Таблетка от одиночества

Пролог

Три часа ночи. До начала учебного года оставались считанные дни, но осень в этом огромном городе будто заблудилась. Ночь всё ещё дышала теплом, накопленным раскаленным за день асфальтом. Птицы давно угомонились, уступив место редкому стрекоту запоздалых сверчков да приглушенному гулу ночных машин на проспекте. Окна в квартирах зияли нараспашку, пытаясь выгнать духоту, но сейчас Леру не волновали ни звуки города, ни ветер, уже сменивший жару на приятную прохладу.

Сон накрывал такой тяжелой волной, что скамейка у собственного подъезда казалась куда лучшим вариантом, чем душная квартира, где эхо ссоры всё ещё висело в воздухе. Старшеклассница выскользнула из дома в том, что первое попалось под руку: растянутая футболка, висевшая мешком размера на три больше, разноцветные шлепанцы и главный атрибут выживания — колючий шерстяной плед. Он должен был стать щитом от мира и тепла до утра, или хотя бы до того момента, когда мать наконец угомонится и перестанет ходить по комнатам. А до этого нужно просто перетерпеть в тишине.

Плюхнувшись на жесткое сиденье, Лера подтянула колени к груди и укуталась с головой, высунув наружу только кончик носа. Пусть ночь и держала летнее тепло, она знала капризы местной погоды: ближе к пяти-шести утра, когда солнце ещё не встало, воздух предательски остывает. Теплый асфальт отдаст последнее тепло, и на траве выступит густая, ледяная роса, от которой пробирет до костей даже через ткань. Осень в этом году обещает быть ранней и холодной — в этом, судя по пронизывающему предрассветному ветерку, сомнений не оставалось.
Из соседнего подъезда с грохотом вылетела фигура, так сильно хлопнув тяжелой металлической дверью, что эхо разнеслось по всему двору. Рыжая кошка, которая до этого мирно дремала в паре шагов от скамейки, взвизгнула от неожиданности. Она шарахнулась в сторону, и, поджав хвост, рванула в темноту кустов. Вслед за ударом двери послышался грубый, сорванный голос:
— Когда же ты наконец сдохнешь?

Лера узнала этот тембр мгновенно. Макс Волков. Видимо, этой ночью его постигла та же участь изгнанника, что и её. Девушка, не меняя позы — всё ещё сидя с поджатыми к груди коленями и закутавшись в плед — лишь слегка повернула голову на звук. Она не ошиблась: у стены подъезда, нервно затягиваясь, стоял одноклассник. На нем были лишь легкие шорты и футболка — слишком легкая одежда для предрассветного часа, даже если ночь пока держала тепло.

— Волчонок, — Лера окончательно высвободилась из тканевого кокона, приподняв край пледа, и окликнула его, стараясь говорить тихо, но четко. — Не буди соседей, им и так досталось.

— Дерьмо, — выдохнул он, и клубок дыма смешался с предрассветным туманом. — Мало того, что ты здесь ошиваешься, так ещё и...

Макс не договорил, скрежетнув зубами. Он подошёл к девушке и сел рядом. Достал из пачки новую сигарету, покрутил её в пальцах и прикурил. Огоньек на мгновение осветил его уставшее лицо и синяки под глазами. Лера не отстранилась. Наоборот, она чуть подалась вперед, приподняла край своего колючего пледа и молча накрыла им широкие плечи парня.

— Ну что ты, волчонок, — голос Леры прозвучал мягко, почти беззвучно, чтобы не тревожить тишину двора. Она протянула руку и ласково, почти невесомо, провела пальцами по его напряженной челюсти. — В этом дерьме мы варимся вместе. Не будь столь категоричен ко мне.

Макс замер с сигаретой у рта, затем медленно выдохнул дым в сторону от ткани. Он оглядел девушку: разноцветные шлепанцы, торчащие из-под шерсти, растрепанные волосы, усталость, которая читалась в каждой складке одежды. Его плечи чуть опустились, пыл угас. Он кивнул, принимая приглашение, и плотнее закутался в плед, прижимаясь к ней боком.

