Танго втроем

Глава 1

Я мыла посуду. Вода текла из старого крана тонкой, едва тёплой струйкой, порой вперемешку со страшными хрипами. Кран словно мечтал сдохнуть, а я несчастному не давала, заставляла работать. Я думала. Ни о чем и одновременно обо всем сразу. Быть может, даже мечтала – отличный способ отрешиться от паршивой реальности. Поэтому на золотой блеск отреагировала не сразу. Моё обручальное кольцо блеснуло напоследок, звонко ударилось о дно раковины и исчезло в дырке слива.

Я дёрнулась, пытаясь его поймать, но только уронила свою кружку. Кружка, любимая, с которой я не расставалась вот уже три года, разбилась. Две почти идеально ровные половинки, на одной из них ручка. 

Я засунула палец в дырку, пытаясь подцепить кольцо, но ничего не вышло, я только поранилась о скол стекла. Вот тогда я поняла – все. Села на пол, посмотрела вокруг – кухонька в пять квадратных метров; поблекшие обои на стенах; стол, покрытый клетчатой клеенкой; окно, которое не открывалось из-за многочисленных слоёв эмали, наложенных друг на друга. Подумала, кольцо можно достать, если открутить сифон. Но как это сделать? И накатило отчаяние, безысходность. Накатило, пролилось слезами.

Говорят, слёзы очищают душу. Может, это и правда, я, после того как пореву, всегда яснее думаю. Вот сейчас вдруг поняла, что меня здесь ничего не держит. Что нечего уже терять. Не эту же съёмную квартирку, срок аренды которой заканчивается через две недели? Что надо что-то менять, пока есть ещё время и силы.
Анна Федоровна, моя последняя подопечная, скончалась два месяца назад. Я так привязалась к ней за тот год, что мы провели вместе, что горечь утраты не смогли смягчить ни внушительная премия от безутешных родственников, ни осознание того факта, что, по сути, милая старушка была чужим мне человеком. Поэтому я продолжала отвергать все предложения, которые поступали ко мне из агентства, в котором на меня уже косо смотрели, а мои сбережения медленно таяли.
Но сегодня я знала, чего хочу. И от этого на душе вдруг стало не радостнее, нет. Легче. На следующее утро я проснулась пораньше, от чего отвыкла за последние месяцы безделья, и отправилась в агентство, которое предоставляло мне работу.

– Вы хотите попасть именно в этот город? – удивилась Валентина Петровна, с которой я постоянно сотрудничала. – Почему?

– Хочу переменить… обстановку. Плюс море.

– Вы отдаете себе отчёт, что вы будете ухаживать за больным человеком и морем насладиться не получится?

– Отдаю.

Валентина Петровна задумалась. Пощелкала мышью, посмотрела на экран. Потом скептически на меня.

– Знаете, есть у меня предложение. Нужна девушка, отчего-то непременно москвичка, с образованием, возраст от двадцати пяти до тридцати пяти. С проживанием, мужчина подопечных парализован наполовину, ему шестьдесят семь лет. Этот вариант -  единственный вам подходящий.

Вот так я получила эту работу. Собеседование проводилось по скайпу, рекомендации у меня были отличные, и через два дня я уже ехала в поезде. За окном тянулись степи, бесконечные, даже не верилось, что скоро им на смену придёт такое же бесконечное море. А душу щекотали предчувствия, томили, заставляли маяться без сна. Я понимала, что скоро все изменится. Но только вот в какую сторону? Хотя, хуже быть уже не может. Наверное…

Та ночь была последней в пути, наутро я должна была прибыть в пункт назначения. Бессонницей я мучилась уже несколько дней, с тех пор как приняла решение. Это состояние выматывало, лишало покоя. Под глазами лежали тени, а завтра уже встреча с моим новым подопечным. Я решилась и тайком, когда мои соседи – пожилая женщина со своей взрослой дочерью – уйдут в вагон-ресторан, достала из сумки упаковку снотворного. Оно было сильным, я прибегала к нему только тогда, когда было совсем невмоготу, когда в петлю лезть хотелось. Мне хотелось сдохнуть, а я выпивала таблетку и ложилась спать. Потом просыпалась, заставляла себя принять душ, поесть хоть немного, хотя бы попить сладкого чая, и засыпала снова. Я спала так два месяца. К концу этого марафона у меня мутило в голове, руки-ноги дрожали и отказывались держать, а от таблеток была стойкая зависимость. Тогда я переломалась и даже снова научилась жить, но последнюю баночку с круглыми белыми таблетками так и не выбросила. Духу не хватило. 
Сейчас я отломила от одной таблетку половинку и запила её водой из бутылки. Убрала все свои вещи под полку, чтобы не приехать ни с чем, свернулась под казённым одеялом, которое навязчиво пахло хлоркой, и провалилась в сон.
Мне снился сон, который в последние месяцы приходил все реже и реже. Он выворачивал мою душу, но я все равно ждала его, наслаждаясь болью, которую он приносил с поистине мазохистским наслаждением. Мне снился ребёнок. Я держала на руках его маленькое тёплое тельце, вдыхала сладкий, с лёгкой кислинкой запах, идущий от его волос, и растворялась. Целиком и полностью. Таяла. А потом вспоминала, что ребёнка скоро заберут. Что его уже нет, что сон – это ложь. Что я проснусь в суровой реальности, в которой у меня нет ни единой его фотографии. И пыталась убежать. Убежать, спрятаться, унести ребёнка с собой. И понимала всю безуспешность своей затеи. Бесполезно.

Просыпалась я всегда в слезах и с чувством невыносимой потери. Этим утром было вдвойне сложно – я спала на людях. Если бы позволяли финансы, выкупила бы все купе и не ловила бы удивленные взгляды попутчиц. Ничего, сейчас мы разойдемся и никогда больше не встретимся. 

Я вызывала недоумение попутчиц не только своими кошмарами. Я ни разу не покинула купе одна. В ресторан я не ходила вообще, только на завтрак, когда вероятность нарваться на пьяную компанию в разы меньше. В туалет – только упав на хвост одной из попутчиц. К концу поездки они привыкли и даже сами звали меня с собой. Хотя вряд ли они поняли причину, а я не потрудилась её объяснить. 
Просто я… не хотела внимания. В определённый период своей жизни я поняла, что смазливое личико и ладное тело – это зло. При условии, что у тебя нет мужчины, за которым ты будешь чувствовать себя, как за стеной. Поняла, учась на собственных ошибках и разбивая о грабли лоб. Теперь меня спасали скромные блузки, юбки по колено, косы и тёмные очки. В лучшем случае я сходила за серую мышь, в худшем – за студентку, едва достигшую совершеннолетия. 

