую её с прежней жизнью. Неаполь. Она отрезала мысль быстро.
Тут же — мясник. На крюках висели туши. Кровь стекала в ведро. Над этим кружили мухи, хотя холод ещё держался. Рядом женщина продавала тёплый хлеб. Запах был такой, что у Адельхайд на секунду слюнки собрались во рту.
Она купила лепёшку. Не потому что голодна — потому что нужно держать лицо: благородная дама, которая путешествует, должна есть. И потому что хлеб здесь — не просто еда, хлеб — валюта доверия.
Она отломила кусок, дала Лизе.
— Ешь.
Лиза замотала головой.
— Госпожа…
— Ешь, — повторила Адельхайд спокойно, без давления.
Лиза взяла кусок, прижала к губам. Глаза её чуть смягчились — от тепла хлеба.
Ганс не ел. Он только смотрел.
На площади у ратуши стоял помост. На помосте — мужчина в тёмной одежде, с цепочкой на шее. Рядом — стол, а за столом — писарь: худой, в капюшоне, с пером. Перед ним — доска и свитки. Он писал быстро, не поднимая глаз, как человек, который знает: его работа важнее чужих лиц.
— Вот, — сказал Ганс. — Здесь.
Адельхайд внимательно осмотрела людей вокруг. Богатых было видно сразу: чистая ткань, мех, уверенность в движениях. Один мужчина — в хорошем плаще, с серебряной пряжкой — стоял в стороне и говорил с другим, пожилым, в шапке. Они не смотрели на товары. Они смотрели на людей. Считали.
Адельхайд почувствовала, как внутри напряглось что-то холодное: если такие придут за землёй, она проиграет. Не потому что она глупее — потому что у неё меньше ресурса.
Она не позволила себе испугаться. Она просто отметила.
— Кто продаёт землю? — спросила она у Ганса тихо, будто между прочим.
Ганс наклонился ближе.
— Барон фон Линден. Умер зимой. Наследников нет. Дальний родич судится. Пока судятся — императорские люди велели распродать часть владений, чтобы покрыть долги и оплатить охрану. Земли не самые лучшие, но есть лес, есть вода, есть пашня.
— И есть деревни, — сказала Адельхайд, словно уточняла.
— Есть, — кивнул Ганс. — Две деревни при поместье. И ещё одна была… — он запнулся и бросил взгляд на Лизу, будто не хотел пугать. — Была. Пустая.
Адельхайд кивнула. Она уже видела пустую деревню. Она знала, что это значит.
— Торги начинаются завтра? — спросила она.
— Завтра утром. Сегодня только объявляют правила и принимают имена тех, кто хочет торговаться.
— А если завтра не купят? — она задала вопрос мягко, как будто просто интересуется порядком.
Ганс чуть приподнял бровь. Он смотрел на неё с тем самым вниманием, которое появилось после её «падения». Он не понимал, откуда в ней такая деловая точность. Но ему нравилось, что она задаёт правильные вопросы.
— Если завтра не купят всё сразу, — сказал он тихо, — то на второй день могут разделить. Так делают, если богатых нет. Замок отдельно, земля отдельно. Деревни — отдельно. Тогда цена ниже, и мелкие люди могут взять кусок.
Адельхайд ощутила, как внутри неё чуть-чуть отпускает. Не радость — маленький шанс.
— На третий день? — спросила она.
— Если не продадут, — пожал плечами Ганс. — Тогда снова торг. Но обычно на второй день всё расходится.
Она кивнула.
Лиза, которая слушала и делала вид, что не слушает, тихо спросила:
— Госпожа… мы… мы будем торговаться?
Адельхайд посмотрела на неё.
Лиза стояла, сжимая край плаща, и на лице у неё было выражение, в котором смешались страх и надежда. Щёки чуть впали, глаза блестели от ветра, губы приоткрыты.
Адельхайд не стала говорить «да» или «нет» прямо.
— Мы будем смотреть, — сказала она. — И думать.
Лиза кивнула. Она понимала: госпожа не обещает, потому что обещания здесь — опасны.
К помосту вышел человек в плаще, с голосом, который привык перекрывать площадь. Он начал объявлять условия. Говорил быстро, с привычными формулами: кто имеет право торговаться, кто должен внести залог, как записывают имена. Люди слушали не все — кто-то ругался, кто-то смеялся. Но те, кто хотел землю, стояли ближе и молчали.
