Так себе итоги года

Глава 1

Сорок пять. Красивая цифра, ничего не скажешь. Звучит как калибр пистолета, который приставили к виску моей молодости. Я смотрела на огромный торт, возвышающийся посреди стола, словно памятник моей уходящей свежести, и чувствовала себя самозванкой на собственном празднике.

Кондитер, которого Глеб нанял через своих помощников, явно страдал гигантоманией. Три яруса взбитых сливок, шоколадные кружева и россыпь сахарных бусин, о которые можно сломать зуб. А на вершине этого кулинарного безумия гордо горели свечи. Их было так много, что от жара у меня начала плавиться тушь.

— Леночка, ну чего ты застыла? — голос Кати звенел, как плохо настроенная скрипка. — Загадывай скорее! Свечи же потекут прямо в крем! Это же лучший итальянский маскарпоне, Глеб Сергеевич специально заказывал!

Катя сидела напротив, сияя, как начищенный самовар. На ней было платье, которое стоило, наверное, как три мои зарплаты капитана полиции, и улыбка, которую она явно репетировала перед зеркалом. Катюша была идеальной женой партнёра моего мужа: ухоженной, глуповатой и всегда восторженной. Иногда мне казалось, что если вскрыть ей черепную коробку, оттуда выпорхнут бабочки и посыплется конфетти.

— Дай человеку собраться с мыслями, — осадила её Лера, подливая мне шампанского. — Это тебе не список покупок составить. Тут стратегия нужна. Сорок пять — баба ягодка опять, и всё такое. Надо загадать так, чтобы не промахнуться.

Лера была моей единственной отдушиной в этом мире глянца и фальшивых улыбок. Мы дружили со школы, и она знала обо мне всё: от размера лифчика до того факта, что я ненавижу свою работу, которую когда-то боготворила. Лера смотрела на меня с пониманием, и в её глазах я читала тот же вопрос, который задавала себе каждое утро: «Лена, какого чёрта ты всё ещё это терпишь?».

Я сделала глубокий вдох. Воздух в ресторане был тяжёлым, пропитанным ароматами дорогих духов, жареного мяса и цветочных композиций. Но сквозь этот букет пробивался отчётливый запах горячего воска. Он напоминал мне о церковных свечах или о месте преступления, где выключили электричество.

— Ну же, Ленусик! — не унималась Катя, хлопая в ладоши. — Загадай что-нибудь грандиозное! Шубу новую? Или поездку на Мальдивы? Глеб же тебе ни в чём не отказывает, он у тебя золотой мужик!

«Золотой», — мысленно передразнила я её. Золотая клетка, золотые цепи, золотые зубы у братков, с которыми Глеб решал вопросы в девяностые. Мой муж действительно был успешным, влиятельным и щедрым на подарки, которые должны были компенсировать его вечное отсутствие. Вот и сегодня: банкет оплачен, гости приглашены, а муж снова «задержался на совещании». Классика жанра.

Я посмотрела на пламя свечей. Они дрожали, сливаясь в одно яркое пятно.

Чего я хотела? Шубу? У меня их три, и моль в шкафу питается лучше, чем пенсионеры в нашей стране. Мальдивы? Чтобы лежать там тюленем и делать вид, что мы с Глебом счастливая семья, пока он будет прятать телефон под полотенцем?

Я хотела тишины, чтобы меня перестали дёргать. Я хотела снять эти чертовы туфли на шпильке, которые впивались в отекшие ноги.

Сегодня утром я снова получила нагоняй от полковника. Очередное дело, связанное с партнёрами Глеба, нужно было «спустить на тормозах». Я, Елена Фирсова, капитан полиции, человек, который пошёл в органы, чтобы ловить негодяев, превратилась в личного «решалу» для своего мужа. Я чистила его хвосты, прикрывала его махинации и улыбалась на таких вот ужинах, делая вид, что всё нормально.

