Тайна боярышни Морозовой или гостья из будущего.

ГЛАВА 1

Оговорка:Любые совпадения по тексту с реально существовавшими в истории личностями случайны. Это авторская альтернативная реальность.

Анна

Удушливый запах горелого мяса вырвал меня из небытия. Не просто обугленной древесины, а опалённой плоти, неважно чьей, главное- живого существа. Спазм тошноты подкатил к горлу. Перевернувшись на бок, я села, пытаясь ухватить ускользающие обрывки реальности и осознать, что происходит.

Казалось, всего полчаса назад я была на экскурсии, куда затащила меня неугомонная Вика. Последней точкой нашего маршрута стал Боровск, что в Калужской области. Там мы посетили часовню, возведенную над предполагаемым местом захоронения боярыни Феодосии Морозовой и её сестры, Евдокии Урусовой. Вика, одержимая идеей родовой связи, уверяла, что я, как Морозова по рождению, должна почувствовать отклик истории, прикоснувшись к надгробной плите. Мои доводы о пресечении рода после смерти боярыни разбивались о её маниакальное упорство.

В часовне, в полумрачном подземелье, где покоилось надгробие, я, словно повинуясь неясному порыву, коснулась могильного камня, надеясь ощутить связь с далёкой предшественницей. В тот же миг мир вокруг померк.

Сколько времени прошло, не знаю. Резко распахнув глаза, я тут же зажмурилась – ослепительное солнце обрушилось на меня. Приоткрыв веки, я с изумлением осознала, что лежу в нескольких метрах от пожарища, от которого осталась лишь обугленная печная труба, а в воздухе витал тошнотворный запах гари и смерти.

-Мамочка! - пискнула я и не узнала собственного голоса. Он звучал тонко и жалко, словно писк испуганного котёнка.

Попытавшись подняться с сугроба, я бросила взгляд на свои руки и едва не отпрянула в ужасе. Это были руки ребёнка. Охваченная паникой, я осмотрела всё своё тело и с запоздалым ужасом осознала – оно не моё.

-Боженька, боженька, куда я попала?! – в отчаянии запричитала я.

Подняв голову, разрыдалась, и слезы хлынули из глаз: как за считанные мгновения можно было очутиться неизвестно где, в теле девочки лет десяти?

-Боярышня, боярышня Аннушка!- прозвучал хрипловатый женский голос, вырвав меня из оцепенения.

Ко мне подскочила дородная женщина. На ней был овечий полушубок, валенки, а голову покрывала маленькая шапка, поверх которой была повязана пестрая шаль. На вид ей было около тридцати лет. Румянец играл на её лице, обветренном морозом, а в синих глазах застыла тревога.

Она помогла подняться с сугроба, отряхнула мою кроличью шубку и принялась причитать:

-Не вернуть родителей-то милая, Бог забрал их в свои чертоги. Не надо бередить душу и бегать сюда.

Она взяла меня за руку и повела по дороге, а я, оглядываясь, пыталась понять, где нахожусь. Небольшие приземистые домишки, утопая по окна в снегу, стояли друг напротив друга. Сгоревший дом – уродливое чёрное пятно – зиял в стороне, и лишь узкая тропинка вела к нему.

Возле самого пожарища снег растаял, обнажая жухлую траву, а дальше белое покрывало было густо засыпано копотью и пеплом, словно саваном, накинутым на обезображенное лицо земли. Чёрные хлопья лежали плотным слоем, скрывая под собой девственную белизну, и каждый порыв ветра поднимал в воздух едкую пыль, заставляя слезиться глаза и щипать кожу. Обгоревшие балки, торчащие из-под снега, напоминали кости чудовищного зверя, павшего в неравной схватке со стихией.

— Опять эта юродивая сбежала, Марфа? И что ты с ней возишься, давно уж они не бояре, а ты все к ним, как к дворянам, — процедила неприятная женщина, кутаясь в грубый овечий тулуп. Лопата, словно оружие, торчала в ее руке возле покосившейся калитки.

— Замолчала бы ты, Пелагея, — глухо отозвалась Марфа, не поднимая глаз. — Дитя и так мается, ночами не спит, все родителей ждет. А ты, как последняя ведьма, на живую рану соль сыплешь! Эхе-хе, взрослая баба, а вместо сердца — камень. Что тебе дитятко сделало?

— А ты не затыкай мне рот, Марфуша! — Пелагея уперла руки в бока, раздуваясь от злости. — Прабабка у нее старообрядкой была, и родители через раз в церковь ходили….