Теперь они сидели под одним теплым коконом, два островка спокойствия посреди ночного шторма. Потому что тишины не было. Из раскрытых окон подъезда, словно из открытых ран, доносились звуки, от которых стыла кровь. В одном окне надрывался женский голос, переходящий на визг, в другом глухо ударилось о пол стекло, и мужской бас прорычал что-то неразборчивое, хриплое. Крики перекрывали друг друга, сливаясь в единую симфонию чужого горя. Они оба молча слушали эту какофонию, зная наизусть каждый интонационный излом. Один голос звучал из квартиры Волковых, второй — из квартиры Соколовых, но сейчас это не имело значения. За бетонными стенами горело всё то же адское пламя.

Правило №1

— Лерка, хватит бубнить под нос, — в бок шутливо тычет Аня, и её пухлые губы растягиваются в игривой улыбке. — Мы, вообще-то, идем на тусовку к Пашке.

Перевожу взгляд на лучшую подругу и невольно улыбаюсь. В действительности мне совсем не хотелось идти к однокласснику на его день рождения. Не то чтобы мы с Петровым не общались — напротив, нас даже можно назвать друзьями. Однако субботний вечер я планировала потратить на распределение бюджета: алименты от отца и жалкие гроши, которые зарабатывает мать. Быть может, если бы Анька не выдернула меня раньше времени, я бы всё равно подтянулась позже. Но подруга решила украсть это время на выбор подарка.

— Ты со своим Пашкой мне уже проела весь мой мозг, — вздыхаю я, качая головой.

Любовь к харизматичному однокласснику Аня проявляла давно. Конечно, трудно остаться равнодушной к парню, который не только харизматичен, но и красив. Особенно когда он улыбается — его глубокие ямочки на скулах будто высечены искусным скульптором. Пашка был первым парнем в нашем классе, который быстро преодолел пубертатный период. Из низкорослого мальчишки с тонким, смешным голоском он превратился в девятом классе в долговязую шпалу с новой стильной прической, обновленным гардеробом и парой разбитых сердец девчонок из параллельного класса. Анька не была исключением. Однако смелости признаться ему у неё так и не хватало.

Я бросаю взгляд на подругу. Сегодня она, как всегда, выглядит безупречно: светло-русые волосы аккуратно собраны в высокий хвост, а её васильковые глаза горят предвкушением. На щеках играет легкий румянец, хотя сейчас середина осени, и холодный ветер давно должен был лишить её этого естественного очарования. Она носит милый шарфик пастельного оттенка, который идеально сочетается с её стильными кедами. Её миниатюрная фигура кажется ещё более хрупкой на фоне её энергии и эмоций.

— Да ладно тебе, — Аня закатывает глаза, но в её голосе слышится нотка смущения. — Просто… ну, ты же знаешь, какой он. Такой… — она делает паузу, подыскивая слово, — …легкий. И веселый. И эти ямочки! — Она театрально вздыхает, и её большие голубые глаза становятся ещё шире, словно блюдца. — Серьезно, Лер, ты видела, какие у него ямочки? Когда он улыбается, кажется, что мир становится немного лучше.

Я усмехаюсь, наблюдая за её восторгом. Аня действительно умеет влюбляться — искренне, до дрожи в коленках. Но стоит ей оказаться рядом с Пашкой, как вся её уверенность испаряется. Она начинает заикаться, терять нить разговора и краснеть так, будто её только что поймали за чем-то запретным. Это одновременно трогательно и немного комично.

— Ну да, — отзываюсь я с легкой иронией. — Только вот, когда ты его видишь, ты превращаешься в какую-то заику. Что там с ямочками, если ты даже слова связать не можешь?

Аня фыркает, но её щеки моментально окрашиваются розовым. Она поправляет шарфик, словно пытаясь скрыть смущение, и бросает на меня обвиняющий взгляд.

— Я просто… нервничаю! — выпаливает она. — А ты бы не нервничала? Он же такой… такой… — Она снова делает паузу, явно подыскивая подходящее слово. — …Пашка!

