Такая разная любовь

Конец полярной ночи

В далекие времена, когда цивилизация еще не добралась до суровых северных земель, на побережье Чукотского моря у подножья черной сопки стоял поселок под названием Уэлен*. Здесь жил удивительный народ - эвенки, морские охотники. Эти люди знавали трудные времена, но все равно любили свою землю, своевольно расположившуюся на северо-востоке России. Суровый климат и тяжелые условия жизни сплотили этот народ, который научился выживать в лютый мороз и приспособился к тяжелейшим условиям арктической жизни.

В яранге молодого охотника Нутетеина сегодня было тихо. Он проснулся затемно и стал собираться в море, пока ветер не пригнал к берегу припай* . Нужно было добраться до свободной воды и ждать появления нерпы, пока снова не наступила ночь.

Его молодая жена Анканау слышала, как он проснулся и вышел в чоттагин*, но не поднялась вслед за ним, как было положено. Она лежала и думала только о том, что через несколько минут он наконец-то покинет ярангу и не вернется до вечера.

Как хорошая жена она должна была встать вместе с мужем, разжечь огонь и приготовить завтрак - добытчик должен хорошо питаться. С тоской пришлось подняться с теплых оленьих шкур, покрывавших земляной пол, и нехотя выйти из полога*.

Нутетеин, видимо, не собирался ни о чем ее просить, потому что уже был одет в оленью кухлянку* и теплые штаны. Он молчал, изредка бросая на жену вопросительные взгляды.

Глядя на безмолвного мужа, Анканау почувствовала слабый укол совести, поэтому спросила:

- Ты будешь есть? Я приготовлю мясо.

- Некогда, - коротко бросил Нутетеин. - Если замешкаюсь, не успею дойти до свободной воды к рассвету. А там почти сразу наступают сумерки, и не видать нам добычи.

Анканау поняла, что по ее вине муж уйдет на охоту голодным, но ничего не сказала, лишь пожала плечами и вернулась в полог. "Теперь можно поспать," - мечтательно подумала она, уютно устраиваясь на мягких оленьих шкурах. Сквозь подступающую дрему она слышала, как Нутетеин снял со стены снаряжение и вышел на лютый мороз, тихо притворив дверь яранги.

Проснулась Анканау, когда на улице уже взошло солнце. Сладко потянувшись, девушка наконец-то ощутила вкус свободы. Сегодня весь день она может посвятить лишь себе! Ненавистного, мрачного, молчаливого мужа не будет до самого вечера.

Ее соседки, проводив мужчин на промысел, по обыкновению прибирались в ярангах, кормили собак и готовили обед, но Анканау не хотелось тратить время на домашние дела. Она вышла в чоттагин, успевший остыть за морозную ночь. Собаки вскочили при виде хозяйки и запрыгали вокруг нее, радостно вывалив розовые языки.

- Вы мои голодные, - ласково пропела девушка, поочередно трепля лаек за загривок. Побросав животным самые лучшие куски нерпичьего мяса, Анканау направилась в дальнюю часть яранги, где был устроен ее личный тайник. Там она хранила самое ценное, что у нее было - кожаный мешок с набором трав, которыми ее снабдила шаманка Кинэу. Но, запустив руку в мешок, к своему ужасу, девушка ничего там не обнаружила. Охваченная паникой Анканау наскоро оделась и бросилась вон из яранги.

Кинэу жила недалеко, но Анканау спешила так, будто каждая минута могла стать последней в ее жизни. Соседки настороженно смотрели вслед удаляющейся девушке. Анканау не любили в Уэлене. Несмотря на то, что она была эвенкой, ее считали высокомерной чужестранкой. Ее отец, зажиточный оленевод Иточ, был кочевником, а их обычаи и образ жизни сильно отличались от уэленского.

Позапрошлой весной, когда все народы севера праздновали начало нового охотничьего сезона, Иточ приехал в Уэлен. Он хотел навестить своего давнего друга Тако и пожелать ему удачной охоты. Анканау, старшая дочь, давно мечтала побывать в таком большом и богатом селе, поэтому с радостью сопровождала отца на праздник.