— Лена, сгорим сейчас! — шепнула Лера, толкая меня локтем в бок.

Я закрыла глаза. Темнота под веками была спасительной.

«Я хочу...» — начала я про себя, но привычные формулировки рассыпались. «Хочу быть счастливой» звучало по-детски. «Хочу развестись» — слишком страшно. Я даже самой себе боялась признаться, что этот брак давно превратился в труп, который мы с Глебом таскаем за собой, боясь запаха разложения.

Внутри меня, где-то в районе солнечного сплетения, сжался тугой комок усталости. Я так устала быть сильной. Устала быть удобной. Устала быть «женой Глеба Фирсова» и «капитаном, который понимает ситуацию».

И тогда я, с какой-то злой иронией, с отчаянием человека, стоящего на краю обрыва, мысленно выкрикнула в пустоту:

«Господи, Вселенная, Дед Мороз или кто там сейчас на дежурстве! Я не знаю, что мне нужно. Я запуталась. Поэтому просто сделай так, чтобы всё сложилось... наилучшим образом! Слышишь? Наилучшим образом для меня. А как именно — это уж твоя проблема, у тебя фантазия богаче».

Я резко открыла глаза, набрала полную грудь воздуха и дунула на свечи, вкладывая в этот выдох всю свою злость и надежду.

Огоньки затрепетали и погасли, оставив после себя тонкие струйки сизого дыма.

— Ура! — взвизгнула Катя, поднимая бокал. — Сбцдется! Теперь точно сбудется!

Лера посмотрела на меня внимательно, чуть прищурившись. Она слишком хорошо меня знала.

— Ты выглядишь так, будто только что обезвредила бомбу, — тихо сказала она, когда общий шум немного утих.

— Или запустила таймер, — усмехнулась я, беря свой бокал. Шампанское было ледяным и колючим, как мои мысли.

— Ну, за сбычу мечт! — провозгласила Катя, чокаясь со мной. — Ленка, ты такая счастливая! У тебя есть всё, о чём можно мечтать. Дом — полная чаша, работа уважаемая, муж — красавец. Мне бы так!

Я сделала большой глоток, чувствуя, как пузырьки бьют в нос.

— Да, Катюша, — ответила я, растягивая губы в профессиональной улыбке, которую использовала на допросах особо упрямых свидетелей. — Грех жаловаться. Просто рай на земле.

В кармане завибрировал телефон. Я даже не глядя знала, кто это. Глеб. Наверное, пришлёт сообщение: «Любимая, задерживаюсь, бизнес не ждёт, купи себе что-нибудь красивое».

Я достала смартфон. Так и есть. Только текст был немного другой: «Лен, тут накладка вышла. Буду поздно. Не жди. С днём рождения, малыш».

«Малыш». Меня передернуло. Я — сорокапятилетняя женщина с табельным оружием в сейфе и званием капитана, а для него я всё ещё «малыш», которому можно заткнуть рот новой побрякушкой.

Глава 2

Утро после дня рождения — это всегда маленькая смерть. И дело даже не в количестве выпитого шампанского, его как раз было немного, а в ощущении, что карета превратилась в тыкву, а принцесса обратно в ломовую лошадь.

В моем случае тыквой был серый, пропахший пылью кабинет отдела экономической безопасности. А я сидела за столом, тупо глядя в монитор, где курсор моргал с такой укоризной, будто лично знал о моих неразобранных делах.

— Фирсова! К полковнику! — гаркнула в дверях секретарша Людочка, женщина с прической «я у мамы пудель» и характером цепной овчарки.

Я вздохнула. Внутри шевельнулось нехорошее предчувствие. Обычно полковник Рябов вызывал меня с утра только в двух случаях: либо кого-то надо срочно посадить, либо, что случалось гораздо чаще в последнее время, кого-то надо срочно «не» сажать.