Адельхайд слушала внимательно. Она ловила слова, как ловят медицинские термины на чужом языке: не все понятны, но смысл складывается. Залог. Свидетели. Писарь. Печать. Всё крутилось вокруг одной мысли: бумага здесь решает. Не полностью — но решает.
Она повернулась к Гансу.
— Тебя здесь знают?
— Немного. Я не городский.
— Но ты сможешь говорить с людьми?
— Смогу.
— Хорошо, — сказала она. — Тогда завтра ты говоришь. Я — слушаю. Я вмешаюсь, если нужно.
Ганс медленно кивнул. Это было правильно. Благородная девушка не должна спорить с мужиками на площади. Она должна быть как тень — заметная, но не громкая.
Они провели на площади ещё некоторое время. Адельхайд заставила себя смотреть не только на помост, но и вокруг: кто с кем говорит, кто кому кивает, кто стоит в стороне и молчит. Она отмечала пары, жесты, то, как один мужчина наклоняется к другому и говорит что-то в ухо, как другой отвечает коротким движением губ.
В какой-то момент она заметила мужчину в тёмном плаще, который стоял чуть в стороне от толпы. Он не выглядел ни богачом, ни бедняком. Одежда чистая, но без украшений. Лицо спокойное, взгляд холодный, оценивающий. Он смотрел не на помост — на людей. И время от времени его взгляд задерживался на Адельхайд на долю секунды дольше, чем нужно.
У неё внутри поднялось напряжение, тонкое, как нить.
Она не отвела глаза резко. Она просто повернула голову, будто смотрит на другой лоток, и одновременно подтянула воротник плаща — жест, который мог означать «холодно», но мог означать «я закрываюсь».
Ганс заметил её движение.
— Что? — спросил он негромко.
— Ничего, — ответила Адельхайд спокойно. — Просто люди.
Ганс взглянул туда, куда она смотрела, но мужчина уже исчез в толпе. Ганс нахмурился, но промолчал.
Адельхайд тоже промолчала. Она ещё не знала, кто это. Возможно, никто. Возможно — кто-то, кому стоит уделить внимание позже. Сейчас ей не нужны лишние враги. Ей нужны факты.
К вечеру они вернулись в трактир. Комната наверху встретила их тем же запахом и теснотой, но после площади она казалась почти укрытием.
Хозяйка принесла миску похлёбки — густой, с репой и кусками мяса, которые были больше похожи на жилы. Адельхайд ела медленно, аккуратно. Лиза ела жадно, но старалась не показывать этого. Ганс ел быстро, без эмоций.
Когда Лиза вышла вниз за водой, Адельхайд сказала Гансу тихо:
— Завтра ты узнаешь, кто из богатых будет торговаться. Просто послушай разговоры. Не спрашивай прямо.
— Понял.
— И ещё, — добавила она. — Узнай, можно ли купить не всё, а часть. Если разделят.
Ганс посмотрел на неё, прищурился.
— Вы надеетесь на второй день?
Она не улыбнулась. Только чуть наклонила голову.
— Я надеюсь на то, что выгодно нам.
Ганс кивнул. В его глазах мелькнуло одобрение.
Позже, когда Лиза вернулась и легла на лавку, Адельхайд устроилась на кровати у стены. Матрас был тонкий, набитый соломой. Солома шуршала под спиной. Она закрыла глаза, но сон не шёл.
Она думала о пустой деревне, которую видела. О доме Марты. О детях на печи. О том, как легко здесь всё может сгореть — дом, жизнь, надежда.
Мысли шли не в сторону «я всё исправлю», а в сторону «что можно сделать без риска».
Она представила печь в доме Марты и то, как сено лежит слишком близко. Представила, как можно убрать сено дальше, сделать простой настил из досок, поднять его от пола, чтобы не тянуло сыростью. Представила, как можно закрыть щели мхом и глиной плотнее — это здесь уже делают, просто не всегда хватает времени. Представила, как можно сделать простую полку, чтобы еда не лежала на полу.
Мелочи. Не революции.
И вдруг она ощутила — впервые с момента пробуждения в трактире — не только страх и расчёт, но и странную, тихую злость. Не на людей, не на эпоху. На бессмысленность страдания, которое можно уменьшить.
Она открыла глаза. В темноте слышалось, как внизу смеются мужчины, как кто-то ругается, как скрипит лавка.
Адельхайд повернула голову к Лизе. Та спала, прижав ладони к груди, лицо её было спокойным впервые за долгое время.