После торжественного спуска байдар и жертвенного подношения богам весь поселок отправился в ярангу Тако, где проходило традиционное празднество. Иточ одарил своего друга оленьими шкурами и ценным пыжиковым мехом, а Тако, в свою очередь - превосходными моржовыми клыками, нерпичьим мясом и песцовыми шкурками. Обмен подарками был традицией между друзьями. В голодный год каждый мог попросить помощи, и друг не имел права отказать.

В окружении огня эвенки затянули свои грустные песни, воспевающие их нелегкий каждодневный труд, великих богов и силы природы. Тогда-то Анканау впервые встретилась со своим будущим мужем. Высокий, атлетически сложенный молодой эвенк не сводил с красавицы восторженного взора. И вправду, дочь оленевода была райским цветком среди уэленских женщин. Статная, высокая Анканау не замечала, с каким восторгом смотрит на нее молодой Нутетеин. Она внимательно слушала народные песни под ритмичные удары бубна и мечтала о чем-то, погрузившись в тягучие, тревожные звуки.

Но от Иточа не ускользнуло внимание морского охотника к его дочери, и отец внутренне возрадовался. Теперь ее судьба решена - будет, кому позаботиться об Анканау, когда оленевод уйдет за облака.

В тот же вечер Нутетеин пришел в ярангу Иточа и выразил горячее желание породниться с ним. Молодой эвенк так боялся отказа, что предлагал за Анканау любые богатства, даже величайшую редкость - шкуру белого медведя, которого ему удалось завалить прошлой зимой.

Для Иточа, искренне любившего дочь, было важно лишь ее благополучие, а Нутетеин слыл в Уэлене одним из самых ловких и богатых охотников. Поэтому Иточ согласился, не взяв ни одну из предложенных наград.

Однако, едва узнав, что должна стать женой Нутетеина и остаться в Уэлене,Анканау решительно воспротивилась воле отца. Свободолюбивая, своевольная дочь тундры не хотела с этим мириться и оставлять семью. Ни уговоры, ни мольбы не могли поколебать ее решимость.

Шли дни, Иточу вместе со стадом пора было перекочевать в другое место, поближе к ягелю*, но непокорная дочь наотрез отказывалась подчиняться.

Наконец, отец вышел из терпения и объявил, что больше не пустит ее на порог, если она не станет женой Нутетина. Горячо любимый отец отказался от дочери, и это стало для нее страшным ударом. Но Анканау вынуждена была подчиниться.

Горячий снег

С того рокового дня прошел уже целый год. Сидя на диване в гостиной, Кэтрин отстраненно перебирала старые семейные альбомы. Удивительная все-таки вещь – фотография: словно маленькая матрица счастья, она хранит самые лучшие моменты нашей жизни. Лица любимых. Их улыбки. Их любовь. Мамы больше нет, а яркие картонки рассказывают о том, какой она была в самые радостные моменты. Ласковая. Заботливая. Вечно за все переживавшая. Кэтрин нравилось помнить ее именно такой. Не усталой. Не раздраженной. Не унылой. Все это пусть смоет несовершенная человеческая память, а мама останется навсегда такой, как на фотографиях в их семейных альбомах.

Да, порой ее опека казалась чрезмерной и вызывала раздражение. Но чего только не отдала бы Кэтрин теперь за мамины дотошные, а порой и назойливые расспросы о том, как у нее дела и что интересного принес ей новый день.

Дом был пуст и слишком велик для одного человека. Без мамы здесь все стало чужим. В другой день Кэтрин обязательно бы сбежала – в гущу человеческого общения, шума и разговоров. Но не сегодня.

Зная о годовщине, время от времени звонила Джули, задавала ничего не значащие вопросы - признавая право лучшей подруги на личное пространство и скорбь, все-таки проверяла ее душевное состояние. Кэтрин все понимала и была благодарна - и за участие, и за одиночество. Ей хотелось остаться одной и еще раз окунуться в ту счастливую, но уже безвозвратно ушедшую жизнь, которая называется детством.

Большие часы на стене пробили половину двенадцатого, за окном совсем стемнело. По контрасту с гробовой тишиной пустого дома, на улице слышались смех и многоголосый гомон подростков, наслаждавшихся теплым майским вечером. Кэтрин медленно встала из кресла, погасила свет и нерешительно отправилась в мамину спальню. Сегодня ей хотелось спать там, ведь там пустота и одиночество чувствовались не так остро: комната все еще была пропитана родным запахом, и каждая мелочь напоминала о матери. Раньше находиться здесь казалось слишком болезненно, но сейчас необходимо было именно это.

