Тандем любви и войны

Глава 1. Введение

Дюнкерк. 1935 год.

Окутанный облаками город, серое небо, что нависает над головами, придаёт свой особый шарм. Приятный морской бриз, что веет с Ла-Манша, пронизывает ноздри каждого жильца данного городка. История столь величественной и исторически важной торговой артерии начинается в далёком 960 году, когда местные фламандские рыбаки решили величать место своего обитания красивым и символичным названием: «Церковь в дюнах». В Средние века он быстро вырос с обычной деревушки до укреплённого порта в силу своего стратегически важного местоположения. С годами он обрастал всё новыми и новыми пригородами, которые вскоре поглощались и становились новыми районами. Торговля через Дюнкеркский порт не прекращалась ни на миг: от полноценной логистической точки до теневой перевозки продовольствия и торговли запрещёнными веществами или оружием.

Звуки конницы или пароходов были привычным делом; без них становилось даже неспокойнее, чем с их вечным нарушением больничных снов.

В силу непредсказуемой погоды и плохладного климата, каждый житель одет в тёплую и практичную одежду, по типу длинного пальто или куртки. Никто особо не выделяется среди остальных, словно каждый хочет раствориться среди толпы, подальше от жизненной суетыю. Лишь изредка можно встретить нарядных дам и делово одетых джентльменов, что прибыли из столицы повидать эти края. Нередко встречаются армейские гвардейцы, марширующие в унисон к кораблям, что направляются в Африку. Генералитет проводит деловые встречи прямо в центральных ресторанах, не опасаясь нападений со стороны коммунистов-революционеров.

Коммунистические настроения здесь особо распространены, которые постоянно подогреваются, на тот момент смехотворными, слухами в газетах о грядущей войне. Народ до сих пор не может опомниться от победы в Великой войне, которая, словно выжженным клеймом, красовалась на лицах каждого ветерана и чиновника. Безусловно, мы победили, проявили мужество, непокорность и силу, но данная победа пустила пелену на глаза нашему правительству и военному управлению. Наше руководство было слепо и надменно, опрометчиво веря в сохранившееся за ними господство в Европе.

Ничем неприметное зимнее утро. Я, закурив сигарету и открыв свежую газету своего издания, дабы оценить подачу предоставленного материала, наблюдаю, как несколько расклейщиков агитационных плакатов «Вперёд к революции!» пытаются скрыться от преследующей их конной полиции.

— Эх, а ведь что-то да грядёт, — сказал я, не раздумывая, вслух.

— Это уж точно, мистер Бернар, вам сегодня как обычно: американо без молока и без сахара? — сказал внезапно подоспевший официант, присоединившись ко мне наблюдать за развитием событий. — Ох, случайно вырвалось. Да, как всегда, — обронил я с наигранной улыбкой.

— Выглядите сегодня уставшим, плохо спали?

— Это уж точно, в последнее время у нас много работы. Знаешь ли, эти коммунистические отродья меня порядком достали. Словно хтонь появляются из ниоткуда, наводят шороху на улицах и скрываются в ночи.

— Понимаю вас, мистер Бернар, эти сволочи не дают мне нормально спать по ночам! То свои агитационные речи из машин начнут проигрывать, то дебоширить начнут — лишь бы сделать шуму. Эпатажники, иначе и не описать!

— Тут вы правы, а теперь, будьте любезны, мой заказ, — отрезал я, уткнувшись в первые страницы газеты.

— Конечно, прошу простить, — сказал официант, растерявшись на миг и быстро удалившись внутрь кафе.

Воздух был свежий и прохладный, впрочем, как и всегда. Дым, исходивший из сигареты, поднимался вверх и, будто в агонии, демонстрировал свой последний танец, прежде чем его не унесёт прочь уличный ветер.

Моя работа в газете “Le Figaro” началась ещё 4 года назад, когда я, только выпустившись из университета, был заядлым ищейкой слухов или иной полезной информации. Журналистика всегда была моим призванием, что не смогли не отметить руководящие должности издания. Постепенно, поднимаясь выше и выше, я “дослужился” до должности руководителя журналистского отдела, который всегда ответственно подходил к отбору информации и информаторов, а также отделу кадров.

— Нет, нет, нет! Что за пургу они тут наваяли?! Я ведь дал указания Луизу донести до этих чёртовых редакторов о необходимости публикации всего текста и без упущений деталей! — вскрикнул я во весь голос и отбросил газету на противоположный край столика.

— Опять редакция вносит цензуру? — осторожно спросил официант, поставив дрожащими руками передо мной блюдце с чашкой американо.

— Именно! Какое мне дело до их политически выгодных направлений?! Журналистика в этой стране не должна быть подконтрольна вышестоящим неотёсанным жидам! — не сбавляя пылу, ответил я.

— Ну вы ведь знаете, время сейчас смутное, положение в правительстве шаткое, коммунисты на подъёме, выборы в парламент ведь через год.

— Учения Маркса дают о себе знать, скоро вся Франция покрасится в красный, но это ведь не повод вырезать целые цитаты и упоминания отдельных лиц только потому, что их подозревают в связях с Рабочими интернационалами, — подытожил я, быстро принявшись к наслаждению своим любимым кофейным напитком.

— Вы совершенно правы, мистер Бернар, совершенно правы… — не найдя подходящих слов, тихо пробормотал официант. — Сегодня кофе за наш счёт, вам и так несладко пришлось, как можно заметить.

— Очень любезно с вашей стороны. В следующий раз рассчитывайте на хорошие чаевые, — приподнято сказал я и посмотрел на наручные часы. — Чёрт, я уже опаздываю, до скорого!

Я быстро направился в направлении работы, махнув рукой на прощание официанту.

“Хороший парень и работает тут долго, временами с ним можно приятно поболтать”, — подумал я, удаляясь от кафе.

Ветер был сильнее обычного, так что мне приходилось придерживать головной убор рукой, чтобы он не слетел с головы. Издание находилось в паре кварталов от кафе, над которым находились мои окна, так что дорога заняла от силы с десяток минут. Как и в любое другое будничное утро, люди спешили в разные стороны улицы, стараясь не задеть идущих навстречу. Несмотря на оживлённость, ничего, кроме звуков копыт, туфель и сапожек, не могло достичь моего уха: все шли молча, словно в трауре. Немудрено — радоваться в наше время особо нечему.