Адельхайд снова закрыла глаза и подумала, как человек XXI века, но без слов «я знаю лучше». Просто как человек, который привык искать выход:
Если завтра землю купят богачи — мы уйдём.
Если не купят — мы попробуем.
А если разделят на части — шанс станет реальным.
Перед самым сном она вспомнила мужчину в тёмном плаще на площади и то, как его взгляд задержался на ней.
Она не позволила себе испугаться.
Она только отметила — как отмечают симптом, который может оказаться важным.
И когда наконец сон пришёл, он был коротким и напряжённым, как ожидание перед операцией: завтра утром будет первый настоящий шаг. Не слова. Не планы. Торг. Бумага. Цена. Люди, которые считают.
И она должна будет выглядеть так, будто всё это — для неё привычно. Хотя внутри у неё всё ещё был тот холодный, новый страх: здесь не дают второго шанса тем, кто ошибся.

Глава 4

Глава 4.

День торгов
Утро началось с колокола.
Звук был не громкий — не тот праздничный звон, что катится по площади волнами, а короткий, деловой, как удар по столу. Он прошёл через стены трактира, через лестницу, через сон — и лёг прямо в грудь.
Адельхайд открыла глаза сразу.
Комната ещё была полутёмной. Сквозь ставню просачивалась узкая полоска серого света. Внизу уже двигались — слышались шаги, стук кружек, приглушённые голоса. Мир вставал рано, потому что не мог позволить себе лениться.
Она лежала неподвижно несколько секунд, давая телу проснуться. Солома в матрасе тихо хрустнула под плечом. Воздух был прохладный, пах древесиной, вчерашним дымом и чуть-чуть — кислым пивом, въевшимся в доски.
Она медленно села.
Лиза ещё спала на лавке, свернувшись клубком, поджав ноги. Волосы выбились из-под платка, щёка прижалась к рукаву. Лицо во сне было совсем детским.
Ганс уже не спал. Он сидел у двери, как вчера, спиной к стене, руки на коленях. Увидев, что госпожа проснулась, он слегка склонил голову.
— Пора, — сказал он негромко.
Она кивнула.
Пока Лиза приводила себя в порядок, Адельхайд подошла к окну и приоткрыла ставню. Городок был уже на ногах. На площади собирались люди. Повозки становились рядами. Из трубы пекарни валил густой белый дым. Ветер тянул запах хлеба, и от него хотелось вдохнуть глубже.
Сегодня решается многое, подумала она спокойно.
Не всё. Но многое.
Она закрыла ставню и повернулась.
— Идём.
Площадь утром выглядела иначе, чем вчера. Вчера — шумная, беспорядочная. Сегодня — собранная. Люди стояли ближе к помосту, говорили меньше. Даже те, кто пришёл просто посмотреть, держались тише — как в церкви перед службой.
На столе перед писарем лежали свитки. Писарь уже сидел, перо в руке, лицо сосредоточенное. Рядом стоял человек в тёмном плаще — тот самый, что объявлял правила вчера. Он говорил с двумя мужчинами в хорошей одежде. Те слушали внимательно, не перебивая.
Адельхайд остановилась на краю толпы. Ганс встал рядом. Лиза — чуть позади.
Она смотрела.
Наблюдать — безопаснее, чем действовать. Наблюдать — значит собирать карту.
Первым делом она отметила, кто стоит ближе всех к столу. Трое. Один — толстый купец с кольцами на пальцах. Второй — сухой человек с острым носом и глазами, которые всё время щурились. Третий — мужчина лет тридцати пяти, высокий, светловолосый, в тёмном плаще без украшений.
Он стоял спокойно. Руки за спиной. Лицо неподвижное.
И смотрел на людей так, как смотрят на цифры.
Адельхайд узнала его сразу — это был тот самый мужчина со вчерашней площади.
Он не заметил её взгляда. Или сделал вид.
Колокол ударил второй раз.
Человек в тёмном плаще шагнул вперёд.
— По воле императорской канцелярии, — произнёс он ровно, — начинается торг владений покойного барона фон Линдена.
Голос его был негромкий, но его слышали все. Он не повышал тон — он просто говорил так, что звук шёл прямо.
Адельхайд почувствовала лёгкое напряжение в плечах. Она не нервничала — она настраивалась.
Писарь развернул первый свиток.
— Замок с прилежащими постройками, лесом и полями… — начал он читать.