— Не наше дело, кто кому молится, главное, не безбожники. Да и ребенок не виноват ни в чем.

Мы миновали еще два дома и остановились у старенькой избушки. Ее стены, когда-то небесно-голубые, теперь облупились и потемнели от времени и непогоды. Крыша, под тяжестью снегов и дождей, просела во многих местах, словно под бременем прожитых лет. Перекошенные окна, затянутые мутным стеклом, печально смотрели на мир, как глаза, утратившие надежду.

— Пойдем, родная, знаю, что голодная. Когда только успела убежать? Ведь глаз с тебя не спускала. Эх, Аннушка, Аннушка, мне тоже не хватает отца твоего, Глеба Ивановича, да матушки Ефросиньи Матвеевны.

Мы поднялись по скрипучим ступеням крыльца, и Марфа, толкнув, отворила дверь. Пропустив меня вперед, она вошла следом. В крошечной прихожей женщина бережно обмела мои валенки березовым веником и пропустила в избу.

В избе царил особый, почти священный порядок. Сердцем жилища, как сказали бы встарь, была огромная печь, выбеленная известью. Она кормила, согревала и давала приют. В красном углу, под мерцающим огоньком лампадки, теснились иконы, напоминая о духовных ценностях. Мой взгляд сразу зацепился за икону Божией Матери, похожую на ту, что висела у моей бабки в деревне со стороны отца. Как же они там, мои родные?

Простые лавки, грубые сундуки, крепкий стол — вся мебель была из дерева и дышала основательностью.

Я взглянула в окно. Историю я знала хорошо, и неожиданно в голове вспыхнула мысль: «Неужели на уроках врали? Ведь стекла в крестьянских избах не ставили. Вместо них использовали промасленную ткань или бычий пузырь. А тут стекло… Пусть и не хорошего качества, но оно есть! Не должно его здесь быть!... Разберемся со временем».

– Сейчас я помогу тебе раздеться, после мы с тобой пообедаем, – ворковала надо мной женщина, не ожидая ответа. Что-то странное сквозило в её обращении.

ГЛАВА 2

Анна

Наконец, я осталась наедине с собой, с терзающими душу вопросами: как выжить в этом диком средневековье? Слова нянюшки засели в память: отец мой, Глеб Иванович, родился в 1680 году, а я, двадцать пять лет спустя. Мне здесь около десяти, значит, на дворе 1715 год от Рождества Христова.

Видно, угораздило меня попасть в альтернативный мир. Ведь сын Феодосии Морозовой, насколько мне известно из истории, умер еще до кончины матери, сраженный горем от ее ареста за приверженность старой вере. Здесь же он не только выжил, но и оставил после себя наследника. И теперь из всего рода бояр Морозовых осталась лишь я – Анна Глебовна Морозова.

В прошлой жизни мой родной отец работал биологом, но сильно увлекался историей России, и его увлечение впитывала в себя с детства. Сейчас я была благодарна ему за переданные знания.

Прежде чем думать о выживании, необходима информация. Главное – узнать, кто сейчас на престоле? Петр Великий, или история свернула в иное русло? И, конечно, разобраться, как я здесь очутилась? Что случилось со мной в моем мире?

Словно очнувшись от ледяного шока, я осознала произошедшее. Прошла, кажется, все пять стадий принятия: отрицание, гнев, торг, депрессию, смирение. Неужели кто-то свыше наблюдает за мной, оберегая и защищая?

Тяжело вздохнув, я подошла к окну.

– Видимо, нянюшке тяжело одной, коли любимого забрали в рекруты. Вот, чтобы не остаться совсем в одиночестве, стала нянчиться со мной, – прошептала я в пустоту.

В этот момент дверь распахнулась, и вошла Марфа.

– Потеряла меня, боярышня? – улыбнулась она и поставила на скамейку ведро с парным молоком. – Белочку доила. Помнишь Белочку?

– Нет, но подозреваю, что это корова?

– Ох, нет, милая, на корову денег у нас не хватит. А вот козу держим.

– Неужели во время пожара успела спасти? – изумилась я.

– Что ты, Аннушка! Купила на следующий день. Деньги – они как вода, утекают. То одно в дом надо, то другое. А тут сосед переезжает в город, вот и продал, да еще и сено отдал просто так. Говорит, дедушка твой сильно ему в свое время помог на ноги встать, вот и не стал за сено брать… Сейчас я процежу, попьешь тепленького с хлебушком. Козье молоко – оно полезное, даже деткам с рождения дают, если у матери своего нет.