К слову, действия Паши мне тоже до конца не ясны. Однажды я попыталась подтолкнуть его к разговору об Ане — аккуратно, без прямых намеков на её чувства. И либо он полный дурачок, который вообще не понимает, о чём речь, либо он просто мастерски избегает тему, чтобы не разбить сердце однокласснице. Я не лезу к ним со своим мнением — просто однажды Анька сама попросила меня «вынюхать» у Петрова хоть какую-то информацию о том, что он думает о ней. После этого разговора между мной и Аней больше не заходила речь на эту тему.

— Надеюсь, что этот дурачок обратит внимание на твой наряд сегодня, — я поправляю собственные волосы, которые вновь выбились из-под шапки. — Иначе я придушу его. Я серьезно, Морозова.

— Тьфу, Соколова, — Анька фыркает, достает из сумки зеркальце и протягивает мне. — Поправь макияж, что-то блеск поплыл.

Я беру зеркальце и внимательно рассматриваю своё отражение. Внешностью от Аньки я ушла недалеко, хотя между нами есть свои контрасты. Мои светло-русые волосы, пушистые и слегка непослушные, выбиваются из-под шапки, создавая эффект легкой растрепанности. На лице — следы моих вечных попыток скрыть усталость: серо-зеленые глаза кажутся тяжелыми, под ними притаились темные круги. Я быстро поправляю помаду, стирая размазавшийся блеск с нижней губы, и провожу пальцем под глазами, чтобы убрать потёкший тональник. Веснушки на носу и щеках всё равно пробиваются даже сквозь слой косметики.Нас раньше называли «шерочка с машерочкой». Пик нашей популярности пришелся на девятый класс. На День всех влюбленных мы даже соревновались, кому достанется больше валентинок. Мы вышли вничью — по двадцать пять штук. Конечно, около пятнадцати были от младшеклассников с пылкими признаниями, которые помнили нас как учительниц на День учителя. Но некоторые пришли от одноклассников, а другие — от старшеклассников. Однако меня это никогда особо не интересовало по своим причинам, а Анька была слишком занята своей влюбленностью в Пашу.

— Девчонки!

Мы с Анькой остановились. За нами бежала в попыхах, стуча каблучками по асфальту, Катя Лебедева. По всей видимости, Паша решил созвать и параллельный класс, в котором училась девушка. Интересно, сколько же он решил позвать народу?

— Ого, Катя, привет! — Аня широко улыбнулась и помахала ей рукой. — К Петрову собираешься?

— Ага, потерялась немного, — подбежав к нам, Катя стала быстро и глубоко дышать. Её медные волосы, свободно спадающие на плечи, слегка растрепались от бега, несколько игривых прядей обрамляли лицо. Она была одета в стильную куртку с дерзкой нашивкой и крупные серьги, которые качались при каждом её движении. Катя схватилась за мою ветровку, чтобы отдышаться. — Хорошо, что успела вас до… кха-кха… догнать.

Лебедева откашлялась, всё ещё держась за мою куртку. Если появилась Лебедева, значит, появится и Волков. Вот же дрянство.

Волковы

Я не умею варить макароны. Это моя извечная проблема. Гречка, рис, черт возьми, даже ажурные блинчики у меня выходят так, что пацаны приходят на чай с ними. А вот с чертовыми макаронами постоянные косяки. Либо недоварил, либо переварил, и они превратились в липкую кашу. Казалось бы, что легче: испечь пирожки или сварить пачку макарон? Но нет, эти твари всегда находят способ меня подставить.

— Макс, я кушать хочу, — за штанину меня дернул Димка. Его светло-русые волосы торчали в разные стороны, хотя я стриг его всего неделю назад. Серо-голубые глаза смотрели на меня слишком серьезно для десятилетнего ребенка. В них читалась смесь голода и терпения, которое он старательно демонстрировал, чтобы не расстраивать меня. — Оставь ты эти макароны, давай просто сосисок с яичками, м?

