Там, где цветут бессмертники

Там, где цветут бессмертники

Нирвана встретила меня так, будто я ее никогда не покидал. Проще сказать, она меня никак не встретила. Стерильно вежливый робот сверкнул запрограммированной улыбкой и полюбопытствовал, не требуется ли его помощь. Я отказался, и робот тут же потерял ко мне всякий интерес.

Все было как всегда. Это на других заселенных людьми планетах может что-то меняться, и только на Нирване время застыло. В этом – один из секретов ее притягательности. На Нирване трудно умереть, зато легко возродиться к новой жизни. Не зря символом планеты стал цветок бессмертника. Старая Земля погибла в результате космического катаклизма, а люди рассеялись по десяткам других планет, но правители Нирваны не пожалели безумных денег, чтобы вывезти с гибнущей родины человечества семена бессмертника и сделать все возможное, чтобы они прижились здесь, в этом искусственном мире. Теперь любой, кому посчастливится достичь Нирваны, может видеть то, чего никогда не видел ни один житель Земли: бессмертники, цветущие вечно. Бесконечные моря цветов колышутся в такт ласковому ветерку, согласно кивают мириадами разноцветных головок. Те, кто занимался разведением бессмертников на планете вечной жизни, провернули еще один фокус: сделали так, что те виды, которые на земле никогда не росли бок о бок, цветут здесь одновременно. Желтый тяньшанский бессмертник, росший на каменистых равнинах Джунгарии и в песках Кашгара, соседствует с бессмертником кровавым, который можно было увидеть в землях Палестины. Евреи звали его «кровью Маккавеев» и считали, что он растет там, где пали воины, сражавшиеся против греков. А дальше – бессмертник коралловидный, и бессмертник шлемовидный, и бессмертник итальянский, и бессмертник шилолистный…

Кстати, сказать, тех, кто может вспомнить, чем Тянь Шань отличается от Палестины, осталось не так уж много. И уж совсем единицы могут похвастаться, что видели все это своими глазами. Я-то видел, только хвастаться этим не стану. Сотни лет прошли с тех пор, как Земли больше нет, а мне все еще жаль. Говорят, что время лечит, но для того, чтобы затянулась эта рана, должны пройти, наверное, тысячелетия.

Отказавшись от услуг робота, я неторопливо зашагал к зданию космовокзала. Багажа у меня с собой не было. Вот уж воистину, все свое ношу с собой. Все немногое, что пережило бездну времени, что мне по-настоящему дорого, находится в моем доме на Нирване, но путешествовать я предпочитаю налегке. Когда живешь уже не первую сотню лет, привыкаешь к тому, что нет ни малейшего смысла привязываться к вещам. Прав был старина Платон, считавший вещи всего лишь бледными копиями вечных идей, а мир – полным тлена.

Главный вход космовокзала был перекрыт огромной толпой. Там бритоголовые монахи в оранжевых рясах шумно радовались возвращению Далай Ламы, проводившего инспекцию монастырей на дальних планетах. Открытие бессмертия вдохнуло новую жизнь в эту религию. Теперь реинкарнация стала абсолютной реальностью. Правда, стоит это немалых денег. Или, на худой конец, нужно убедить директоров Нирваны, что ты достоин жить дальше. Редко-редко, но такое случается. Совершенно бесплатно на Нирване возрождают спортсменов, писателей, музыкантов, общественных деятелей – особенно тогда, когда нужно запустить очередную пиар-компанию по продаже права на вечную жизнь.

Нынешний Далай Лама, кстати, утверждает, что он тоже помнит старую Землю. Как-никак, сам бодхисаттва Авалокитешвара, воплотившийся впервые в XIV столетии, т. е. старше меня приблизительно на 600 лет. Вот он как раз вышел навстречу своим почитателям, улыбнулся мягкой и мудрой улыбкой, которую тысячи лет принято запечатлевать на всех изображениях Будды, что-то говорит, а встречающие почтительно слушают его.

Между прочим, в мою честь названа одна из звезд Полярной Медведицы, еще в то время, когда старая Земля существовала. Далай Лама такой чести не удостоился. И все же мне не нравятся восторженные толпы. Сейчас не нравятся. Раньше бывало всякое, но, похоже, я по самое горло насытился вниманием поклонников, и вот уже которую сотню лет наслаждаюсь покоем. Таким покоем, достичь которого можно только на Нирване. Будь моя воля, устраивай меня в моей жизни абсолютно все, остался бы здесь. Любовался бы бессмертниками да делал бы изредка свою работу. Ту, благодаря которой, получил бессмертие, не заплатив за него ни грошика, за которую, кстати, и назвали в мою честь одну из семи звезд – а с теми, по имени которых назвали оставшиеся шесть, мне не раз приходилось встречаться. И, если позволит всемогущее время, я встречусь с ними еще раз через несколько часов.

Работа увела меня прочь с Нирваны. И она же привела обратно. Можно было отослать файл по надежно защищенному каналу связи, но я предпочел запечатлеть его в своей памяти и лично привезти господину Марку Потоцкому, одному из директоров Нирваны. В этот раз мне просто необходимо взглянуть ему в глаза и перемолвиться словечком-другим.

Что ж, толпа у главного входа рассосется не раньше, чем через полчаса. Воспользуюсь-ка я одним из боковых.

С этой мыслью я повернул направо, обходя Далай Ламу и его восторженных бритоголовых.

В этот момент меня убили.

Первое, что бросилось мне в глаза, когда я возродился – небольшой букетик бессмертника песчаного. Он торчал из узкой прозрачной вазочки, стоявшей в центре небольшого низкого столика.

В наши дни возрождаться после смерти – одно удовольствие. Те, кто обрел бессмертие в последние две-три сотни лет, и знать не знают, каково было нам раньше. Наука шагает вперед семимильными шагами и творит чудеса с такой легкостью, что они приедаются и кажутся порой шарлатанскими фокусами. Я же до сих пор иногда просыпаюсь с криком, когда вспоминаю во сне, как горел в атмосфере Посейдона пассажирский лайнер, взорванный через пару минут после взлета фанатиками из «Джихада Небесного Пути». Мне тогда казалось, что я одновременно умираю в огне и рождаюсь в чудодейственном возродителе на Нирване. Мало кому из людей, наверное, удалось сразу испытать муки смерти и рождения, разнесенные в пространстве, но единые во времени. Мой психолог не раз предлагал убрать эти воспоминания, но я не позволил. Это моя память, и я дорожу ей, как бы страшна она не была.