Танец огня

Адриан.

Вечерний сумрак уже давно вполз в кабинет и растворился среди книжных шкафов и тяжёлых портьер. Я сижу за столом, не зажигая свет. Час ночи сейчас или третий, не имеет значения. Время в стенах “Никарда” потеряло границы. Оно течёт между отчётами о зачистках, сводками о состоянии черты и тихими шагами по пустым коридорам медблока.

Где она лежит.

Где не просыпается.

Напротив, в глубоком кожаном кресле, сидит Вильям.

Мой побратим.

Таким я запомнил его в последний раз. Чуть уставшим, с неизменной усмешкой в уголках губ, но с тревогой в глубине глаз. Он в простой тёмной рубашке, закатанной по локтям, будто только что вернулся с тренировки.

Он молча смотрит на меня.

— Ты подложил её, — говорит наконец Вильям. Голос ровный, без обвинения. — Под самого неподходящего. Самого опасного для неё парня в этих стенах.

Я не отвожу взгляд.

Не оправдываюсь.

Потому что он прав.

— Джеймс Ангелов, — произношу я вслух и имя звучит в тишине кабинета как приговор. — Сильнейший на курсе. Лучший из молодых борцов. Сын члена Совета.

— И ты это блестяще провернул, — в голосе Вилла наконец прорывается что-то, отдалённо похожее на горькое восхищение. Он откидывается в кресле, скрещивает руки. — Поездка. Один номер в на двоих. Гениально, Адриан. Она, зелёная первокурсница, одинокая, испуганная… не могла его не заметить. Он – единственная опознаваемая точка в этом новом хаосе. Ты подсунул ей идеального проводника, телохранителя и… приманку. В одном лице. Он сыграл. Блестяще.

Вилл фыркает. Звук сухой, раздражённый.

— Один номер, Эд? Это даже хуже дешёвых сериалов, которые обожала смотреть Беатриса. Ты что, сводник в академии? Или режиссёр романтической мелодрамы?

— Первое нападение было не по плану, — огрызаюсь я, чувствуя, как подступает старая, знакомая защитная ярость. — Этого я не предвидел. Никто не мог предвидеть. Но Ангелов… он не подвёл. С того момента для неё он перестал быть просто соседом. Он стал… решением. Ответом на все её страхи.

— И всё сложилось, — подсказывает Вилл. В его глазах нет укора, есть только холодное понимание. Словно он разгадывает сложный боевой алгоритм. — Как ты и рассчитывал. Нападение, реальная угроза. Герой, реальная защита. Связь – мгновенная, на уровне инстинктов. Теперь она к нему привязана не просто из-за удобства. Она ему должна. Она верит. Ты не просто подсунул ей покровителя. Ты инсценировал необходимость в нём. Заставил её саму захотеть этой защиты. Этой зависимости.

Он снова фыркает, но теперь в этом звуке бесконечная усталость:

— Поздравляю. Ты поставил спектакль, достойный самого Совета. И твой главный актёр сыграл свою роль на все сто. Жаль только, что главная героиня твоего представления – моя дочь. И что в финальном акте, боюсь, ей предстоит платить по счетам за весь этот блестящий сценарий.

Не надолго воцаряется тишина.

— Джеймс доминирует, — отрезает Вилл. В его голосе прорезается старая, знакомая жесткость. Та, что всегда появлялась, когда дело касалось его семьи. — По натуре. По крови. Он не просто защитит её, Эд. Он поглотит. Он будет решать за неё. Контролировать каждый шаг. Ты видел, как он сломал Райса? Не за драку. За слова. Всего лишь за слова о ней.

— Ей нужна была защита, — говорю я и даже для меня самого это звучит слабо. — Она пришла сюда, ничего не зная, не помня. Как хрупкое стекло. Вокруг волки. Честолюбивые выскочки, амбиции, зависть… Ангелов – единственный, кто мог стать для неё и щитом, и стеной. Кого боятся настолько, что даже мысли не возникает к ней подступиться.

— Стеной, за которой её не будет видно, — парирует Вилл. Он не повышает голос. Он просто говорит факты, и каждый как удар тонким лезвием между рёбер. — Ты отдал мою дочь под опеку человека, который видит мир чёрно-белым: свой и чужой. Свой защищать. Чужой уничтожать. А где в этой картине место для неё самой? Для её выбора? Для её ошибок? Для той силы, что сидит в ней и которую ни он, ни ты, ни даже она сама пока не понимает?

Я сжимаю пальцы на холодной поверхности стола.

Он говорит то, о чём я думаю каждую ночь, стоя у окна её палаты.

Вижу, как Джеймс часами молча сидит рядом, сжав её руку в своей. Как любовник. Как тюремщик. Как владелец. Как человек, который уже решил, что эта хрупкая жизнь теперь принадлежит ему, и готов сжечь мир, если кто-то посягнёт на его собственность.

— Она тянется к нему, — пытаюсь я найти аргумент, хотя знаю, что для Вильяма это не аргумент, а симптом. — Ищет в нём опору. Тепло.

— Утопающий и за соломинку хватается, — безжалостно заключает Вилл. — Ты бросил её в ледяную воду этого мира, а потом удивляешься, что она цепляется за первый источник тепла, даже если он обжигает. Особенно если он обжигает. Ты же знаешь её натуру. Нашу с Трисс натуру. Её всегда будет тянуть к огню. Даже зная, что он спалит дотла.

Он делает паузу. Его взгляд становится тяжелее, пронзительнее:

— Ты хотел для неё сильного покровителя. Я понимаю. Совет, интриги, демоны у черты… Но ты выбрал не покровителя. Ты выбрал ей хозяина. И самое страшное, Адриан, что в её состоянии, после всего, через что она прошла… ей это может начать нравиться. Перестать бороться. Позволить ему нести её по жизни, как беспомощную куклу. И что тогда? Что останется от Алисы, когда он, наконец, выпустится и уйдёт на настоящую войну? От той, что должна была стать сильнейшей из нас?

Вопрос повисает в воздухе.

На него нет ответа.

Только тишина кабинета, давящая тяжесть ответственности и призрак побратима, который смотрит на меня с немым укором, не как к предателю, а как к другу, совершившему чудовищную, непоправимую ошибку из самых лучших побуждений.