Глава 2

Ванная тоже поражала своим великолепием. Особенно по сравнению с той квартиркой, в которой я провела последние два месяца. Буквально слепила перламутровым сиянием, мне было даже неловко осквернять её девственную чистоту грешной собой. Но я столько часов проторчала в поезде, что девственной ванне пришлось смириться. Гулко забила, забурлила вода, я пыталась смыть с себя напряжение, страхи, муть, не выветрившуюся после приёма сильного снотворного. 
Вскоре я уже спускалась по лестнице вниз. Я надела одну из своих блузок и привычную юбку, максимум строгости, минимум секса. Мешковатая одежда, косы и очки с простыми стеклами. Думаю в солнечных меня за стол в таком приличном месте не пустят. Откуда-то справа раздавался звон посуды, я пошла на звук и попала в столовую. Огромная комната, пожалуй, если заорать во всю силу, то послушаю собственное эхо. Камин в полстены, наверное, в нем можно было бы зажарить быка целиком. Судя по лёгкой копоти на его стенках, этим монстром даже пользовались. И высокие панорамные окна с видом на лесистое побережье. Красиво жить не запретишь.

Наталья накрывала на стол, увидела меня, приветливо улыбнулась. 

– Можете пока выйти на террасу, хозяин будет с минуты на минуту.

Я толкнула застеклённую дверь и вышла на террасу. С неё можно было спуститься по ступеням и по аккуратной дорожке прямо к морю. Здесь не было сада как такового, ландшафтным дизайном хозяева поразить не пытались. Просто постриженная трава, незнакомые мне буйно цветущие деревья, разлапистые кусты. Хотя зачем украшать то, что и так красиво? Я опустилась на скамью и вытянула уставшие ноги.

– Вера? – окликнула меня Наталья. 

Распахнула двери и выкатила на коляске моего подопечного. Поджарый мужчина, которого язык не поворачивался назвать старым, красивый, мне стало искренне жаль, что он заточён в кресло. В его глазах светится ум, что мне тоже импонировало. Надеюсь, мы поладим.

– Здравствуйте, Вера, – поздоровался он. – Мы уже знакомились по скайпу. Надеюсь, вам у нас понравится.

После сытного обеда, который после всего на меня свалившегося уже не поражал, несмотря на все своё великолепие, мы обсудили мои обязанности. Ничего, что бы меня удивило. На фоне паралича у Игната, так звали моего пациента, начались и другие проблемы. Мне нужно было следить за приемом лекарств по графику, делать уколы, иногда ставить капельницу, координировать свои действия с его лечащим врачом. Два раза в день прогулка к побережью. У меня получалось несколько часов свободного времени, но я должна была вставать ночью по первому зову. Что же, переживу, все это я уже проходила.

Мне пришлось выдержать длительный разговор с врачом, осмотреть внушительный список лекарств, ни одно из которых я не должна была колоть Игнату без соизволения. Зато потом я была абсолютно свободна целых два часа. Спустилась к побережью, у Игната был личный кусок пляжа, на котором не торчало ни одного уродского зонта, ни одного туриста, зато был причал и лодочный домик, красивая беседка.

Перемены, которые я сама себе устроила, были настолько разительны, что мне становилось немножко страшно. Однако глаза боятся, а руки делают. На следующее утро я встала в семь, провела все необходимые процедуры, сводила Игната на прогулку, а затем гуляла по поселку. Я все больше втягивалась в эту размеренную жизнь, пожалуй, именно это и было нужно. Порой накатывало мучительное предчувствие, интуиция меня никогда не подводила, но я отговаривалась глобальностью перемен, успокаивала сама себя.

На третий день во время обеда, когда мы с Игнатом мило болтали о театральных новинках – он был охоч до театра, а я неплохо владела гуглом – двустворчатые двери распахнулись. Это было так неожиданно, что я выронила вилку. Я уже привыкла к тому, что обслуга, которой здесь было четыре человека, свято бережет покой своего хозяина, поэтому вторжение было вдвойне неожиданным. Я подняла вилку, может, это и дурной тон, но я не могу сидеть спокойно, когда на полу валяются столовые приборы. Выпрямилась на стуле и встретилась со смешливым взглядом светлых, почти медовых глаз.

О другой конец стола опирался молодой мужчина в лёгкой футболке и джинсах и рассматривал меня с нескрываемым любопытством. Мне не нравился ни он, ни его взгляд.

– Пап, кто этот ребёнок?

Я уставилась в свою тарелку. Одно из правил, которые я уяснила за годы, проведенные в обслуге, – не говорить, когда не спрашивают. А сейчас меня никто не спрашивал.

– Это Вера, – сухо ответил Игнат. – Моя новая медсестра. Вера, это Александр, мой сын. К счастью, он здесь не живёт. По крайней мере, не всегда.

– Девочка, – Александр обошел стол и уселся прямо на него, снова уронив злосчастную вилку. – Тебе восемнадцать есть?

– Есть, – ответила я, не поднимая глаз. – И образование тоже есть. И опыт.

– Ты уже знаешь, что у папы аллергия на многие препараты, а также некоторые сочетания препаратов? Ты уколы делать умеешь?

– Умею. Можно, я пойду? – обратилась я к Игнату. – Или я ещё буду вам нужна?

Он кивнул, отпуская меня. Закрывая за собой двери, я слышала, как мужчины спорят. Все это меня не касалось. Мне нужно только перетерпеть неприятный визит, и все будет как прежде.

Однако визит затянулся. На следующий день прибыли две молодые и испорченные богатой жизнью девицы. Когда-то я и сама была такой. Появился ещё один мужчина как раз из породы тех, что я обходила стороной. Игнат настаивал, чтобы я продолжала обедать за общим столом, и это меня угнетало. Я то и дело ловила смешливые девичьи взгляды и перешептывания. Ничего, я и это перетерплю, главное, чтобы не смотрели мужчины.  Их я, слава богу, пока не интересовала.
В один из дней шумная компания укатила на очередную вечеринку, подарив нам временную передышку. Я долго гуляла с Игнатом, толкая коляску по дорожкам сада. От моря тянуло свежестью и солью, деревья дарили тень, на моего подопечного напало лиричное настроение. Мы беседовали о первой любви. Точнее, Игнат говорил, а я слушала. Мой самый любимый тип беседы – вовремя поддакивать.