Я села за стол и, приняв кружку свежего парного молока из рук Марфы, с удовольствием выпила его. А дальше мы с няней беседовали обо всем на свете. Она рассказывала о моих родителях, о том, как люди гордились, что принадлежат боярыне Морозовой, о том, как прабабка помогала нищим, сиротам и убогим. Много было сказано добрых слов о боярыне Феодосии. И знаете, я гордилась своим предком, хотя, если смотреть правде в глаза, она была для меня совершенно посторонним человеком….

– Вижу, дитя, у тебя глаза уже закрываются. Пойдем, я уложу тебя в постельку.

Действительно, последние минуты я сидела осоловелая, хотя и недавно только встала. Видимо, организм девочки еще был ослаблен и требовал отдыха. А утром меня разбудил неожиданный визит земского старосты. Это я уже позже узнала, кто он.

Вначале я услышала стук в дверь, а затем голос Марфы. Быстро накинув сарафан и укороченные валенки, я подошла к двери, чтобы послушать. Нянюшка заранее предупреждала, что, если кто и появится на пороге из взрослых, лучше не показываться.

– Феофан Алексеевич, проходите. Может, чайку или чего покрепче?

– Нет, Марфа! Со вчерашнего дня должники трясут*, мочи нет, – поморщившись, ответил мужчина. – С делом я к тебе! Не передумала еще отправить девочку в пансион для сирот?

– Нет, нет, Феофан Алексеевич! Это мое дитя, сама вынянчу, – зачастила Марфа.

– Ладно, ладно, это я на всякий случай поинтересовался, – отмахнулся староста. – Не за этим я к тебе пришел… Нашли ведь того изувера, что пожар учинил.

– Неужели кто из наших? – в голосе Марфы сквозило недоверие, сложно было поверить, что кто-то из соседей способен на такое.

– Василий это, Марфа. Никогда бы не подумал, что он душегубом окажется. Сам во всем признался. Представляешь, вспомнил, как Иван Глебович его отца за воровство плетьми отходил, а потом со двора выгнал.

– Так за дело же! – удивилась няня.

– А Василий, видать, иначе считает. Говорит, как отца выгнали, тот никуда больше не смог пристроиться, спился, а семье пришлось по миру идти, за любую черную работу хвататься.

– Так причем тут Глеб Иванович, его супруга и дитя малое? Да и кроме них, в доме еще люди были! – возмутилась Марфа не на шутку.

– Я ему тот же вопрос задал, да только он как в рот воды набрал, молчит, как рыба об лед… Ладно, хватит о нем. Вот тебе ключи от его дома, теперь он ваш. И скотинку себе забирайте, так губной староста распорядился. А девчонке положен червонец, как сироте.

Звякнул металл, упав на деревянный стол. Этот звук прозвучал для меня как музыка, ведь я все переживала, что сижу на шее у Марфы и ничем не могу помочь. По истории нашего мира помнила, что скотина, продукты, утварь и одежда стоили копейки. Эти знания тогда меня сильно удивили. Видимо сумма неплохая, раз Марфа охнула.

Феофан Алексеевич кряхтя поднялся, попрощался и ушел, а я вышла на кухню.

– Все слышала?

Я кивнула. Что тут скрывать?

– Тогда садись завтракать, а я сбегаю к Васильеву дому, посмотрю, накормлена ли скотина.

Я поняла, что ей просто любопытно, что осталось после бывшего хозяина, поэтому она быстро собралась и выскочила за дверь. А я села за стол и принялась за кашу, запивая ее свежим молоком.

Марфа вернулась быстро, я едва успела помыть свою чашку. Выглянув из-за занавески, отметила про себя довольное выражение ее лица.

– Что там, нянечка?

– Да дом-то покрепче нашего будет! И скотину мы всю забрать не сможем. У него пять овец, с десяток кур, да и корма в отдельной кладовой полно. Здесь все не поместится.

– Переезжать будем? – поинтересовалась я.

– Надо бы, не набегаешься между двумя домами. Жалко, конечно, этот дом оставлять, но там будет лучше. Да и мыленка* у него знатная, недавно отстроил.

ГЛАВА 3

Пролетело шесть лет.