Я взяла ежедневник, поправила китель — пуговица на груди натянулась, напоминая о вчерашнем торте, и пошла на ковер.

В кабинете начальника пахло валокордином и страхом, я невольно напряглась. Сам Петр Семенович Рябов, грузный мужчина с лицом, напоминающим сдувшийся мяч, нервно перекладывал бумажки на столе. Он даже не посмотрел на меня, когда я вошла.

— Вызывали, товарищ полковник?

— Садись, Лена, садись, — он махнул пухлой рукой на стул. — Как отметила? Голова не болит?

— Голова — предмет темный и исследованию не подлежит, — отшутилась я цитатой из классики, присаживаясь. — Что случилось, Петр Семенович? Сразу к делу давайте. У меня там по «СтройМашГрупп» выемка документов на носу.

При упоминании «СтройМашГрупп» полковник поморщился, как от зубной боли. Он откинулся в кресле, и кожа жалобно скрипнула под его весом.

— Вот об этом я и хотел поговорить, Леночка. Понимаешь... Тут такое дело. Звонили сверху.

— С какого верху? — уточнила я, уже понимая, к чему идет разговор. — С Олимпа или просто из городской администрации?

— Не паясничай, Фирсова. Звонили серьезные люди. Просили... скажем так, не нагнетать. Присмотреться внимательнее. Может, там и нет ничего? Может, это просто... техническая ошибка в документации?

Я почувствовала, как внутри закипает холодная злость. «СтройМашГрупп» отмывали деньги так нагло, что это было видно даже слепому котенку. Фиктивные контракты, фирмы-однодневки, обналичивание через подставных лиц. Я собирала этот материал три месяца.

— Петр Семенович, — мой голос стал жестким. — Там хищений на пятьдесят миллионов. Какая техническая ошибка? Там состав преступления на лбу написан у каждого учредителя.

Рябов наконец поднял на меня глаза. В них читалась усталость и какая-то жалкая мольба.

— Лена, ну что ты как маленькая? Ты же умная женщина. Учредители там люди непростые. Партнеры твоего Глеба Сергеевича, между прочим.

Вот оно. Как обухом по голове.

Я замерла. Меня как ледяной водой окатило.

— Глеба? — переспросила я тихо.

— Ну да, — Рябов развел руками. — Глеб Сергеевич сам звонил полчаса назад. Сказал, что ты, видимо, не в курсе была, кто там в доле. Просил... по-семейному разобраться. Чтобы без шума. Зачем тебе мужу бизнес портить? Сама же с этого кормишься.

Меня словно ударили под дых. «Сама же с этого кормишься».

В ушах зазвенело. Перед глазами всплыли картинки: моя новая машина, оплаченная Глебом. Ремонт в квартире. Тот самый чертов торт за бешеные деньги. Все это время я думала, что мы живем параллельными жизнями. Что я — честный мент, а он бизнесмен. Да, крученый, да, со связями, но я не лезу к нему, а он ко мне.

Оказалось, я не мент. Я — крыша. Карманная крыша собственного мужа. Удобная, домашняя, в звании капитана. Я просто обслуживающий персонал. Утром варю ему кофе, вечером закрываю глаза на преступления его дружков.

— Значит, Глеб просил, — медленно произнесла я.

— Просил, Леночка, просил. Сказал, вы дома все обсудите. Так что давай, папочку эту пока в сейф убери. Пусть полежит, пылью покроется. А там, глядишь, и срок давности, или потеряется чего...

Рябов облегченно выдохнул, решив, что вопрос улажен. Он потянулся к графину с водой.

— Лена, ты чего молчишь? Все в порядке?

Я встала. В голове было удивительно пусто и звонко. Никаких эмоций, ни гнева, ни истерики. Только ощущение, что я стою по колено в грязной луже, и единственное желание выйти на сушу и отмыться.

— Петр Семенович, дайте лист бумаги, — попросила я.

— Зачем? — удивился он, не донося стакан до рта. — Показания писать будешь?