— Я б тоже схавал сосисонов, — отозвался Кирилл, который уже успел расположиться на стуле, вытянув свои длинные ноги. Его темно-русая челка, зачесанная назад, снова сползла на лоб, и он машинально поправил её, хотя это было бесполезно. Геометрический узор на правом виске — две параллельные линии — блестел в свете кухонной лампы. Он приподнял голову, опершись подбородком о стол, и надул губы, как капризный ребенок. — И вообще, ты их уже полчаса варишь. Они там, наверное, уже сами себя переварили.

— Ты б вообще помолчал, — огрызнулся я.

Кирилл Орлов был единственным человеком, который мог вывести меня из себя одной фразой — и при этом оставаться моим лучшим другом. Наверное, потому что он всегда говорил это с такой невозмутимостью, будто специально проверял, насколько далеко я могу зайти. Но в глубине души я знал: если бы не он, мы с Димкой давно бы уже свихнулись.

Я отправил Диму за стол, где тот аккуратно устроился, доставая из кармана свой очередной «талисман» — сегодня это была маленькая пластиковая фигурка рыцаря. Он начал перебирать её пальцами, слегка дрожащими от волнения или голода.

— Димасик, — краем уха услышал я Кирилла. — Че ты, как ты?

— Всё хорошо, спасибо, — ответил Дима вежливо, ровно как я его и учил. — Как ты?

Конечно, Орлову бы поучиться говорить правильно. Однако кто я такой, чтобы исправлять эту милую изюминку? Да и, если честно, он чаще, чем собственная мать, присматривает за нами. Стыдно признавать, но перед ним я в огромном долгу. То картошки привезёт с огорода, то его матушка передаст банки с огурцами, помидорами и лечо. Если для кого-то это кажется чем-то обыденным, то для нас с Димкой это можно назвать праздничным столом.

Кирилл Орлов стал моим другом пару лет назад. Мы познакомились в больнице, когда ему накладывали швы на голову. По его словам, он упал. По моему мнению — его пристукнули. Впрочем, лезть в его дела я тогда не стал и просто посчитал его чокнутым. Ошибся, зараза. Этот полудурок оказался одним из самых добрых людей, которых я встречал. И его семья... Черт, от белой зависти хочется выть. Он никогда не задавал лишних вопросов, но всегда замечал всё. Когда Димка начинал нервничать, Кирилл первым подхватывал его настроение и находил способ отвлечь. Когда я слишком долго молчал, он просто садился рядом, не требуя объяснений. А когда я впервые привёл его домой, он не сказал ни слова о нашей обшарпанной квартире или запахе старых обоев. Просто достал из сумки пакет с яблоками и протянул их Димке.

— Со-сис-ки, — по столу начали стучать столовые приборы, а голоса Димки и Кирилла зазвучали в унисон, словно они репетировали этот момент заранее. Их лица светились от нетерпения.

— Да все, все, — я выключил плиту, обернулся и скрестил руки на груди, стараясь сохранять серьёзный вид, хотя уголки губ предательски дрогнули. — Голодные изверги. Я тоже ещё не ужинал.

Пока я ставил "блюдо-пятиминутку" на стол — иными словами, мешанину из куриных яиц и сосисок, которая пахла куда аппетитнее, чем выглядела, — в кармане задребезжал телефон. Слипшиеся макароны я отложил в раковину, вытащил телефон и бросил взгляд на экран.

— Ого, Петров звонит, — хмыкнул я, садясь за стол рядом с Димкой и Кириллом. Мой младший брат уже успел набить рот едой, а Кирилл, не отставая, демонстративно вздохнул. Нажав на кнопку ответа, я поднёс телефон к уху:
— Да?

— Волков, привет, — голос Пашки звучал громко и звонко. — Чем занимаешься?

Я перевёл взгляд на Димку, который уплетал еду за обе щеки, словно боялся, что кто-то отнимет у него тарелку, и на Кирилла, который, жуя, одновременно пытался подмигнуть мне. Его светло-серые глаза блестели от смеха, а выбившаяся челка снова упала на лоб, делая его похожим на героя комикса.

— Ем, — коротко ответил я, отправляя в рот кусок сосиски.

Слышу, как в трубке Паша замялся. Он явно ожидал чего-то большего, чем односложно-жующий собеседник.