Купец шагнул ближе.
— Сколько начальная цена?
Писарь назвал сумму.
Толпа тихо загудела.
Адельхайд не знала точного значения монет, но она видела реакцию людей. Это было дорого. Очень дорого. Купец нахмурился. Сухой человек тоже. Светловолосый мужчина не изменился.
Торг начался.
Суммы называли быстро. Голоса звучали коротко, без лишних слов. Люди не торговались как на базаре — они бросали цифры, как камни.
Адельхайд слушала и считала про себя. Она не знала курса этих денег — но знала принцип: если ставки растут резко, значит вещь ценная. Если замедляются — значит предел близко.
Когда торг остановился, замок ушёл.
Его купил светловолосый.
Он не радовался. Не улыбался. Он просто кивнул писарю, будто подтвердил уже принятое решение.
Адельхайд почувствовала, как внутри неё тихо щёлкнуло.
Вот он. Тот, кто будет рядом.
Она отвела взгляд первой.
После замка начались земли.
Поля. Луга. Лес.
Цены были ниже. Голоса — громче. Купцы оживились. Один мужчина даже засмеялся, когда перебил другого на пару монет.
Адельхайд стояла неподвижно.
Она не делала ни шага вперёд.
Она ждала.
Прошло время — сколько именно, она не считала. Люди уставали. Торг замедлялся. Несколько участков купили быстро. Несколько — никто не взял.
Наконец писарь развернул новый свиток.
— Две деревни при южной границе владений. Земля пашенная, часть запущена. Один пруд. Лесополоса.
Никто не вышел сразу.
Пауза.
Купец покрутил кольцо на пальце.
— Слишком далеко, — сказал он.
Сухой человек пожал плечами.
— Людей нет.
Тишина стала чуть гуще.
Адельхайд шагнула вперёд.
Ганс едва заметно повернул голову, но не остановил её.
Она подошла ровно настолько, чтобы писарь мог её увидеть, но не настолько близко, чтобы оказаться в центре толпы.
— Сколько? — спросила она спокойно.
Несколько голов повернулись.
Писарь назвал сумму.
Она выдержала паузу. Не сразу. Будто считает. Будто сомневается. Потом сказала:
— Я возьму.
Толпа загудела громче.
Кто-то усмехнулся.
— Госпожа берёт пустошь? — пробормотал мужчина рядом.
Она не ответила.
Писарь поднял глаза.
— Имя.
Она произнесла его ровно:
— Адельхайд фон Фалькенрат.
Перо остановилось на долю секунды. Потом заскрипело по пергаменту.
— Залог, — сказал писарь.
Ганс шагнул вперёд, положил на стол мешочек. Металл звякнул глухо.
Писарь пересчитал быстро. Кивнул.
— Записано.
Всё.
Никакой музыки. Никакого объявления.
Просто — записано.
Адельхайд отошла в сторону так же спокойно, как подошла. Сердце билось быстрее, но лицо оставалось ровным.
Лиза смотрела на неё широко раскрытыми глазами, губы приоткрыты. Она ничего не сказала — только прижала руки к груди.
Ганс произнёс тихо:
— Теперь вы хозяйка земли.
Адельхайд посмотрела вперёд, на помост, где уже читали следующий лот.
— Нет, — ответила она негромко. — Теперь у нас есть работа.
Позже, когда торг закончился и люди начали расходиться, она остановилась у края площади. В голове было удивительно тихо. Не радость. Не страх. Тишина перед расчётом.
Ганс стоял рядом.
— Госпожа… — сказал он.
Она повернулась.
Он смотрел на неё иначе, чем вчера. В его взгляде не было больше сомнения. Только уважение — и осторожность, как перед командиром, которого ещё не знаешь до конца.
— Вы знали, что никто не купит, — сказал он.
— Я надеялась, — ответила она.
Он кивнул.
Лиза всё ещё молчала. Потом вдруг выдохнула:
— У нас… есть земля?
Адельхайд посмотрела на неё.
— Есть.
Лиза улыбнулась — сначала робко, потом шире. В глазах её мелькнули слёзы.
— Госпожа… значит… мы не поедем дальше?
Адельхайд перевела взгляд туда, где за домами начинались дороги.
— Поедем, — сказала она мягко. — Но уже к себе.
И только теперь — впервые с момента пробуждения в этом мире — она позволила себе маленькое чувство. Не радость. Не торжество.