— Нет. Рапорт.

— Какой еще рапорт? О чем?

— Об увольнении по собственному желанию.

Стакан с водой громко стукнул о столешницу. Вода выплеснулась на бумаги, но полковник даже не заметил.

— Фирсова, ты дура? — он перешел на ты, забыв про субординацию. — Какое увольнение? У тебя выслуга! У тебя перспективы! Я тебя на майора подавать хотел к Восьмому марта!

— Спасибо, Петр Семенович. Но майора в кармане мужа носить неудобно. Тесновато там.

Я вырвала чистый лист из лотка на его столе, достала ручку. Рука не дрожала. Буквы ложились ровно, красиво, как в прописях первоклассника.

«Прошу уволить меня из органов внутренних дел...»

Это было самое легкое, что я писала за последние двадцать лет. Легче протоколов, легче отчетов, легче объяснительных. Каждая буква будто снимала с моих плеч кирпич.

— Лена, остынь! — Рябов вскочил, лицо его пошло красными пятнами. — Это что, бунт? Из-за какого-то дела? Да все так живут! Ты думаешь, ты одна такая святая? Глеб тебя убьет! Он же столько в тебя вложил!

Я дописала дату и поставила размашистую подпись. Положила лист на мокрое пятно от воды.

— А я, Петр Семенович, плохая инвестиция. Рисковая.

Я развернулась и пошла к двери.

— Фирсова! Вернись! Я не подпишу! — орал мне вслед полковник. — Две недели отработки! Я тебе устрою эти две недели, ты у меня архивы будешь чистить!

Я вышла и аккуратно прикрыла за собой дверь, отсекая его крик.

В коридоре было тихо. Мигала лампа дневного света. Навстречу мне шел Витька Соколов, мой сосед по кабинету и вечный напарник по пятничным посиделкам. Он нес два стаканчика кофе из автомата.

Глава 3

Свобода имеет странный привкус. Я думала, она будет пахнуть морозным ветром или, на худой конец, дорогой кожей салона такси, увозящего меня в новую жизнь. Но моя свобода пахла маргарином, какао-порошком и ванилином.

Выйдя из отделения, я первым делом зашла в ближайший супермаркет. Мне нестерпимо захотелось сладкого. Не тех изысканных десертов с сусальным золотом, которыми меня пичкали на вчерашнем банкете, а чего-то простого, понятного, из советского детства. На полке сиротливо лежал торт «Прага». Классический, тёмный, пропитанный сиропом и, судя по дате изготовления, помнящий ещё прошлую смену продавцов.

— Беру, — сказала я кассирше, которая смотрела на меня с подозрением: приличная женщина, в дорогом пальто, с кожаной сумкой, покупает дешёвый торт в разгар рабочего дня.

— Пакет нужен? — равнодушно спросила она.

— Нет. Я понесу его в руках. Как трофей.

Я действительно несла эту картонную коробку, перевязанную бечёвкой, как знамя. Я уволилась. Я сделала это. В голове всё ещё звучал крик Рябова, но он становился тише, превращаясь в назойливое жужжание мухи. Я ехала домой в середине дня, и это само по себе было преступлением против моего привычного графика. Обычно я появлялась в квартире ближе к полуночи, когда Глеб уже спал или делал вид, что спит.

Лифт бесшумно поднял меня на двенадцатый этаж нашего элитного жилого комплекса. Зеркала в холле отражали уставшую женщину с размазанной тушью, снег с дождём сделали своё дело, но с какими-то безумными, горящими глазами.

Я открыла дверь своим ключом. Замок щёлкнул мягко и вкрадчиво.

В прихожей пахло чужими духами. Сладкими, цветочными, немного удушливыми. Знакомый запах. Я нахмурилась, пытаясь вспомнить, кто из наших знакомых пользуется этой «химической атакой» от Шанель.