— Эм… — Паша откашлялся, словно пытаясь собраться с мыслями. — Я хотел тебя, вроде как, на день рождения свой позвать. Придёшь?

Я замер, пережёвывая еду медленнее, чем нужно. Кирилл, заметив мою паузу, вопросительно поднял бровь, а Димка, не отвлекаясь от трапезы, пробормотал с набитым ртом:
— Дайте поесть человеку.

— Нет, — ответил я коротко, нажал на кнопку сброса и положил телефон на стол.

— Че, одноклассник?

— Почти, с параллельного класса.

Кирилл, в отличие от меня, уже студент университета. Хоть разница в возрасте всего год, он умудрился вырваться из этого болота раньше. И главное — он почти не знает никого из моей школы. Да и в подробности моей жизни он не лезет, что мне только на руку. Меньше вопросов — меньше головной боли. А в школе я возвёл вокруг себя железобетонную стену. Высокую, с колючей проволокой сверху и табличкой «Вход воспрещён». И знаете что? Это работает безотказно.

Стоит мне войти в класс, как разговоры стихают. Не потому что я такой крутой или страшный. Просто люди чувствуют: если подойдёшь близко, обожжёшься. Учителя смотрят на меня с той самой жалостью, от которой сводит скулы. Они видят синяки (которые я получаю вовсе не в драках, а пытаясь разгрести очередной семейный бардак), видят мою вечную усталость и потёртую одежду. В их глазах я — «трудный подросток из неблагополучной семьи», ходячая проблема, которую лучше не трогать, пока она не взорвётся.

Дети, у которых нет детства

В нашей квартире всегда стоял особый, тошнотворный запах. Он не выветривался никогда. Въедался в шторы, в обои, в мою кожу, становясь частью меня самой. Сивуха, дешевый сигаретный дым и кислый запах залежалых объедков, которые никто не удосуживался выкинуть, кроме меня.

Я пыталась бороться с этим каждый день. Отмывала полы до скрипа, выносила мусор, открывала окна настежь даже зимой, когда морозный воздух резал легкие. Но мать успевала превратить всё в помойку ещё до моего возвращения из школы. Стоило мне переступить порог, как меня снова накрывало этим липким угаром. Этот ад длится уже семь лет.

Всё началось, когда мне стукнуло десять. Отец собрал вещи и уехал в другой город. Говорили, что и там жизнь у него не задалась, но он хотя бы не забывал про алименты. Эти деньги стали единственной нитью, связывающей его с нами. Я помню, как с боем забрала у матери банковскую карту. Только так, контролируя каждый рубль, я могла быть уверена, что они пойдут на еду, а не на очередную бутылку. Приходилось прятать её в самых немыслимых местах, потому что в пьяном угаре Ольга готова была продать всё, чтобы добыть спирт.

Но самое страшное началось не сразу. Сначала пила только мать. А потом к ней присоединилась соседка из третьего подъезда. Женщина, которая, казалось, родилась уже с перегаром в венах. Ирина Викторовна Волкова. Именно она стала лучшим другом моей матери, союзником в этом спиве. Они поддерживали друг друга в падении на дно, наливая в стаканы всё больше яда, пока реальность не растворялась в мутном хмеле.

— Скоро буду, — голос Макса в трубке прозвучал глухо. Он сбросил вызов, не дав мне ответить.

Тишина в коридоре длилась всего секунду. А потом дверь взорвалась криками.

За тонкой фанерой творился настоящий пьяный угар. Тяжелый, липкий, удушающий. Ирина Викторовна привела кого-то нового. Мужика. Я никогда раньше его не видела, но по звукам было понятно: это не тот тип «гостей», с которыми можно договориться или которых можно вытолкать в подъезд. От него веяло не просто перегаром, а чем-то звериным, грязным и агрессивным. У Ирины таких мужчин было столько, что они сливались в одну серую массу, но этот... этот был другим. Опасным.

— Да ты мне кто такая, а? — проревел он. Голос был низким, хриплым, вибрирующим так, что дрожали стекла в раме. — Я те щас рога пообломаю!

