Та, которую муж не ценил

Пролог

– Я беременна от твоего мужа! – с жаром выплевывает племянница, с высокомерием глядя мне в глаза.

Она повторяет это уже, наверное, в третий раз. Только интонация поменялась.

Еще минуту назад Марина корчила из себя невинную овечку.

Но стоило моей матери отлучиться, и внучка-паинька превратилась в хищницу.

При бабуле она вела себя иначе.

– Я уже слышала, можешь не повторяться, – отвечаю, прижимая ладонь к груди.

К тому месту, где бешено колотится сердце.

Каждый удар отдается болью в висках, ритмично, как барабанная дробь перед казнью.

– Хочешь, я расскажу, как это случилось в первый раз? – заявляет, пользуясь тем, что мы в комнате одни.

– Нет уж, избавь меня от подробностей, – горько усмехаюсь.

Горько-горько, до горечи на языке, до тошноты в горле.

Она сидит в моем доме, на моем диване, купленном десять лет назад, когда мы с Романом только въехали.

Когда он держал меня за руку и говорил: «Тая, это место теперь наше».

Наше. Смешное слово.

Наше бывает у «нас».

Но «нас», кажется, больше нет…

– Зря ты так, тетя Тая, – принимает вульгарную позу, закинув ногу на ногу и даже не потрудившись одернуть платье.

Платье. Красное, короткое, обтягивающее.

Я помню его. Я его видела на ее страничке в соцсети полгода назад.

Подпись: «Для особого случая».

Оказывается, особый случай – это визит к тете.

Визит с целью сообщить о том, что решила разрушить семью…

Марина окидывает завистливым взглядом помещение.

– Надо же, я тут последний раз на новый год была. А уже кое-что новое из мебели появилось. Да ты жируешь, тетушка.

Слово «жируешь» режет, как тупой нож.

Я не жирую. Я просто живу.

В этом доме. С его запахами, с царапиной на паркете от передвинутой когда-то тумбочки, с трещинкой на потолке в углу, которую мы с Романом так и не заделали, все смеясь: «Наша метка, наша память».

Чья теперь память?

– Заткнись, – цежу сквозь зубы.

Зубы сжаты так, что кажется, вот-вот треснет эмаль.

Внутри все сжалось в один тугой, болезненный комок.

Но я не позволю себе продемонстрировать эту внутреннюю боль.

Не перед ней.

– Знаешь, а я все-таки расскажу тебе, как это было, – кривляясь, вытягивает губы уточкой. – Вот как раз на новый год. Ты ушла, а мы с Ромчиком…

Ромчик…

Как пошло.

Моему мужу уже за сорок, и он всегда просил, чтобы без всяких уменьшительно-ласкательных к нему обращалась.

«Я не мальчик, Тая», – говорил он с легкой усмешкой.

А Марине значит, можно?

«Ромчик»… От этого слова сводит скулы.

Оно звучит как плевок на все наши годы.

На все мои «Роман» и «Любимый».

– Так вот, мы с Ромой заперлись в ванной, и он меня…

Картина встает перед глазами сама, яркая, мерзкая, невыносимая.

Наша ванная…

Голубые полотенца. Его бритва на полочке. Зеркало, в котором я каждое утро вижу свое лицо.

И он… с ней. Здесь. Пока я…

Где я была?

Ах да. Укладывала младшую дочку спать.

А он…

«Ромчик»… заперся в ванной.

– Замолчи! – рявкаю, подняв ладонь вверх. Голос срывается, становится чужим, низким, полным хриплой ярости. – Еще слово, и я не посмотрю на твое положение, за волосы дотащу до двери и из квартиры вытолкаю.

Руки дрожат. Я опускаю их, прячу за спину, сжимаю в кулак, чтобы Марина не видела.

Чтобы не наслаждалась моим состоянием.

– Серьезно? – вскидывает наигранно брови.

Ее холодные глаза сверкают торжеством.

– А не боишься гнева Ромочки? Вдруг, у меня под сердцем его сын. Его долгожданный сын, которого ты так и не родила. У вас же только девочки… – презрительно морщится нахалка.

– Девочки, – повторяю я голосом, в котором нет ни капли силы. Только пепел. – Мои прекрасные девочки.

– Прекрасные, – передразнивает она, играя прядью волос. – Куколки. А ему нужен наследник. Продолжатель фамилии. Он сам говорил. А ты, тетя Тая, уже не та. Старая. Так о каком сыне речь?

Мне нет еще и сорока.

Но поправлять нет сил. Какая разница?

Племянница видит во мне старуху. Выцветшую, немощную, проигравшую.

Она – молодость, наглость, плоть. И в ее животе – его мечта. Оружие, против которого нет защиты.

Я отворачиваюсь к окну. За стеклом – серый мартовский день. Капли дождя ползут по стеклу, как слезы.

Как мои слезы, которые я не могу выпустить.

Не здесь. Не при ней.

– Он очень хочет этого ребенка, – голос за моей спиной становится сладким, медовым, ядовитым. – Он уже приглядывает дома побольше. Говорит, тут тесно будет. Двум хозяйкам в одном доме не ужиться.

Я медленно поворачиваюсь.

Мир плывет перед глазами, но я заставляю его встать на место.

Силой воли. Остатками гордости.

– Двум хозяйкам? – переспрашиваю. Голос, к моему удивлению, звучит ровно. Холодно. – Здесь одна хозяйка. Я. И пока я жива, другой здесь не будет.

Марина смеется. Звонко, молодо, нагло.

– Ой, не говори глупостей! Ты что, думаешь, он выберет тебя? Тебя и твоих девчонок? Он же мужчина! У него инстинкты! Ему нужен сын! А я, – она поглаживает плоский пока еще живот, – я дам ему этого сына. И тогда все здесь будет наше. Его и мое.

Племянница встает с дивана, подходит к настенной полке, берет в руки нашу общую фотографию.

Ту, где мы с Романом на море, смеемся, обнявшись.

Нахалка смотрит на фото с насмешкой.

– Старье, – бросает она и ставит фотографию лицом к стене. Простой, но такой символичный жест.

Стереть нас. Вычеркнуть.

– Положи на место, – цежу тихо.

Очень тихо…

– А что ты сделаешь? – бросает она через плечо, уже разглядывая вазу, подаренную нам друзьями на свадьбу.

Мысли мечутся, как пойманные в клетку птицы. Где Роман? Почему его нет? Он знает, что она здесь? Это его сценарий?

Супруг подослал свою девку, чтобы сделала грязную работу за него? Чтобы я сдалась без боя, сломленная наглостью этой девчонки?