Взгляд упал на пол. Рядом с домашними тапочками Глеба стояли красные лаковые туфли на шпильке. Я знала эти туфли. Я сама выбирала их в подарок Кате.

Мозг, натренированный годами оперативной работы, мгновенно сложил пазл. День рождения вчера. Катя, которая слишком активно восхищалась моим мужем. Глеб, который «задержался на совещании». А сегодня я уволилась, пришла раньше, а Глеб, по идее, должен быть в офисе. Но он был дома.

Из глубины квартиры доносились звуки. Не музыка и не телевизор. Это был тихий, воркующий смех и звон бокалов.

Я медленно сняла сапоги, стараясь не шуметь. Пальто оставила на вешалке. Торт в коробке я держала перед собой двумя руками, словно сапёр, несущий мину. Впрочем, так оно и было.

Я прошла по коридору, ступая по мягкому ковролину. Сердце не колотилось. Наоборот, оно замедлилось, отбивая редкие, тяжёлые удары. Тук... Тук... Тук... Странное ледяное спокойствие накрыло меня с головой. Будто я снова на задержании, где эмоции непозволительная роскошь.

Дверь в кухню-гостиную была приоткрыта.

Первое, что я увидела, это спину Кати. Вернее, не совсем спину, а кружевной корсет, который едва прикрывал её формы. Она стояла у открытого холодильника, выуживая оттуда виноград. На ней не было ничего, кроме этого корсета и моих, чёрт возьми, чулок, которые она, видимо, нашла в комоде.

— Глебушка, а где у вас лёд? — пропела она капризным голосом. — Шампанское тёплое, фу.

— Сейчас найду, котёнок, погоди минуту, у меня деловой разговор, — голос Глеба донёсся с балкона.

Я перевела взгляд. Мой муж, в расстёгнутой рубашке и брюках, стоял у панорамного окна, прижимая телефон к уху. Одной рукой он почесывал грудь, другой жестикулировал, объясняя кому-то тонкости вывода активов.

— Да, переводи всё на оффшор. Срочно. Лена? Да что Лена... Она лопух. Сидит в своей полиции, бумажки перебирает. Она даже не заметит, что фирма сменила владельца.

Я усмехнулась. Лопух. Бумажки.

Я шагнула в кухню и с громким стуком поставила коробку с тортом на мраморную столешницу острова. Звук был похож на выстрел.

Катя подпрыгнула, выронив виноград. Она резко развернулась, и я увидела, как её лицо, румяное от алкоголя и удовольствия, мгновенно становится серым. Глаза расширились до размеров чайных блюдец.

— Л-лена? — прошептала она, прикрываясь дверцей холодильника, как щитом. — А ты... а мы тут...

— Репетируете сцену из немецкого кино? — подсказала я любезно. — Плохо играете, Катюша. Переигрываешь лицом.

Глеб, услышав мой голос, дёрнулся так, будто его ударило током. Он выронил телефон. Смартфон с глухим стуком упал на пол балкона. Муж медленно повернулся. На его лице застыла маска паники, которая сменилась попыткой изобразить хозяйское возмущение.

— Лена? Ты почему не на работе? — выпалил он.

Лучшая защита — нападение. Классика.

Он шагнул с балкона в комнату, на ходу застёгивая пуговицы рубашки. Руки у него дрожали.

— Уволилась, Глеб, — спокойно ответила я, не сводя с него глаз. — Решила сделать тебе сюрприз. Но вижу, ты опередил меня с сюрпризами.

Я перевела взгляд на Катю. Она пыталась натянуть на себя кухонное полотенце, но оно было предательски маленьким.

— Леночка, это не то, что ты думаешь! — заверещала она, и в её голосе зазвенели истеричные нотки. — Мы просто... Глеб Сергеевич мне помогал... у меня кран потёк!

— Кран? — я подняла бровь. — И ты пришла чинить кран в моём доме в моих чулках? Катя, ты дура или притворяешься? Хотя, не отвечай. Вопрос риторический.