Глава 3

Сын спорил с отцом. В который раз за последние дни, которые мне, к сожалению, не удавалось проводить, забившись в комнату, запершись за все замки, как мне того хотелось.

Максим уехал в тот же вечер, не оставшись на ночь подобно остальным гостям. Мне не пришлось думать о том, за какой из дверей этого дворца он проводит ночь, с какой из девиц. Я сидела на террасе и читала книгу. Точнее, делала вид, что читаю. Александр отбывал сыновний долг и катал коляску с отцом по саду, я ждала. До меня то и дело долетали отдельные возгласы, фразы, хотя я не пыталась прислушиваться.

А все дело было в деньгах. По всему выходило, что Александр далеко не так богат, как ему хотелось. Несмотря на инвалидность, Игнат держал в руках все деньги семьи. А его сын хотел вложиться в какое-то рискованное предприятие, но не получал на это соизволения. Бесился жутко, смешинки из глаз исчезли. Меня либо не видел в упор, либо рассматривал куда более пристально, чем того позволяли приличия. Впрочем, о каких приличиях я говорю? Я старалась избегать его настолько, насколько это было возможно, даже к морю ходить перестала. Почти все время проводила рядом с Игнатом, став буквально идеальной сиделкой. 

Александр поднялся быстрым шагом и исчез в доме, бросив отца в саду, но зато не удостоил меня и взгляда. Я отложила книгу и вернулась к своим обязанностям. Дом был тих, пустынен после толпящихся гостей. Быть может, Александр заскучает и тоже уедет…

Вечером я спустилась на кухню. В это время суток в доме не было никого из обслуги, постоянно здесь жил только садовник, он же охранник, он же сантехник и прочее-прочее. Но жил он в сторожке в глубине сада, ближе к воротам. Наталья и две девочки, которые убирали дом и помогали на кухне, уже ушли, так что я могла вообразить себя полновластной хозяйкой этого царства, полного хромированного блеска кастрюль, лёгкого гудения техники и пряного, не выветривающегося запаха.

Я подошла к большому двустворчатому холодильнику. Здесь всегда стояло несколько видов свежевыжатого сока – на закате жизни хозяин озаботился своим здоровьем. Я налила себе яблочного. Яблоки были из местных садов, ароматные, с лёгкой кислинкой. Сок из них получался удивительно вкусным, почти прозрачным. Сделала глоток. Аромат свежих спелых яблок перебил сигаретный дым. Проклятье, подумала я. Ведь так все хорошо начиналось. Тогда, в самые первые дни.

Александр стоял, прислонившись к дверной арке, курил, ни сколько не заботясь тем, что пепел падал на чистый пол. Смотрел на меня. Я напомнила себе – он зол. Лучше не провоцировать, сорвется на мне. И никто ему ничего не скажет. Как бы не ценил меня Игнат, боюсь, собственный лоботряс сын ему важнее и нужнее.

– Добрый вечер, – мой голос был максимально нейтрален.

Александр кивнул, не ответил. Трусиха, сказала я себе. Просто иди мимо, и все. Я допила сок в несколько глотков, поставила стакан в посудомоечную машину. Обернулась – смотрит. Смотрит, молчит, курит. Сигарета дотлевала. Я почему-то представила, как она, шипя, оставляет уродливые пятна на белой коже, как противно пахнет паленым. И вздрогнула. Александр улыбнулся. Мужчины как животные. Хищники. Они чувствуют твой страх, наслаждаются им. Ни в коем случае не стоит его показывать. 

Он оттолкнулся от косяка, прошёл мимо меня, затушил сигарету в раковине, там же и оставив. Я подумала, что Наталье, наверное, не привыкать. И сделала шаг. Потом ещё один. И возликовала, не так все и страшно. Не настолько я ему нужна. Но радовалась я рано. Одно движение, и мое запястье крепко стиснуто в чужой руке. Я выругалась, мысленно, разумеется.

– Отпустите.

– А если нет?

– Вам это не нужно, – спокойно ответила я. – А мне тем более. Вам просто скучно. Отпустите, я пойду, ваш отец меня ждёт.

– Отец, значит? – Александр чуть подтянул меня к себе, легко ломая сопротивление, он был гораздо сильнее меня. – Будешь ублажать его дряблое парализованное тело? Он ещё силён? У него стоит?

– Хватит, – крикнула я и выдернула свою руку. Шагнула назад, потерла ноющее запястье. – Не говорите того, о чем будете потом жалеть.

И бросилась прочь из кухни, грохоча каблуками туфель.

– Как бы ты не пожалела, – крикнул он вслед. 

Я побежала не к себе. Там, за дверью с хлипким замком, который не смог сдержать Максима, я не чувствовала себя в безопасности. Я пошла к Игнату. Он ещё был властен над сыном, пусть и власть эта носила чисто номинальный характер. Я не стала жаловаться, это было бы бесполезно. Просто провела с ним следующие два часа, хлопоча, словно наседка, не отходя ни на шаг.

Ко мне вернулась бессонница. Мысли то и дело возвращались к баночке с таблетками – выпить, провалиться в сон. Но я не чувствовала себя в безопасности. Мысль о том, что Александр может войти, а я буду совершенно беспомощна, отрезвляла. Забылась коротким сном только на рассвете.

Снился мне Данька. Я боялась, что забуду его лицо. Во сне оно являлось мне чётко: каждая веснушка на крошечном носу, волосы, которые завивались на затылке в тугие кудри. Максим говорил, что он как девчонка, а я не позволяла стричь своего сына. Мне нравилось поднимать ребёнка на руки, наслаждаться его тёплой тяжестью, зарываться в его кудри лицом, вдыхая неповторимый детский запах. 
А потом я просыпалась. И наваливались прежние сомнения. Правда ли, что у него были такие же глаза, как у Максима? Может, мои воспоминания смазались и они лгут? Может, лгут и мои сны? И в этот раз я лежала, выключив невыносимо пиликающий будильник, смотрела в потолок и пыталась удержать сон в памяти. Да, такими они и были. Темно-карие, с зелеными крапинками. Их видно, только если смотреть близко, прижавшись носом к носу. У Максима я их заметила при первом поцелуе. Я тогда вдруг открыла глаза, остановилась, словно одумавшись. И он почувствовал мои сомнения. Открыл глаза, и я увидела их, эти крапинки. Точно. И у Даньки такие же. 