Тихонько притворив за собой дверь, Кэтрин отключила телефон и зажгла ночник. Провела рукой по аккуратно заправленному покрывалу и устало опустилась на кровать. Она ничего не трогала в этой комнате, как будто боялась окончательного расставания. Все вещи остались на своих местах. Кэтрин отстраненно переводила взгляд с фотографий на прикроватной тумбочке на зеркало, уклеенное выцветшими стикерами с напоминаниями о том, что нужно сделать.

О том, что никогда уже не будет сделано…

Планы, планы… мама была всегда полна планов и желаний. Кто бы мог подумать: в день смерти она также, как всегда, по давно выработанной привычке заправляла постель и активно собиралась на работу… Даже не предполагая, что больше никогда сюда не вернется.

Один миг - и человека не стало.

Тысячи людей каждый день гибнут в автокатастрофах, но никто никогда не думает, что это случится именно с ним.

Увидев неплотно задвинутый нижний ящик тумбочки, Кэтрин машинально открыла его. Среди документов, оплаченных счетов, старых и не очень писем, ее внимание вдруг привлекло что-то, таинственно блеснувшее в приглушенном свете ночника. Кэтрин протянула руку и аккуратно выудила на свет необычный кулон на длинной и довольно толстой цепочке. Украшение было овальной, не совсем правильной формы, и внутри него будто переливалась, мерцая бледными искрами, алая жидкость. На минуту забыв о своем горе, девушка поднесла камень ближе к глазам, невольно удивляясь тому, что никогда не видела у мамы такой бижутерии – слишком тусклая и массивная оправа мало была похожа на золотую. Это явно была какая-то стилизация под старину, но очень красивая, и вещица странно притягивала взор, будто внутри находился невидимый глазу магнит. Немного повертев тяжелый кулон в пальцах, Кэтрин с непонятным волнением осторожно надела его через голову и поправила на груди необычный камень. Но стоило только коснуться пальцем гладкой поверхности, как девушка поняла, что произошло что-то непоправимое. Камень вспыхнул, заливая ярко-красным светом погруженную во мрак спальню, и стал нестерпимо горячим.

Кэтрин вздрогнула, отдернула руку и попробовала снять с себя украшение, но кулон, нагреваясь все больше, будто приклеился. Девушка закричала от страха и боли, безуспешно царапая ногтями пылающий камень, врастающий в кожу. Красными лучами от него исходили светящиеся потоки, прошивая тело испуганной Кэтрин, обвивая ее жгутами и разгоняя по телу огонь. Голос сорвался, переходя в иступленный визг. Очертания полутемной комнаты стали медленно растворяться, и в тот момент, когда начало казаться, что от жизни не осталось ничего, кроме боли, Кэтрин поглотила спасительная пустота.

***

Кэтрин не знала, сколько прошло времени с тех пор, как она отключилась, а боль во всем теле, вернувшаяся вместе с сознанием, мешала шевелиться. Девушка лопатками, локтями и икрами ощущала под собой что-то твердое, холодное и шершавое. Она прислушивалась к звукам, которые начали наполнять пустоту, и ее охватил страх. Заслышав стремительно приближающиеся голоса и топот множества ног, девушка распахнула глаза и резко села, поняв, что недооценила возможности своего измученного организма. Она не понимала, где оказалась, но это место казалось ей враждебным. Голые кроны исполинских деревьев закрывали тусклое небо, ветер царапал голую кожу мелкими иглами льдинок, а огонь, перенесший Кэтрин в это странное место и до этого момента согревавший каждую клеточку тела, постепенно угасал внутри, оставляя после себя только лютый холод и неукротимый страх перед неизвестностью. Она обхватила себя руками, только сейчас заметив, что одета лишь в легкую домашнюю майку и хлопковые штаны.

К ней бежала толпа незнакомых людей. Они замедлили шаг, когда приблизились, и наконец взяли ее в кольцо, разглядывая с опаской и подозрением, смешанным с любопытством. Став центром внимания, Кэтрин запаниковала еще больше и сжалась в комок, исподтишка рассматривая собравшийся народ.