Тайга: Дитя духов.

Пролог: Аат (Имя)

Рассвет наступал неспешно, будто небо, тяжелое от ночного свинца, нехотя отпускало край горизонта. Сначала – тонкая кайма цвета тлеющих углей, потом – прозрачная полоска золота, и уже следом, как дыхание, – легкий сиреневый туман, поднимающийся от спящих озер. В эту тихую, межвременную синеву, из самого большого балагана стойбища, вышел старый Тэлиэн. В его руках, похожих на сплетение темных корней, бережно лежал сверток из мягчайшей шкуры.

Толпа, собравшаяся у потухающего ночного костра, замерла. Дым, ленивый и послушный, тянулся в небо прямой сизой колонной — добрый знак. Духи-свидетели, Айыы, принимали жертву.

Отец, Туйаарыма, стоял, вобрав в себя весь воздух вокруг. Его широкие ладони, привыкшие сжимать лук и поводья оленьей упряжи, были стиснуты в бессильные кулаки. Рядом, едва держась на ногах от усталости и счастья, опиралась на него мать, Айаар. Ее глаза, темные, как лесные озера в пасмурный день, не отрывались от свертка. Они уже слышали этот шепот, ползущий по стойбищу три дня, с той самой минуты, как повитуха ахнула, вытирая младенца: «Рыжая… Посмотрите-ка… Солнечная… Или опаленная?»

В их роду, уходящем корнями в глубины памяти, дальше, чем могут рассказать даже самые древние осуохаи, все рождались с волосами цвета воронова крыла, черными, впитывающими свет. А их дочь… Ее пушок на голове был цвета первого, самого дерзкого луча, пробивающегося сквозь хвойную чащу. Цвета осенней лиственницы, загоревшейся на фоне свинцового неба. Цвета пламени в самом сердце угля.

Тэлиэн медленно поднял сверток над головой. Солнце, словно дождавшись этого жеста, выбралось из-за далекой сопки и ударило лучом прямо в рыжие волосы младенца. Они вспыхнули. Не метафорически — физически вспыхнули медным, живым светом, будто в них было спрятано множество крошечных звезд. В толпе кто-то ахнул. Кто-то отшатнулся.

— Верхний мир не спал в ночь ее прихода, – голос Тэлиэна, сухой и потрескавшийся, как кора столетней лиственницы, тем не менее, резал тишину начетко. — Хотугу Сулус, северное сияние, плясало над нашими головами до самого утра. Не играло — плясало. Зеленые духи небес метались, как предвещая бурю. Или встречая гостью.

Он опустил ребенка, и его мудрые, выцветшие глаза, видевшие за жизнь слишком много, встретились с глазами младенца. Девочка не заплакала. Она лишь смотрела. Ее взгляд, карий и глубокий, не по-младенчески ясный, не скользил по морщинам старого лица — он проходил сквозь него, туда, куда могут зреть только шаманы и новорожденные. Она смотрела на мир за миром, на узор, сплетенный из душ предков, дыхания зверей и шума звезд.

Старый шаман содрогнулся, будто от прикосновения к чему-то безмерно древнему и горячему. Он закрыл глаза. Его губы, иссушенные ветрами и тайными словами, зашевелились в беззвучном разговоре. Он совещался с Иччи — духами этого места, уважительно спрашивая мнения у хозяйки озера, у старого духа горы, у невидимых стражей перевала. Ветер, до того игравший с пеплом костра, затих, затаился в ветвях лиственниц. Даже птицы умолкли. Весь мир, от мха под ногами до высоких облаков, слушал.

Тишина длилась бесконечно.

Потом Тэлиэн открыл глаза. В них не было страха. Была тяжелая, гранитная уверенность и тень сожаления, как у человека, вынужденного произнести трудный приговор.

— Этот цвет… — начал он и каждое слово падало, как камень в воду, расходясь кругами по душам слушателей. – Это не наш цвет. Это цвет шкуры небесной лисицы, что бежит по краю мира и поджигает хвостом облака. Цвет расплавленной меди в горне Уот Тангары, Духа Огня. Цвет последнего листа, что держится за ветку, когда весь лес уже обнажен. Это знак. Девочка эта… она пришла не по нашей тропе. Она стоит на пороге. Тимир.

Толпа вздохнула. Имя «Пороговая» пронеслось шепотом, как холодный ветерок. Оно было не именем, а диагнозом. Приговором к вечной чужеродности. Айаар вскрикнула тихо, прижав ладонь ко рту. Ее девочка — вечная изгнанница на грани миров?

Тогда шагнул вперед Туйаарыма. Он не был шаманом. Его язык не знал слов для духов. Но он знал язык тайги — шелест хвои, крик орла, след на снегу. И знал язык своего сердца. Его дочь не будет «порогом». Она будет укорененной.

— Старейший, — сказал он, и его голос, низкий и спокойный, звучал как контрапункт тревожному шепоту.– Ты назвал дверь, через которую она вошла. А я дам имя дому, в котором она останется. Она не будет стоять на краю. Она будет расти в самом сердце. Под защитой древних крон, в шепоте ветра, несущего запах хвои и цветущего багульника. Она будет кормиться его ягодами, пить из его чистых ручьев, и его могучие корни станут ее корнями. Она будет — Тайга.

Имя прозвучало не как слово, а как заклинание. Как обет, данный земле и небу. Как вызов и как защита. В его звучании был шум миллиона иголок, скрип вековых стволов, глухой гул земли и звонкий смех ручья.

В руках Тэлиэна ребенок шевельнулся. Он посмотрел на лицо отца, и на ее личике, таком крошечном и серьезном, расцвела улыбка. Неуловимая, мимолетная, как солнечный зайчик на воде, но это была именно улыбка — узнавания, согласия, принятия.

Старый шаман посмотрел на Туйаарыму. В его строгом взгляде что-то надломилось, уступив место уважению, смешанному с грустью.
— Тайга, — повторил он, словно пробуя вес и вкус имени. — Сила. Глубина. Вечность. Да будет так. Но помни, охотник, — его голос стал тише, интимнее, только для отца, — лес дает приют, но требует платы. Кто сливается с ним, тот слышит не только пение птиц. Он слышит стон сломанной ветки. Чувствует боль раненого зверя. Видит тень, падающую от дровосека. Твоя дочь будет ближе к нему, чем кто-либо. Но что будет, когда захворает тайга? Куда денется тогда ее душа?

Ритуал был завершен. Девочку окропили белой струей кумыса, провели сквозь ароматный дым и уложили в нарядную берестяную биhик, люльку, украшенную резными солнечными знаками. Когда люди расходились, Айаар, качая колыбель, напевала, смешивая слова со слезами облегчения:
— Тайга… Моя таежная… Моя лесная дочь…
А Туйаарыма стоял рядом на коленях, положив свою огромную, шершавую ладонь рядом с ее крошечной ручкой, и смотрел, как сквозь дымовое марево пробивается луч и зажигает в рыжих волосах его дочери новый, чистый, неукротимый огонь.