Глава 4

Сидеть было больно – ныл проклятый копчик. Я пробовала ходить из угла в угол, но это развлечение мне скоро наскучило. В сотый раз огляделась вокруг – пустота, ни единого предмета. Только бетон и пыль. В стене торчит металлическая коробка, закрытая дверцей. Открыла – какие-то непонятные кнопки. Я подумала, что, возможно, это электричество, но нажимать побоялась. Александр сейчас в таком состоянии, что его лучше не провоцировать, я трезво оценивала свои шансы, в честном бою мне его не одолеть. И если он поймёт, что я отключила свет, то явится очень злым. Хотя, возможно, упадёт в темноте на лестнице и сломает себе шею. Неплохо, конечно, но боюсь, меня тогда вовсе не найдут.

Поэтому я закрыла металлический шкафчик и вновь принялась мерить комнату шагами. Боль от ушибленного копчика поднималась вверх и даже отдавала в затылок, я всерьёз обеспокоилась тем, что заработала трещину кости. С моим везением – вполне. Я остановилась, уперлась ладонями в стену. Настроение – хоть вой.  Затем легла прямо на пол, холодный, бетонный, вытянулась в струнку и закрыла глаза. Тем, что я буду метаться в своей клетке, я никому не помогу. Остаётся ждать и надеяться, что Александр одумается, ну или хотя бы, проснувшись утром, поймёт, что натворил, и раскается. Верилось с трудом, но надежда умирает последней.

Я приоткрыла глаза, посмотрела на узкое окошко под потолком. В нем ничего не было видно, на улице ночь и, судя по всему, ливень. Прислушалась – тишина, только еле слышный стук дождевых капель. Я снова смежила веки и велела себе успокоиться и ждать утра.

Подумала – как я вообще докатилась до такой жизни? Мамина дочка, староста класса, отличница и медалистка. Девушка, распрощавшаяся со своей девственностью в первую брачную ночь, словно в средневековых романах о любви.
Я была поздним ребёнком. Подарком судьбы. Рожденная у бесплодной женщины перед самым климаксом. Моя мама была замужем пятнадцать лет, а потом развелась по причине того, что любовница её мужа могла иметь детей, что и продемонстрировала на деле, а моя мама – нет. А через много лет, когда она уже мечтать не смела, получилась я.  Благословение небес.

Я росла в женском царстве – старенькая бабушка, мама, я и три кошки. Я олицетворяла все мамины мечты, она хотела быть идеальной мамой. Со мной это было несложно, я сама была идеальной дочерью. Такой, какой, по мнению мамы и бабушки, должна была быть. Всегда опрятная, с убранными волосами, старательная и предельно вежливая. И это было не в тягость – я купалась в любви. Пусть я была единственной девочкой в классе, которую вплоть до выпускного встречали и провожали в школу, я знала – это от любви. Что родные боятся за меня, поэтому прощала им контроль, хотя думаю, если бы встала в позу, то добилась своего. Мать не давила на меня. Она меня любила, наверное, больше всего на свете, больше жизни.

Я учила языки, играла на пианино и ходила в кружок танцев. Я была старостой, и что самое удивительное, сверстники прощали мне всю мою странность.  Первые восемнадцать лет моей жизни такие, что сейчас мне и не верится, что они были. А воспоминания, словно кадры из фильма, который смотришь, и знаешь – все будет хорошо. Но вот только жизнь не фильм.

Вскоре после получения мной аттестата, словно дождавшись этого, умерла бабушка. Она была очень старенькой и последние годы жила скорее из упорства. Мы отпустили её легко. Это правильно… когда умирают старые люди. Ты грустишь, тебе плохо, но ты знаешь, что это закономерно. Это так, как должно быть. Дома стало пусто, казалось, мы с мамой шагнули вперёд, оставив позади целую эпоху. Но шли недели, я поступила в университет. Закономерно стала старостой, впервые влюбилась.

О, какое это было нежное и смешное чувство! И какими мы были глупыми! Я, тепличный цветок, и он, слишком робкий и романтичный, для того чтобы настаивать, упорствовать. Наш максимум – прогулки за руку. И бабочки в животе, и легкость, и предчувствие поцелуя, который так и не произошёл. Но мальчик в памяти остался, наверное, навсегда. Такой же чистый, как и все воспоминания о моей юности. Потом я часто думала, как бы сложилась жизнь, если бы мы оба были смелее? Возможно, я так и жила бы в маленьком городке, затерянном на просторах России, вышла бы замуж за своего мальчика, родила бы ему детей, которые росли бы в такой же любви, как и я. Мы выплачивали бы ипотеку, ездили летом на дачу, один раз в год – на море. И я бы не знала, какой грязной бывает жизнь, какой жестокой.

Но случилось то, что случилось. Через год после смерти бабушки в нашу маленькую семью пришёл рак. Обрушился, подобно лавине, сметая все на своём пути. И стало не до мальчика. Я боялась уйти из дома, а вернувшись, увидеть, что мама умерла. Мне было важно проводить рядом с ней каждую минуту. Словно я пыталась накопить материнской любви впрок, чтобы на всю жизнь хватило. Мама угасала, лечение не подарило нам даже ремиссии. Я бросила ходить на занятия, проводила все дни дома. Тогда я даже не задумывалась, откуда у нас деньги. Я ещё ни разу не работала и признаюсь – даже не задумывалась, на какие средства мы живем, хотя мама уже не работала, а её пенсия и моя стипендия – слёзы. Вот тогда все и открылось.

– Вера, – позвала меня мама.

Я была на кухне, варила бульон, мама уже с трудом принимала пищу. Госпитализация бы её не спасла, это понимали все. Поэтому стремились провести эти последние дни вместе, два раза в день встречая врачей. Сильных обезболивающих на руки не выдавали, но бригада из хосписа приезжала по первому зову, за что я им до сих пор благодарна.

Я услышала её голос, не смотря на то что он был очень тих и слаб. Я была вся заточена на то, чтобы слышать любой шорох, нарушающий тишину нашей квартиры. Убавила конфорку под кастрюлькой. Готовить я тоже начала впервые этим летом и взялась за это дело со всем энтузиазмом и упорством. Мне не хотелось кормить маму, как придётся.