Я прижалась спиной к холодной стене в своей комнате, обхватив колени руками. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Руки предательски тряслись.
С пьяными женщинами ещё можно было совладать. Ольга и Ирина Викторовна орали, плакали, валялись на полу, но они были слабыми, предсказуемыми в своем безумии. Их можно было уговорить, отвлечь, в конце концов — игнорировать, заткнув уши.

Но мужчина... Когда к этому коктейлю из водки и безумия добавлялась мужская сила, всё превращалось в кошмар. Здесь уже не было места жалости или попыткам образумить. Здесь была только грубая физическая сила и желание доминировать, ломать, уничтожать. Страх сковал меня ледяными тисками. Я боялась пошевелиться, боялась даже вдохнуть слишком громко. Казалось, если я издам хоть звук, эта дверь рухнет, и он войдет сюда.

— А ну заткнись, сука! — рявкнул он так, что у меня внутри всё сжалось от ужаса.

Раздался глухой, тяжелый хлопок. Звук удара ладонью по лицу. Или чем-то тяжелым. И сразу за ним — визг. Пронзительный, животный, полный боли и страха. Это кричала мама.

— Олька! — завизжала Ирина Викторовна, но её голос тут же оборвался, будто её тоже ударили или придавили.

Я зажмурилась, вдавливая ладони в уши, но звуки проникали сквозь пальцы. Топот тяжелых сапог, звон разбиваемой посуды, чей-то сдавленный хрип.
«Господи, пусть Макс придет быстрее. Пусть он придет», — молилась я шепотом, раскачиваясь вперед-назад.

В голове крутилась одна страшная мысль: что, если он выйдет оттуда? Что, если ему станет мало женщин?

И вдруг звуки за дверью перестали быть реальными, превратившись в сплошной, давящий гул. Визг матери оборвался внезапно, и эта тишина ударила сильнее любого крика.

Комната поплыла. Обои поползли по стенам, растягиваясь в уродливые гримасы, а пол под ногами стал вязким, словно засасывающее болото. Воздух исчез. Я хватала ртом пустоту, но легкие не наполнялись; внутри звенела только одна мысль: «Он идет».

Тени в углу сгустились, обретая форму того самого мужика. Его хриплый голос теперь звучал прямо у меня в голове, разрывая сознание на части. Дверная ручка начала медленно, скрипуче поворачиваться сама собой.

Мир сузился до этой одной точки. Реальность треснула, как тонкое стекло. Я сползла на пол, но не почувствовала удара. Меня больше не было. Остался только леденящий ужас и ожидание конца.

— Соколова, мать твою! — голос Макса прорвался сквозь дверь хриплым рыком. Ручка дергалась бешено, металл лязгал о замок, будто он пытался выбить её ногой.

— Ма... — мой голос сорвался в жалкий всхлип. — Максим!

В ногах внезапно появилась сила, сменившая недавнюю ватную слабость. Я подскочила с пола и рванула к проему, едва не споткнувшись о собственную ногу. Замок щелкнул, дверь распахнулась, и на пороге возник Макс.

Он был запыхавшимся, волосы растрепаны, глаза темные от адреналина. Увидев меня, он не стал ничего спрашивать. Просто шагнул внутрь, мгновенно сокращая дистанцию.

— Они... — я ткнула дрожащим пальцем в сторону коридора и пискнула, когда оттуда донесся новый глухой «бум», за которым последовал звон стекла. — Они там сейчас убьют друг друга. Господи, давай уйдем, а? Пожалуйста.

Я сама не заметила, как мои руки вцепились в края легкой куртки, сжимая ткань до побеления костяшек. Меня трясло так сильно, что зубы начали выбивать дробь. Я искала опоры, любой точки соприкосновения, которая вернула бы меня в реальность.

Макс замер на секунду, чувствуя мою дрожь. Его руки инстинктивно поднялись, чтобы поддержать меня, и на мгновение я уткнулась лицом ему в грудь, жадно вдыхая знакомый запах табака, который перебивал даже этот тошнотворный смрад квартиры. Мне нужно было просто почувствовать, что он твердый, настоящий, что он здесь.