Анна

Летнее солнце, словно расплавленное золото, лилось в окно, озаряя сад неземным светом. Ни единого облачка не запятнало небесную лазурь, а легкий ветерок, игриво шелестя листвой, нашептывал о лете. Я утонула в новостях, сидя на скамье и погрузившись в чтение "Ведомостей" – жалкой газетенки, состоящей всего из двух листков, что добиралась до нас из Москвы с опозданием на добрых две недели, а то и месяц. Их приносил староста Феофан Алексеевич, тот самый, что когда-то сообщил о поджигателе Василии, чьим домом мы теперь владели. Овдовев два года назад и не имея детей, Феофан все чаще наведывался к моей нянечке. Нянечка, правда, пока не давала согласия на ухаживания, но я чувствовала – крепость под именем Марфа вот-вот падет. Честно сказать, душа моя радовалась и за няню, и за старосту. Оба они были людьми душевными, достойными счастья.

Читать я научилась быстро, ведь многие буквы казались до боли знакомыми. А вот остальные, эти причудливые закорючки вроде буквы "У", приходилось запоминать зубрежкой. Поначалу текст казался набором бессмысленных символов, но со временем я привыкла, слова сами собой складывались в предложения, а предложения – в текст.

Погружаясь в газетные строки, я отмечала, что ход исторических событий в этом мире в целом совпадал с моим, за исключением незначительных деталей. К примеру, Петр Первый в этом мире подписал Ништадтский мирный договор в начале лета, а в моем – осенью. По договору Россия получала Лифляндию, Эстляндию, часть Карелии, Ингерманландию – долгожданный выход к Европе! Значит, вскоре к нам должны завезти мой любимый картофель, какао-бобы, сочные помидоры, полезный шпинат, сахарную свеклу и многое другое, от одного упоминания которых желудок начинал радостно урчать. Кухня 18 века, конечно, была своеобразной, с обилием блюд из репы и брюквы, но признаться, каждый день есть одно и то же – каши да пустые щи из квашеной капусты – порядком надоедало. Мясо было только раз в неделю, а иногда и того реже.

На правой стороне газетного листа, где обычно печатались последние новости, я заметила объявление о ярмарке, которая должна развернуться возле Решемского монастыря в середине лета, 25 числа. Решемская Макарьевская ярмарка… Само название звенело в моей голове, словно колокольчик, призывая меня. Я чувствовала, что мне срочно нужно туда попасть.

Хотя на дворе и стояло лето, крестьяне испокон веков готовились к зиме заранее. По прикидкам, у меня был примерно месяц. Шерсть от овечек, доставшихся нам в наследство и успевших дать потомство, мы перебрали, вычесали и даже покрасили. Эта идея пришла в голову мне, хоть Марфа и противилась ей до последнего.

Представляете, какой смрад стоял в доме, когда мы принялись красить шерсть? Словно очутились в грязной овчарне: едкий запах аммиака и навоза резал глаза и душил. Кто когда-либо сталкивался с этим процессом, поймет меня без лишних слов. От этого удушающего запаха было невозможно дышать, поэтому всю работу перенесли во двор. Любопытные соседи то и дело заглядывали через забор, пытаясь понять, чем это мы таким занимаемся. Когда шерсть была готова, я принялась прясть нитки. А вот дальше дело обстояло сложнее. Я попросила плотника смастерить мне стол, но вместо обычной столешницы он должен был сделать толстые рейки, к которым бы крепились два железных прута. Это будет основа, на которую натягиваются нитки. Далее ему предстояло сделать рамку с вертикальными тонкими палками, гладкими и без зазубрин. В каждой палочке посередине должно быть круглое отверстие, чтобы нитка свободно проходила через него. Объяснять пришлось долго, но плотник, к счастью, оказался смекалистым и вскоре понял, чего я от него хочу.

– Или мне кажется, или это похоже на примитивный ткацкий станок? – поинтересовался он.

– Ты прав! – улыбнулась я, довольная тем, что мы наконец-то поняли друг друга.

На самом деле я решила не вязать, а ткать платки, украшая кайму разными узорами. Конечно, это будет не оренбургский платок – изделие, которое, как я надеялась, уже должно быть известно людям, – но и эти платки из овечьей шерсти должны были хорошо греть в суровые русские морозы. С таким приспособлением я могла наткать около пяти платков в день, только вот вязание каймы займет куда больше времени… Ну, сколько успеем, столько и сделаем.

– Опять о чем-то размечталась? – услышала я голос Марфы и подняла голову. – Мне уже начинать бояться?