Глава 5

Мной овладела апатия. Шла как арестантка – я впереди, он сзади. Не хватало кандалов и гремящих цепей. Халат прилип к телу, хлопал при ходьбе, холодил кожу. Ноги болели, хотя какая разница? Я поднялась по ступеням на террасу, которая уже потеряла всякую прелесть, вошла в полутёмный дом. Отстранённо подумала – где Игнат? В своей комнате, в больнице, в морге? Шагнула к гостевой ванной.

– Куда? – спросил Александр, мой будущий мучитель.

– Носик попудрить, – отозвалась я. 

Судя по тому, что в закрытую дверь ломиться никто не стал, пользоваться туалетом мне можно. Хоть какая-то радость. Я скинула набивший оскомину мокрый халат, бельё. Встала под тёплый душ буквально на две минуты, но согреться так и не успела. Подошла к зеркалу. Посмотрела на своё отражение, внимательно, не пропуская ни одного сантиметра. В сотый раз подумала, что красота – это наказание. Крест. Хочется изуродовать себя, но страх и тщеславие, которое прячется в самой глубине меня, не даёт этого сделать. Подумала. Потом начала открывать шкафчики один за другим. Ножницы нашлись в третьем. Я сомневалась. Как бы это глупо не звучало, я любила свои волосы. Но я помнила, сколько хлопот они причиняют, когда тебя… насилуют. Дарят мужчине определённое преимущество. А женщине боль, много боли. Ножницы щелкнули, первая мокрая прядь упала. За ней вторая. Вскоре моя голова напоминала голову пугала. Короткие волосы, под корень. Полосками видно кожу там, где ножницы легли вплотную к коже. 

Ха, может, Александру я покажусь настолько страшной, что ему перехочется надо мной доминировать. Я перешагнула через свои волосы. Завернулась в полотенце и вышла. Тянуть время – дождаться того, что мне выломают дверь. В коридоре было пусто, темно и тихо. В голову опять полезли мысли – прыгать в ближайшее окно, бежать босиком, прочь. Но из гостиной несло сигаретным дымом. Я вздохнула и смирилась. Надо позволить ему меня сломать. Сломать, насытиться, утолить свою злость и похоть. Усыпить его бдительность. А потом уже действовать.
В гостиной было светло. Опять молчаливая картинка по ТВ. Все так же сидит Александр. В кресле, вытянув босые ноги в мокрых джинсах. Футболка кучкой на ковре. Я стою в дверях, смотрю на него.

– Ты что с собой сделала, убогая? – спрашивает он, выпуская дым.

– Имидж сменить захотелось, – пожимаю плечами я.

Полотенце падает, я его не удерживаю. Александр буквально присвистывает – увиденное ему нравится. Подается вперёд, затягиваясь. На конце сигареты тлеет уголек. Я не могу оторвать от него взгляда. Говорю себе – надо просто перетерпеть. Ты не сломаешься. А глупая напуганная девчонка готова умолять вслух – выбрось её, выбрось сигарету! В последние годы я просто ненавижу курящих людей. Но я и девочка внутри меня давно научились уживаться. Она плачет, а я молчу. Молчу и терплю. 

Во взгляде Александра нет злости. Одно лишь любопытство. Я даже начинаю надеяться, что обойдётся без боли, без насилия, что он ограничится одним сексом. Он манит меня пальцем, я шагаю вперёд. Он бросает сигарету в переполненную пепельницу, я еле сдерживаю вздох облегчения. Александр делает движение, я еле удерживаюсь, чтобы не шагнуть назад. Он видит моё смятение и ухмыляется. Но тянется он не ко мне. Берет початую бутылку и наливает почти полный бокал.

– Пей, – я качаю головой. Не хочется терять над собой контроль. Но он толкает бокал по столу, тот проезжает несколько сантиметров и останавливается буквально на краю. – Пей, я сказал.

Чтоб ты сдох. Разумеется, это только мысли, но если бы он взял и сдох, я вознесла бы благодарственную молитву небесам. Беру бокал и пью залпом. Крепкий алкоголь обжигает горло и желудок. Я пьянею почти мгновенно – не ем вторые сутки. Нет, мысли все такие же четкие, а вот движения замедляются, это плохо. Я ставлю бокал на стол. Смотрю на него – его внимание занято моим голым телом. И тогда не сдерживаюсь. Толкаю пачку сигарет, она скользит по стеклу и бесшумно падает на ковёр по ту сторону стола. Вот ерунда, особенно по сравнению с тем, что мне предстоит, а становится легче. 

Он снова манит меня. Шагаю. Стою прямо перед ним. Он показывает взглядом на пол. Опускаюсь на колени. Этот сценарий я знаю, дай бог, чтобы ему в голову не пришло импровизировать. Он касается ёжика моих волос. Гладит против роста, против шерсти, молчит. А потом резко ударяет по щеке. Я не ожидала, не успела подготовиться. Вскрикнула, упала на ковёр набок. Он встал, стоит, смотрит на меня сверху вниз. А потом пинает меня, не больно, скорее, унизительно. Хотя куда унизительнее, если я лежу перед ним на полу голая, почти лысая? И девочка внутри меня плачет страха, умоляет меня не провоцировать его.

– Это тебе за то, что ты обрезала свои волосы. Они мне нравились. А это за то, что ты разбила мне нос.

Он пинает снова. Я сворачиваюсь калачиком. Стараюсь думать о чем угодно, но не о том, что происходит. Чиркает, расстегиваясь, ширинка. Я закрываю глаза. Слушаю. Шелест мокрой ткани, и она падает, больно врезаясь в мою кожу. Терпи, Вера, терпи. Ему же надоест, ты это знаешь. Рано или поздно он устанет. Уснет. И тогда придёт моё время, главное – не сдохнуть раньше.

– Вставай.

Открываю глаза. Он стоит прямо надо мной. Голый. И да, вид голой и беспомощной женщины его возбуждает. Настолько, что я наконец-то понимаю, что пощады не будет. Что влипла по полной. Он зовёт, я встаю. Стою на коленях, его член перед моим лицом. Перед моим ртом. Я думаю, насколько все чертовски несправедливо. Это, блядь, изнасилование, пусть сам у себя сосёт! Но испуганная девочка умоляет не провоцировать. Я сдаюсь. Закрываю глаза, открываю рот. Касаюсь губами тёплой нежной кожи. У неё вкус морской соли. Или это мои слёзы? Я не могу удержаться, выкидываю руку, касаюсь своей щёки – сухая. Не буду плакать. Столько, сколько смогу. 