— Лена, прекрати этот балаган! — рявкнул Глеб, обретая почву под ногами. Он подошёл ближе, пытаясь давить авторитетом. — Ты врываешься в дом, устраиваешь сцены... Мы взрослые люди. Да, так вышло. Мы с Катей полюбили друг друга! Это страсть, понимаешь? Тебе не понять, ты же сухарь! Ментовка в юбке!

«Ментовка в юбке». «Лопух». «Сухарь».

Слова падали в мою копилку, переполняя её до краёв. Я смотрела на него и не видела того мужчину, за которого выходила замуж двадцать лет назад. Я видела потного, испуганного, стареющего эгоиста, который даже изменяет пошло и скучно — с лучшей подругой жены, на кухне, пока жена на работе.

Глава 4

Москва не верит слезам, зато она отлично верит в иллюминацию. Чем хуже дела у её жителей, тем ярче горят гирлянды на бульварах. Такой вот столичный закон сохранения энергии: если где-то в душе погас свет, значит, на Тверской зажгли лишнюю сотню диодов.

Я брела по улице, не разбирая дороги. Адреналин, который ещё десять минут назад бурлил в крови, заставляя меня чувствовать себя героиней боевика, схлынул. На смену ему пришла липкая, холодная пустота. И холод этот был вполне осязаем — декабрьский ветер, смешанный с мокрой снежной крупой, пробирался под расстёгнутое пальто, кусал за шею, забирался в рукава.

Но застёгиваться не хотелось. Мне казалось, что если я сейчас закутаюсь, согреюсь, то осознание произошедшего накроет меня с головой и раздавит. А холод держал в тонусе. Холод — это хорошо. Холод — это трезвость.

Вокруг творилось безумие. Предновогодняя Москва жила в ритме ускоренной перемотки. Люди с безумными глазами тащили пакеты из ЦУМа, ёлки, коробки с подарками. Все куда-то бежали, сталкивались плечами, извинялись и бежали дальше. В этом потоке я чувствовала себя инородным телом. Бракованной деталью, которая выпала из отлаженного механизма успешной жизни и теперь валяется на обочине, мешая проходу.

У них — планы, списки гостей, оливье и корпоративы.

У меня — полтора килограмма «Праги» на лице мужа, заявление об увольнении и полная неопределённость впереди.

Я остановилась у витрины какого-то дорогого бутика. За стеклом, в окружении искусственного снега и золотых шаров, механический Санта-Клаус ритмично качал головой, будто соглашаясь с тем, что жизнь моя — полный отстой. Из динамиков над входом лилась назойливая, приторная «Jingle Bells».

— Jingle bells, jingle bells, jingle all the way... — пропела я себе под нос, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Oh what fun it is to ride... в никуда, Лена. В абсолютное никуда.

Снег таял на ресницах, смешиваясь с остатками туши. Я видела своё отражение в витрине: растрёпанная женщина с потекшим макияжем, в дорогом пальто, стоящая посреди праздника жизни с видом городской сумасшедшей.

Откуда-то потянуло запахом корицы, гвоздики и дешёвого вина. В кафешке, неподалёку варили глинтвейн, или рядом была рождественская ярмарка. Этот запах, обычно уютный и согревающий, сейчас вызвал приступ тошноты. Он напоминал о семейных вечерах, о том, как мы с Глебом когда-то давно гуляли по Красной площади, пили этот горячий напиток из картонных стаканчиков и верили, что всё у нас будет хорошо.

Ложь. Всё это было ложью. Декорацией, за которой скрывалась гниль.

Телефон в кармане вибрировал уже в третий раз. Я достала его, с трудом попадая онемевшими пальцами по экрану. Лера.

— Да? — голос прозвучал хрипло, будто я молчала неделю.