Уверенность.
Тихую. Как шаг по твёрдой земле.

Глава 5.

Глава 5.

Земля, которая отвечает
Утро в трактире началось не с колокола — с запаха.
Адельхайд проснулась от того, что воздух изменился. Ночью он был тяжёлым, тёплым, пахнул дымом и людьми. Сейчас в него вмешался другой запах — свежий, холодный, влажный. Так пахнет утренняя земля, когда ночь отпускает её из своих рук.
Она открыла глаза.
Свет лежал на потолочных балках узкой полосой. Не яркий — рассеянный, весенний. Где-то за окном прокричал петух, и сразу вслед ему отозвался другой, дальше. Снизу доносились шаги и звон посуды. Мир вставал на работу.
Она села медленно, не делая резких движений. Тело уже привыкало к этому времени, к этим звукам, к этой жизни. Плечи не ныли так, как в первый день. Спина отзывалась терпимо.
Лиза спала, свернувшись, но уже не так напряжённо, как раньше. Лицо её стало мягче — сон здесь лечил быстрее, чем лекарства.
Ганс сидел на том же месте, где и вчера. Он не спал. На нём была та же одежда: тёмный шерстяной дублет без украшений, кожаный пояс, сапоги с потертыми носами. Но Адельхайд теперь видела детали — шов на рукаве заштопан аккуратно, ремень смазан жиром, чтобы не трескался, нож наточен до тонкой линии света на лезвии. Человек, который умеет ухаживать за вещами, редко бывает небрежным в делах.
Он поднял взгляд.
— Утро.
— Утро, — ответила она тихо.
Она поднялась, поправила платье. Ткань была простая, но чистая — серо-голубая, с узкими рукавами и скромным вырезом. Волосы она собрала сама, без зеркала, на ощупь. Пальцы действовали уверенно — тело помнило жесты прежней хозяйки этого лица.
Она подошла к окну и приоткрыла ставню.
Городок уже шумел. На площади снова стояли люди, но теперь меньше — те, кто остался на второй день торгов. Воздух был прохладный, но не зимний. С крыш капала вода. Сосульки на карнизах таяли и падали в грязь с тихим звуком.
Весна.
Настоящая.
Она вдохнула глубже. Запах мокрого дерева, дыма и талой воды лёг на язык как вкус. Этот мир был грубым, но честным. Здесь всё пахло тем, чем было.
— Сегодня второй торг, — сказал Ганс.
Она кивнула.
— Да.
Он немного помолчал, потом добавил:
— Вчера многие уехали. Сегодня придут те, кто надеется на дешёвое.
— Значит, сегодня говорят честнее, — сказала она.
Он посмотрел на неё внимательно.
— Почему?
— Потому что богатые торгуются громко, — ответила она спокойно. — А те, у кого мало денег, торгуются осторожно. И слушают больше.
Ганс чуть наклонил голову. Он не спорил. Он запоминал.
Площадь была тише, чем вчера. Воздух казался шире. Людей стало меньше, но лица — внимательнее. Те, кто остался, пришли не смотреть.
Адельхайд стояла у края, как и прежде. Она не стремилась к центру. Центр сам придёт, если нужно.
Она наблюдала.
Сегодня на помосте был тот же человек-глашатай — имя его вчера произносили, и она запомнила.
Рудольф.
Голос у него был такой же ровный, движения такие же точные. Человек, который привык, что его слушают.
Рядом с ним стоял писарь — Маттиас. Она тоже запомнила. Узкое лицо, тёмные круги под глазами, пальцы в чернилах. Люди вроде него держат мир на бумаге.
Адельхайд отметила: имена — это якоря. Без имён мир расплывается. С именами — становится картой.
Толпа шевельнулась.
И тогда она увидела его.
Светловолосый мужчина стоял немного в стороне от помоста, как вчера. Высокий — выше большинства. Плечи прямые, спина ровная, руки сцеплены за спиной. Одежда простая, но ткань дорогая — тёмно-синий плащ, кожаные перчатки, сапоги без грязи. Волосы светлые, почти золотые на солнце. Глаза — холодные, ярко-голубые, как лёд на реке.
Он не разговаривал ни с кем.
Он смотрел.
Когда его взгляд скользнул по ней, он не отвёл его сразу. Задержал на мгновение дольше, чем дозволено незнакомцу.