Глава 6

Саша смотрел на меня настороженно, исподтишка. Не знаю, когда я начала называть его Сашей. Про себя, к нему я старалась не обращаться никак вообще. Шёл третий день моего заточения. Когда про меня вспоминали, то выводили в ванную. А ещё, к полудню первого дня меня отвели в кухню. Я стояла посреди комнаты и смотрела на него, вокруг. На столе - гора грязной посуды, полная раковина, на полу сор.

– Как ты понимаешь, прислугу я распустил, – сказал он. – Поэтому готовить будешь ты. 

– А если нет? – с вызовом спросила я.

Он ударил меня с размахом, по щеке. Я отшатнулась, врезалась в стоящий за мной шкафчик так, что звякнула посуда. Но я все поняла. Наверное ещё в тот первый день. Саша – трус. Он боится и ситуации, в которую попал, и меня. Поэтому я не боялась. Чувствовала себя сильнее его, хотя он мог скрутить меня в бараний рог одной рукой.

Во рту навязчивый вкус крови. Я подошла к раковине и сплюнула розовую слюну, потрогала  языком разбитую о зубы щеку. Помолчала.

– Хорошо. Но весь этот срач я убирать не буду.

Удивительно, но он загрузил и запустил посудомоечную машину. Я думала, что он не знает с какой стороны к ней подходить, а гляди ты. Пожарила мясо, потушила овощи, нарезала салат. Все это время он был рядом. Небритый, босой, в одних джинсах. Трезвый и мрачный. Ели мы все в таком же молчании. Потом меня заперли в кабинете. 

Я смотрела на море. Отсюда оно было видно прекрасно. Окно не открывалось, не разбивалось. Не знаю, какие секреты хранились раньше в этом кабинете, но защищались они надёжно. Впрочем грех жаловаться – здесь гораздо комфортнее, чем в подвале. Так прошло три дня. Саша не приходит ко мне, не посягал на моё тело. Я не представляла, что мой тюремщик будет со мной делать дальше.

К вечеру четвёртого дня меня снова отвели в ванную.  Я решила не мелочиться. Как бы смешно не звучало, но я уже привыкла к размеренному укладу жизни последних дней. Много спала, читала книги, которых в библиотеке было достаточно. Сейчас вот ванну решила принять с пеной. Пока вода набиралась, я рассматривала себя в зеркало. Волосы ещё не отросли, но полоски голой кожи уже не так бросались в глаза. Сами глаза казались огромными на бледном лице. Царапины заживали. На мне, как на собаке…

Ванна была полна, пена белой шапкой сползала на пол. Я опустилась в теплую воду, закрыла глаза. Скрипнула, отрываясь, дверь, но я никак не отреагировала. Наконец, когда ждать стало уже невыносимым, открыла. Саша стоял прямо надо мной. В глазах буквально плещется алкоголь. 

– Почему ты меня не боишься?

Я пожала плечами и снова глаза закрыла. Он накрыл моё лицо рукой, надавил. Я стукнулась затылком о дно ванной, забарахталась, пытаясь высвободиться, ухватилась за его руку, пытаясь отодрать её, задержала дыхание. Выпустил он меня через долгую минуту. Я никак не могла отдышаться, а он стоял и смотрел. А затем опустился в воду прямо в джинсах, схватил мою скользкую от пены ногу, притянул меня к себе…

Он удовлетворял свою похоть, я смотрела в его глаза. В конце концов он не выдержал, и я снова оказалась на четвереньках. Когда все закончилось, я вышла из воды.

– Ты спрашиваешь, почему я тебя не боюсь, – сказала я, чуть подумав. – А ты ведь даже не можешь трахнуть меня трезвым.

В меня полетела бутылка с пеной для ванны, но он промазал. Она гулко ударилась о стену, упала на пол, разлилась пахучей липкой лужей. Я перешагнула через неё и пошла в кабинет. Он, голый и злой, за мной следом. Захлопнул дверь моей темницы, не забыв запереть. Я вытерла волосы, которые высыхали теперь очень быстро, и легла на свой диван с книжкой.

На день мне выдавалось три бутылочки с водой. Не перье, но и на этом спасибо. Спаивание меня началось именно в тот день. Наверное, он поменял бутылки прежде, чем пойти ко мне в ванную, пьяным и смелым. Я выпила половину первой бутылочки и вскоре поняла, что строчки сливаются, читать становилось все сложнее. Голова начала кружиться. Клонило в сон. Не знаю, что он добавлял в воду, наверное сильное успокоительное. Не пить совсем не получалось. Я старалась напиваться пока принимала душ, а бутылки, выданные мне, выливать в кадку, в которой медленно умирала диковинная пальма. Но держаться весь день на нескольких глотках воды не выходило, и я все равно пила. В результате не ходила, а плавала. Саша улыбался, ему это нравилось.

– Отпусти меня, Саш, – сказала я на следующий день за завтраком. – Не пойду я к ментам.

– Конечно не пойдёшь, – фыркал он. – Тебя посадят.

И все тянулось дальше. И чем дальше, тем абсурдней. Я ночевала в кабинете уже пять дней. Либо Саша боялся, что сбегу, либо и правда верил, что я убью его во сне. Время тянулось, складывалось в один серый сюрреалистичный день. Иногда я просыпалась ночью, вздрагивая. Мне казалось, что я провалилась в один из тех мучительно долгих дней четыре года назад, и оглядывалась. Выступающий из темноты стол, пальма, которая на Сашиных таблетках начала вторую жизнь… Нет, те дни позади.

На следующий день меня только раз вывели в ванную. Я приняла душ, по привычке напилась. А затем, словно забыли. Мне хотелось стучать в дверь, спрашивать куда делся мой мучитель, что я хочу есть, писать, в конце концов. Но я терпела. Саша, мне кажется, пытался вывести меня хоть на какую-то реакцию.

К вечеру я лениво думала о том, что похоже пальме придётся смириться и с тем, что я в неё пописаю. Но меня это не особо мучило – я не сдержалась и выпила бутылку волшебной воды. Я как раз примеривалась, как бы половчее присесть, когда дверь открылась.

Я прошла мимо него до ближайшие ванной. Спасла свою пальму, к которой за дни заточения уже привыкла, как к единственному собеседнику, умылась. Саша ждал меня прямо у дверей.

– Трезвый? – усмехнулась я.

Глава 7

Саша спал. Первый раз за все это время он уснул рядом со мной. Его грудь размеренно вздымалась, ресницы чуть подрагивали. Интересно, что ему снилось? Я вдруг подумала, что могу убить его прямо сейчас. Сонный он даже не успеет отреагировать. Задушить наверняка не смогу, любой мужик даже спросонья сильнее меня. Но вот если взять нож… Но все внутри меня этому сопротивлялось.