— Лена! Ты где?! — Лера кричала так, что мне пришлось отодвинуть трубку от уха. — Ты сказала, что идёшь ко мне, но прошло уже сорок минут! От твоего дома до меня на такси минут пятнадцать! Я уже хотела в морг звонить или в полицию... хотя нет, в полицию глупо, ты же сама полиция... Лена, скажи хоть слово!

Я прижалась лбом к холодному стеклу витрины. Санта-Клаус за стеклом продолжал кивать.

— Я не полиция, Лер, — сказала я тихо. — Я больше не полиция. И не жена. Я... я просто пешеход.

— Так, стоп, — голос подруги мгновенно изменился. Из истеричного он стал собранным и командным. — Где ты находишься? Что ты видишь?

— Вижу Санту, который надо мной издевается. Вижу счастливых людей, которых хочется арестовать за нарушение общественного спокойствия своим оптимизмом. Слышу эту чёртову песню про бубенцы.

— Ты пьяная? — с надеждой спросила Лера.

— Нет. Я трезвая, как патологоанатом перед вскрытием. И это самое ужасное, Лер. Я всё чувствую. Каждую секунду.

Меня прорвало. Плотина, которую я так старательно строила из сарказма и профессионального цинизма, рухнула.

— Лер, ты не представляешь... — я всхлипнула, и это было так жалко, так по-бабски, что я разозлилась на саму себя, но остановиться уже не могла. — Я прихожу, а там Катя. Наша Катя! В моих чулках! Ты понимаешь? В тех самых, с ажурной резинкой, которые я из Милана привезла и берегла для особого случая! А она в них стоит и виноград жрёт!

— Катя?! — Лера задохнулась от возмущения. — Вот ведь сучка крашеная! А я всегда говорила, что у неё глаза бегают, как у карманника на вокзале!

— А Глеб... — продолжила я, чувствуя, как по щекам текут горячие слёзы, оставляя дорожки на замерзшей коже. — Он даже не испугался, Лер. Он начал оправдываться, что это «страсть». А сам в это время по телефону активы выводил. Я для него пустое место. Функция. Удобная мебель, которая вдруг начала разговаривать.

Мимо проходила парочка. Парень заботливо поправлял девушке шарф. Они покосились на меня, рыдающую в трубку у витрины бутика, и ускорили шаг. Наверное, решили, что я городская сумасшедшая. А может, и правильно решили.

— Я ему торт в лицо кинула, — призналась я, вытирая нос рукавом пальто из кашемира. Плевать на кашемир. — И ей, Прагу.

— Гениально! — выдохнула Лера. — Надеюсь, свежий был? Чтобы размазывался лучше.

— Свежий, — я нервно хихикнула сквозь слёзы. — Очень липкий.

— Лена, послушай меня, — Лера говорила чётко, как диспетчер, сажающий самолёт в тумане. — Ты сейчас стоишь на улице, мёрзнешь и жалеешь себя. Это нормально, ты имеешь право. У тебя жизнь рухнула. Но если ты сейчас же не поймаешь такси и не приедешь ко мне, я приеду сама и заберу тебя силой. А я уже в пижаме, так что это будет зрелище похлеще твоей Кати в чулках.

— Я всё потеряла, Лер, — прошептала я. — Работу бросила. Двадцать лет службы коту под хвост. Семью потеряла. Подругу... ну, ту, которая была подругой. Мне сорок пять, и у меня нет ничего, кроме сумки и пальто. Я бомж, Лера. Элитный бомж с маникюром.

— Заткнись, Фирсова! — рявкнула Лера. — У тебя есть я. У тебя есть дочь, которая тебя обожает. У тебя есть мозги, в конце концов, хотя сейчас я в этом сомневаюсь. И у тебя есть свобода. Ты хоть понимаешь? Ты свободна! Тебе не надо больше слушать этого упыря Глеба, не надо отмазывать его дружков, не надо улыбаться этой змее Кате.