Там где цветёт жасмин

Пролог. Тропа в сад.

Прах последнего дела, всё ещё пах дымом уральских заводов. Он стряхнул его с пальто на перроне вокзала Новосибирска, этот горьковатый привкус России, смешанный с памятью о сладковатом гниении магнолий в Тоскане. Два сада. Два законченных произведения. Его багаж был легким — лишь чемодан с инструментами, паспортами на три разных имени и засушенными лепестками, запечатанными в пластиковые конверты. Свидетельства.

Его звали Джонатан Грин. По крайней мере, это было имя в его нынешнем американском паспорте. Настоящего же даже сам Джонатан уже и не помнил. Оно идеально подходило для преподавателя английского, каковым он и числился в лингвистическом центре «Зеленый». Ирония, которую он ценил.

Новый город встретил его сибирским ветром, острым и чистым, как лезвие. Он арендовал квартиру в центре, с видом на Обь. Первую неделю он просто гулял. Изучал ритм улиц, рисунок толпы, запахи. Он был не убийцей, охотящимся за добычей. Он был садовником, ищущим подходящий грунт для нового сада. Италия подарила ему пышность и бархатную истерию. Урал — стоическую, почти минеральную прочность. Сибирь… Сибирь должна была стать его шедевром. Суровость, переплавленная в нежность.

Он искал. В кафе, университетских списках, социальных сетях. Роза, Лилия, Астра… Он собирал их, как ботаник собирает гербарий, отсеивая неподходящие. Ему нужна была чистота линий, определенный тип уязвимости, обещавший расцвести под его руками в уникальный цветок страдания.

И тогда он нашел Жасмин.

Жасмин работала баристой в кофейне у университета. Невысокая, с темными волосами, собранными в небрежный пучок, и глазами цвета лесной тени. В ее улыбке для клиентов была заученная вежливость, но в уголках губ таилась усталость, а в взгляде — вопрос. Она была как раз такой: не до конца распустившейся, ждущей руки, что заставит ее благоухать. Даже ее имя, «Жасмин», звучало здесь экзотично и хрупко.

Он стал постоянным клиентом. Заказывал эспрессо, садился за столик у окна и наблюдал. Он изучал ее график, маршрут до дома, привычку покупать яблоко в ларьке по дороге. Он узнал, что она учится на вечернем, что у нее есть кот, что она боится темноты и потому всегда торопилась с наступлением вечера. Узнал, что она почти невинна и до сих пор живёт с родителями.

Он был терпелив, как земля. Он поливал свое намерение мыслями, лелеял его и взращивал. Залог успеха в терпении.

В тот вечер он ждал ее в подъезде ее дома, в слепой зоне камер. Воздух был холодным, и звезды над Сибирью горели с ледяной, безразличной яростью. Он слышал ее шаги — быстрые, отрывистые. Запах ее духов, дешевый и сладкий, донесся до него раньше, чем она сама.

Он сделал шаг из тени.

Она вздрогнула, замерла, инстинктивно прижав сумку к груди. Ее глаза, широко раскрытые, встретились с его взглядом. В них не было страха еще, лишь удивление и доля раздражения.

— Простите, вы меня напугали...— тихо произнесла она.

— Жасмин, — произнес он тихо. Его голос был спокоен, почти ласков.

Удивление в ее глазах сменилось настороженностью. Откуда он знает ее имя?

Он улыбнулся. Улыбкой доброго, немного уставшего учителя. Где-то внутри набатом гремела мысль, что надо бы закричать. Бежать. Но она стояла как вкопанная, не в силах сделать и шаг. Словно мартышка, загипнотизированная коварным змеем Ка.

— Ты пахнешь страхом, — мягко сказал он. — И жасмином.

И пока ее мозг пытался обработать эту бессмыслицу, его рука, сжимающая смоченную эфиром салфетку, уже закрыла ей рот и нос. Сердце девушки забилось быстрее. Ее тело напряглось в кратковременной, отчаянной судороге, а затем обмякло в его объятиях.

Он подхватил ее на руки, удивленный, как всегда, легкостью этого перехода из одного состояния в другое. Из жизни в материал. Из девушки в цветок.

Он отнес ее к фургону, припаркованному в переулке. Уложил на подготовленное одеяло. Прежде чем захлопнуть дверь, он на мгновение задержался, глядя на ее безвольное лицо в свете уличного фонаря.

Третий сад начинался.