Да, я, наверное, дура, но мне его жалко.  Я тихонько поднялась с постели и вышла из комнаты. Уже вечерело, подходил к концу очередной день. В доме было все так же тихо, словно весь остальной мир сдох к чертям собачьим, и с трудом верилось в то, что всего на расстоянии в пару километров стоят другие дома, в которых наверняка есть люди. Мне казалось, что всем этом мире остались только мы. Сумасшедший, запутавшийся Саша и я, вычерпанная досуха, пустая, уставшая. 

Я прошла в свою комнату и впервые за все эти дни нормально оделась. Попила холодной воды из-под крана. Входные двери заперты на все замки. А вот та самая роковая дверь на террасу в столовой открыта. Я обернулась – дом тих и темен. Сделала несколько шагов. Обошла стол на пару десятков персон.  Вожделенную дверь видно плохо, она прозрачна, лишь чуть бликует на поверхности далекий свет. Открыта она или мне кажется? Может, я выдаю желаемое за действительное? Я потянула ручку на себя. Дверь открылась.

– Стой, – сказал Саша откуда-то сзади.

– А если нет?

– Я проверял тебя.

– Ты придурок. Я тебя убить хотела. Нахрен ты мне нужен? Вечно моя слабость выходит боком.

– Стой.

Я вздохнула. На улице, видимо, сгущались тучи. Небо совсем тёмное, только где-то на побережье огни отражаются в море. Воздух сырой, тяжёлый. Можно выйти и бежать, бежать. Не убегая даже, а просто наслаждаясь возможностью бега.

– Я тебя пристрелю.

Я засмеялась. Нет, я нисколько не сомневалась, что он выстрелит. Со страху – запросто. И одновременно хотелось шагнуть вперёд. Испытывая и себя, и его, и свою судьбу. Я шагнула. 

– Дура, – сказал он и выстрелил.

Выстрел оглушил. Я не чувствовала боли, но на мгновение мне вдруг показалось, что я умерла. Я обрадовалась – сейчас к Даньке, к маме. Тишина, наступившая после выстрела, была плотной, материальной, хоть ножом режь. Руку обожгло. Я посмотрела вниз – надо же, кровь капает.

– Идиот. Ты в меня попал.

Загорелся, зажигаясь во всю свою многокиловаттную мощь, свет. Я села на ближайший стул. Посмотрела на руку – чуть содрана кожа. Саша белее полотна, того и гляди пистолет выронит. 

– Чего смотришь? Аптечку давай. 

– Сама иди.

Он показал мне пистолетом, чтобы я отходила от двери. Похоже, его паранойя была даже жестче моей. Я пожала плечами, встала и пошла в кухню.  Включила свет, посмотрела на руку. Только чуть содрана кожа, хотя кровищи натекло будь здоров. Пришёл Саша, наверняка заперев сначала все двери. Принёс аптечку. Залил рану перекисью, она обожгла, хотя не должна была. Запузырилась, закапала на пол. Затем перетянул рану бинтами, да так, словно мне, по меньшей мере, руку оторвало. 

– Отпустил бы ты меня. 

– Не могу. Иди в кабинет.

Этой ночью уснуть не получилось. Ссадина на руке ныла, не давая сосредоточиться ни на чем. Я подумала – ещё один шрам в мою копилку, ещё одно клеймо. Рассвет занимался медленно, нехотя. Солнце никак не могло пробиться сквозь плотную пелену туч. Я прихлебывала адское пойло – в бокал плеснула половину своей умиротворяющей водички и долила виски. Вкус был ужасным, прогретым к тому же до комнатной температуры. Но мне хотелось выключиться, надоело. Тем более Сашу я больше не боялась. Ничего хорошего от него не жду, но и ничего хуже того, что он уже сделал, тоже. Фантазия его, к моему счастью, весьма скудна. Вырубилась я тогда, когда утро вступило в полную силу.

Уснула сидя, как смотрела в окно, так и отключилась. Спина болела страшно, чуть тошнило, в голове муть. Лучше бы сдохла, честное слово. Надо мной стоял Саша, смотрел сверху вниз.

– Спасибо за таблетки, – прохрипела я, прочистив горло. – Будь добр, увеличь дозу.

Встала, покачиваясь, прошла по привычному маршруту до ванной. Душ не взбодрил. Зато, когда вышла, пошла на запах уже готового кофе. Чашка ждала меня на столе и даже яичница с крупно порубленной в неё сосиской. Я подцепила самый маленький кусок, с трудом проглотила, чувствуя, как подкатывает к горлу тошнота. Запила слишком крепким кофе. В таком кофе наверняка гвозди растворять можно, но мне грех жаловаться. 

– Расскажи, – попросил Саша, дождавшись, когда я волью в себя убийственный кофе.

– Зачем?

– Мне просто интересно.

Я с тоской посмотрела в свою чашку. Только чуть заметная муть кофейного осадка. Я бы лучше ещё ведро этого пойла выпила, чем по душам беседовать. Потом – на Сашу. Сидит, на столе рядом пистолет лежит. Я не выдержала и рассмеялась. В последние дни смеюсь в разы больше, чем за все последние годы. Воистину, то ли время лечит, то ли абсурдность жизни. Саша насупился, ему не нравился мой смех. Пусть подавится им.

– Вот если бы ты обещал меня пристрелить, я была бы сговорчивей.

– Я тебя пристрелю, – сказал Саша и даже улыбнуться забыл.

– Давай вопрос за вопрос.  Где твой отец?

Я смотрела на Сашу, он – на меня. Я молчала и ждала, чего молчал он, непонятно. Часы тикают навязчиво, в раковине снова гора посуды, на столешницах пыль. Если ничего не изменится, то вскоре пылью покроемся и мы. И сдохнем, и никто про нас не вспомнит. Про меня-то уж точно, а у Саши наверняка до такого добра наследники найдутся.

– Он на кладбище, – наконец услышала я ответ. Холодный, равнодушный голос. – Похороны были на днях.