Адельхайд не отвернулась. Но и не встретила взгляд прямо. Она чуть повернула голову, словно рассматривает вывеску над лавкой. Движение было мягким, естественным. Не вызов. Не страх.
Он заметил.
Она это поняла.
Внутри не возникло паники. Только ясность.
Вот он. Игрок.
Она мысленно зафиксировала:
светлые волосы
голубые глаза
высокий рост
спокойная стойка
движения без суеты
Имя пока неизвестно.
Она не стала спрашивать. Узнает позже.
Торги начались быстро.
Сегодня продавали остатки владений — то, что вчера не купили. Небольшие участки, лесные полосы, старые постройки. Люди подходили осторожнее. Ставки называли тихо, иногда шёпотом. Некоторые участки вообще никто не брал.
Адельхайд не вмешивалась.
Она слушала.
Каждое слово — как зерно. Потом из них складывается поле.
В какой-то момент к ней подошёл человек в сером плаще — тот самый, что вчера стоял рядом с купцом. Невысокий, но плотный, глаза тёмные, настороженные.
Он поклонился коротко.
— Госпожа фон Фалькенрат?
Она кивнула.
— Да.
— Меня зовут Отто Брандт. Я управляющий господина, купившего замок.
Она не спросила «какого господина». Это было бы глупо. Она знала, о ком речь.
— Слушаю вас, господин Брандт.
Он посмотрел на неё внимательнее. Его взгляд был деловым, не наглым. Он оценивал — как оценивают товар перед покупкой.
— Мой господин хотел узнать, собираетесь ли вы жить на этой земле сами или передадите её кому-то.
Она ответила без паузы:
— Я собираюсь жить там.
Брандт чуть приподнял бровь.
— Там мало людей.
— Значит, будет больше работы, — сказала она спокойно.
Он помолчал.
— Мой господин не любит беспорядка на соседних землях.
— Я тоже, — ответила она.
И впервые позволила себе посмотреть прямо.
Брандт выдержал взгляд. Потом кивнул.
— Я передам.
Он ушёл.
Лиза тихо втянула воздух.
— Госпожа…
— Тише, — сказала Адельхайд едва слышно.
Она смотрела вперёд. Внутри было спокойно.
Она понимала: это не угроза. Это проверка.
После торгов они вышли из городка. День был серый, но мягкий. Ветер стих. С крыш капало сильнее.
Ганс вёл лошадей медленно — дорога была скользкая.
— Он проверяет вас, — сказал он.
— Да.
— Вы не боитесь?
Она посмотрела на дорогу.
— Боюсь, — ответила она честно. — Но страх — это просто знак, что нужно думать быстрее.
Он усмехнулся едва заметно.
— Хороший знак.
Они ехали молча некоторое время. Потом Адельхайд спросила:
— До наших земель далеко?
— К вечеру будем.
Она кивнула.
Её мысли шли спокойно, как счёт.
Нужно проверить дома.
Проверить воду.
Проверить землю.
Понять, где ставить жильё сначала.
Где безопаснее.
Где суше.
Она не думала «я всё построю». Она думала «с чего начать».
Это была разница между мечтой и планом.
К вечеру дорога стала уже. Лес приблизился. Пахло сырой корой и прошлогодней листвой. Где-то в стороне кричала птица — коротко, резко.
Ганс поднял руку.
— Здесь.
Они свернули с дороги на тропу. Лошади ступали осторожно. Ветки цепляли плащи. Через несколько минут деревья расступились.
Перед ними лежала земля.
Не поле. Не деревня.
Пространство.
Остатки домов стояли редкими силуэтами. Крыши провалены. Стены покосились. Между ними росла трава. За домами блеснула вода — пруд или широкая заводь ручья. Поверхность его была спокойной, серой, как металл.
Адельхайд остановила лошадь.
Она смотрела.
Не как хозяйка. Как человек, который впервые видит место, где ему жить.
Запах здесь был другой — тише, холоднее. Запах сырой земли, воды и старого дерева.
Лиза тихо прошептала:
— Госпожа…
Голос её дрожал.
Адельхайд не ответила сразу.
Она всматривалась.
Ветер тронул траву. Вода в пруду качнулась. Где-то за развалинами хлопнула доска.
Пусто.
Но не мёртво.
Она медленно выдохнула.
— Здесь можно жить, — сказала она спокойно.
Ганс посмотрел на неё. Долго.
Потом кивнул.
Он поверил.
И это было первым настоящим подтверждением, что земля её приняла.