Талон

1. АНАМНЕЗ

Нина Ивановна проснулась от собственного кашля. Лёгкие хрипели, как старая гармонь, которую последний раз растягивали ещё при Советском Союзе. В комнате воняло — прокисшими щами, кошачьим лотком, её собственным застарелым потом, который въелся в подушку так, что хоть выжимай.

Кошка Муська сидела на подушке и орала. Не мяукала — именно орала, как сирена воздушной тревоги, потому что жрАть хотела, сволочь.

— Заткнись,гнида, — хрипло выдохнула Нина и со всей дури влепила кошке подушкой.

Муська спрыгнула, задела кружку с прокисшим чаем — та полетела на пол, коричневая жижа растеклась по линолеуму, который не мыли, кажется, со смерти третьего мужа, а тот умер аккурат в девяносто восьмом, когда дефолт грянул. Мужик хоть и был козлом, а всё ж помер вовремя — пенсию потом не платили полгода.

Нина не вставала. Лежала, смотрела в потолок, где расплылось жёлтое пятно от соседей сверху. Судилась с ними три года, писала во все инстанции, выиграла, заставила сделать ремонт. Они сделали, а пятно всё равно проступило через месяц — то ли затопили снова, то ли карма у них такая, срать где попало. Нина даже ходила смотреть — гордилась. Но пятно так и осталось. Ремонт делать дороже, чем нервы трепать.

Во рту пульсировала боль. Знакомая, тупая, ноющая, которая отдавала в ухо, в висок, в шею, в самый корень языка. Нижняя семёрка справа. Гнилой корень, который мучил её уже месяц. Она пыталась заглушить его водкой — натирала десну пальцем, мокрым от дешёвого палёного спирта , который покупала в ларьке у вокзала. Водка кончилась вчера, а идти в магазин лень — там эти, из пятнадцатой квартиры, вечно смотрят косо. Молодые, здоровые, а бабке место уступить — в лом.

Нина пошарила рукой по тумбочке. Тарелка с засохшей кашей, очки без одного стекла, пузырьки с таблетками, которые она пила когда вспомнит (а вспоминала редко), и вчерашняя газета, в которую была завёрнута котлета. Котлету съела, газета осталась.

Под газетой лежала бумажка. Мятая, выцветшая, с номером кабинета, напечатанным на старой кассе, ещё советской: 318.

Вчера участковая терапевт, молоденькая дура с идеальным маникюром и накаченными губами, сунула ей это направление. «Последний талон, Нина Ивановна, повезло вам». Врачиха смотрела на неё с таким лицом, будто на говно, которое только что занесли в кабинет на подошве. Нина тогда хотела поскандалить, разнести всё к херам, но зуб болел так, что сил не было ни орать, ни скандалить. Она просто взяла бумажку, сунула в карман и ушла, даже не попрощавшись.

Поликлиника №7. Та самая, куда она ходила лет двадцать назад, когда вырывала зуб под наркозом. Помнит только, что коридор был короткий, тупиковый, и пахло хлоркой. И ещё помнит, как тогдашний врач, старенький уже дед, сказал: «Ну, держитесь, голубушка, сейчас потерпите». А она терпела. Она всегда терпела.

Нина с трудом села на кровати. Суставы скрипнули, как несмазанные петли в подъезде. Она пошаркала в стоптанных тапках по коридору. Пол лип к подошвам — вчера пролила компот, вытереть забыла. Да и хер с ним.

Холодильник гудел, как умирающий. Она открыла дверцу — в лицо ударило волной тухлятины. Мясо лежало там не одну неделю, лежало и ждало, что его приготовят. Не дождётся. Нина жрала сухари и запивала их чаем без сахара, потому что сахар кончился, а за ним тоже идти надо.

Кошка тёрлась о ноги, орала.

— На, сдохни.

Нина кинула ей горсть дешёвого корма. Муська понюхала и отвернулась. Ждала пурину про план.

— Сука ты неблагодарная, — без злости сказала Нина, полезла в шкаф, достала заначку — дорогой корм, который покупала только для кошки. Себе такое не позволяла, а кошке — пожалуйста. Кошка была единственной, кто её ещё терпел. Или делал вид.

— Жри.

Насыпала. Кошка впилась в миску, урча, как трактор.

Нина смотрела на неё и вдруг сказала тихо, почти без злобы, почти ласково:

— Сдохну — ты меня жрать будешь. Я тебя знаю. Неделю продержишься, потом начнёшь. Сначала лицо, оно мягкое. Потом руки... Я ж у тебя на диване лежать буду, ты сначала понюхаешь, потом лизнёшь, а потом...

Она замолчала. Кошка не реагировала. Жрала.

Нина вдруг вспомнила второго мужа, Петровича. Тот был нормальный, в общем-то мужик. Работал на заводе, приносил зарплату, не пил почти. И гладил её по голове, когда у неё давление скакало. Рука у него была тёплая, тяжёлая, пахла машинным маслом и хлебом. Она тогда лежала, закрыв глаза, и думала: «Вот оно, счастье-то». А потом он заболел. Рак. Полгода мучился, а она за ним ухаживала, выносила судна, мыла, кормила с ложки. А он всё благодарил. А когда умер — она осталась одна. И как-то так вышло, что после него она уже никого не могла терпеть. Третий муж попался алкаш, она его быстро доконала — скандалами, криками, кошачьими какашками под дверь (ему же, чтоб знал, как домой поздно приходить). И осталась одна.

— Да и хер с ним, — сказала Нина вслух, отгоняя воспоминание. — Сдох ведь. Все сдыхают.

Она натянула выходное платье в цветочек. Платье пахло нафталином, кошкой и ею самой. Искала второй носок — нашла только один. Плюнула, натянула разные: чёрный и серый, в туфлях не видно.

Таблетки от давления забыла выпить. Всегда забывала.

Искала очки — не нашла. Та самая минута, когда понимаешь, что без них мир — акварель, размытая и зыбкая, но искать уже некогда. Да и на хер они, эти очки. Зуб видно и так.

— Муська, я ушла. Сдохнешь — сама виновата.

Кошка молчала. Жрала.

Нина вышла, хлопнув дверью так, что штукатурка с косяка посыпалась мелкой белой трухой.

2. ТРАНСПОРТИРОВКА

В маршрутке было битком. Нина втиснулась, локтями расталкивая людей. От неё шарахались — и не только из-за запаха, а из-за лица, злого, как у цепной собаки, которую забыли покормить.

Молодой парень в наушниках сидел на месте для пенсионеров и делал вид, что не замечает.

Нина завелась с пол-оборота:

— Совсем охренели, молодёжь! Бабке место не уступишь?! У тебя совесть есть?! Мать с отцом так же в транспорте ездят, сволочи?!

Парень закатил глаза, но встал, демонстративно не глядя на неё. Нина плюхнулась на освободившееся место, довольно крякнула.

Рядом стоящая женщина брезгливо отодвинулась, будто от неё заразиться можно. Нина заметила, усмехнулась беззубым ртом.

Зубная боль пульсировала в такт тряске. Раз — больно. Два — больно. Три — больно.