Глава 8

Реальность виделась мне сквозь неплотно сомкнутые веки, но окунуться в неё никак не выходило. Наконец я рывком села на постели, едва не упав на пол. Открыла глаза – я в очередной из безликих и красивых комнат большого дома. Чтобы он сгорел уже. На мгновение я даже задумалась, может, и правда сжечь его? Но мысли в голове ворочались слишком лениво, медленно, со скрипом. Я добрела до ванной, сорвала с себя грязную одежду, встала под душ. Сначала тёплый, а потом добавить холодную воду, ещё добавить. И терпеть, стискивая зубы, надеясь, что холод приведёт хотя бы в подобие сознания.

На крючке висел халат. Пушистый, мягкий, огромный, вкусно пахнущий. Он приятно льнул к измученному телу. В зеркале отражалась осунувшаяся, исхудавшая девушка. Вдруг показалось, что мне снова восемнадцать, такой я была тонкой, невесомой, испуганной. Но короткий ёжик отрастающих волос, тени под глазами, а в самих глазах – мрак. Я даже закрыла их и пошла прочь из ванной на ощупь. Представила, как меня засосет прямо в своё отражение, в свои глаза.  

В коридор вышла с оглядкой. Спустилась на первый этаж. Хотела было подергать ручки окон, в надежде открыть одно из них, но в гостиной с мрачным видом сидел Саша. Встретил меня хмурым взглядом, прошёл за мной на кухню.  Я, не обращая на него внимания, налила себе стакан воды, села с ним на подоконник.  Окно кухни выходило на лес за домом. На первый взгляд совсем девственный, и не скажешь вот так, что забор вокруг.

– Ты спала шестнадцать часов, – словно обвиняя, сказал Саша.

– Мог бы хоть в магазин съездить за это время. В холодильнике пусто. 

Мы снова замолчали, он закурил. Я для себя вдруг чётко решила – уйду сегодня. Чего бы это не стоило. Атмосфера дома все больше напоминала болото, а мне того, что внутри меня, достаточно за глаза. О чем думал, Саша не знаю, сосредоточенно курил и, наверное, даже не знал, что если я не уйду миром, то просто убью его.

– Надо поесть, – сказала я. 

Соорудила обед, ну или завтрак, или ужин, в зависимости от того, в какое я время проснулась. Заставила себя съесть все до последней крошки. Давилась, но ела. Выпила две чашки кофе. Не проснулась, но надеюсь, ко времени побега приду в себя.

– Пусти меня к морю, а, Саша.

– Ты сбежишь или утопишься.

– Представляешь, как хорошо. Я утоплюсь, а ты меня в огороде прикопаешь, и никаких проблем. Или просто оттолкнешь подальше в море.

И меня выпустили к морю, конечно, в сопровождении и плескаться разрешили только у берега, но тем не менее… Саша расслаблялся. У меня не хватило сил плавать, я легла прямо на самой границе песка и воды. Грело солнце, настойчивая волна то толкала, то тянула за собой в воду. Я закрыла глаза, но солнце все равно подсвечивало через веки красным. Я подпитывалась. Черпала  силу, она мне сегодня пригодится. И поверила, что у меня получится. Отсюда я уйду сегодня. Что буду делать потом, не важно. Давно уже не важно. Сначала уйду, потом решу.

– Пошли домой, – бросил Саша.

Я послушная девочка. Мне только бантиков не хватает на лысую голову. Я буду паинькой, заинькой, да кем угодно. Вот ещё часа два, может, даже три.

– Ты мне не нравишься, – вдруг бросил мой тюремщик за ужином.

Я засмеялась, нет, даже захохотала.

– А какого, спрашивается, хрена ты тогда меня здесь держишь? И что, позвольте, тебе во мне не нравится? Ты только глянь, какая я милая.

– Это и не нравится. У тебя глаза блестят.

Я отправила в рот очередной кусочек мяса. Я не хотела думать о Саше, ломать себе голову. А он, напротив, думал очень напряженно. Я буквально слышала, как щелкали, крутясь, колесики в его голове. Наконец он встал, вышел из кухни. Вернулся с бутылкой виски, налил полный стакан.

– Пей.

– Не бережешь ты мою печень, Саша.

Но провоцировать его на скандал не стала. Мне нужно, чтобы он расслабился.  Достала ещё один стакан, налила ему. Мы выпили. Он залпом, я с передышками, алкоголь обжигал горло, перехватывал дыхание. Заела ещё одним куском мяса и отодвинула от себя тарелку.

– У нас с тобой прям идиллия, - усмехнулась я. – Почти семья.

Он скривился. Я пошла в гостиную, села на первое же кресло, щелкнула пультом. По телевизору романтическая комедия, я даже посмеялась. Саша сел в кресло рядом и не сводил с меня взгляда. Ещё несколько дней назад он бы выводил меня из себя, сейчас мне было абсолютно все равно. Во мне царила гармония, если это слово вообще можно ко мне применить.

– Ты странная.

– Спасибо.

Он подсел ближе, на подлокотник моего кресла. Я не стала отодвигаться. Чувствовала, как от него пахнет. Разогретой солнцем кожей, чуть заметно гелем для душа. Он не волновал меня. Ни сам Саша, ни его запахи, ни его угрозы, ни его деньги. Всем этим я уже была сыта по горло.

– Ты должна в меня влюбиться.

Я снова засмеялась. Вот за что надо этому маньяку дать медаль – он меня смешит. С трудом перевела дыхание, чувствуя, как переливается внутри алкоголь и смех.

– Вот прям влюбиться?

– Стокгольмский синдром и все такое…

– Сашенька, – сказала я, поймав его лицо за подбородок. – Давай я тебя в жопу бутылкой вые*у, а ты меня потом полюбишь?

Он хотел обидеться, но я не дала ему шанса. Сегодня он нужен мне добреньким. А кроме своего тела, мне предложить нечего. Я развязала тесемку халата, распахнула его, потянула Сашу с подлокотника вниз, на себя. Он потянулся было к губам, но я увернулась, я лучше минет ему сделаю, чем целоваться. Саша скользнул губами по шее, сжал рукой грудь, другой вниз, уже уверенно, почти по-хозяйски.

Оглушительного зазвонил телефон, я, если честно, уже почти забыла об этом благе цивилизации. Саша оторвался от меня, потянулся к нему. Выругался, вышел из комнаты. Я подошла к дверям, мне хотелось услышать, о чем будет разговор, но Саша слушал, порой бросал короткие, ни о чем мне не говорящие ответы. Затем ушёл в кухню, загремел дверцами шкафов. Заслышав его обратные шаги, я метнулась обратно в кресло. Подошёл, протянул на ладони мою же таблетку. Достаточно крупная, на мужской ладони она казалась совсем крохотной.