Она часто удивлялась тому, что из немой девчонки выросла такая умница, а ведь когда-то меня и юродивой называли.

– Нет, нянюшка! – рассмеялась я в ответ. – Я тут подумала, может, нам стоит съездить на ярмарку?

– Ярмарка – это хорошо, а я уж испугалась, что ты опять заведешь разговор о том, чтобы сшить себе укороченные мужские портки.

Марфа, конечно же, имела в виду трусики, которые я как-то предложила ей сшить из оставшегося куска ткани. Ее реакция тогда была весьма бурной. Она долго выговаривала мне, что наши матери, бабушки и прабабушки ходили без нижнего белья и отличались завидным здоровьем, рожая при этом не по одному ребенку. Так и не удалось мне убедить ее сшить трусы.

– О ярмарке в газете вычитала?

– Да, Феофан Алексеевич недавно забегал, оставил ее. Дала бы ты ему уже ответ, нянюшка! Страдает же мужик!

– А ты как же? Нет, пока не поставлю тебя на ноги и не выдам замуж, нечего и думать!

– Не дури, Марфа! Хорошие мужики на дороге не валяются. Пока есть возможность, надо брать! А то, смотрю, соседка наша, Анфиса, как только видит нашего старосту, тут же на чай его приглашает. А как она наряжается! Заметила?

– Некогда мне смотреть на вдовушек, которые чуть ли не каждого вдовца в гости зазывают! – буркнула Марфа, но по ее лицу было видно, что мои слова няне ой как не понравились.

— Добра только желаю, нянечка. Не смотри так на меня, выходи замуж, он ведь хороший мужик, вон как сватается…

— Ладно, сегодня ответ ему дам, если забежит.

ГЛАВА 4

Анна

Затяжное молчание прервал староста:

— Ну что, голубушка, иди помогай тетке. После ярмарки свадебку сыграем, а пока собирайся в дорогу, -обратился ко мне мужчина.

— А далече ли ехать-то, Феофан Алексеевич? — робко вопросила я, украдкой поглядывая на Анфису.

Лицо соседки исказилось гримасой разочарования, скрыть которую она тщетно пыталась. И было отчего расстроиться, ведь свадьбы обычно играли после Покрова, а тут такая спешка. Видать, староста ждать невмоготу, боится, что нянечка передумает.

— Вёрст сто шестьдесят девять, боярышня. Седмицу добираться будем, не меньше. Выехать надо спозаранку, дабы место хорошее застолбить. Дороги всякие бывают.

— Так это ж всего две седмицы на сборы! — ахнула я, лихорадочно прикидывая, что ещё, кроме салфеток, можно взять на продажу. По совести, говоря, ехала я с иной целью, но и денежка не помешает.

Пока мы толковали о своём, Анфиса оправилась от потрясения.

— А чего это вы так рано вздумали венчаться, Феофан Алексеевич? Весь честной народ осенью свадьбы справляет, а вы чуть ли не бегом. Уж не брюхата ли она у тебя, староста? — съязвила Анфиса и, заметив, как народ вокруг жадно ловит каждое слово, заговорила громче.

Марфа вздрогнула, но Феофан Алексеевич крепко сжал её руку, пресекая назревающую женскую свару.

— Не ровняй себя с людьми, Анфиска! Сколько раз ты к нашей ведьме в сторожку бегала, чтобы от плода избавиться? Забыла? А я помню. И даже знаю, от кого понесла… По-хорошему, закрой свой рот, а то сейчас все бабы узнают, кто к тебе по ночам хаживает…

От этих слов крестьянки загудели, словно потревоженный улей. Их голоса, обычно тихие и смиренные, слились в нестройный хор возмущения. Каждая старалась перекричать другую, и в их словах то и дело проскальзывали обрывки фраз: «…никак не угомонится?», «…поймать бы да розгами проучить, чтоб неповадно было в чужие семьи лезть», «…да кто ж позволит?!».

— Тихо, бабы! Слушай сюда, Анфиса. Если узнаю, что хоть одного мужика притащила в дом, кнутом высеку, а не поможет — на исправительные работы отправлю. Ясно сказал?

Лицо Анфисы вспыхнуло багровым румянцем стыда. Жаркая волна прокатилась по щекам, опалила уши и коснулась кончиков пальцев. Казалось, кровь прилила к голове, грозя перекрыть дыхание. Она судорожно глотнула воздух. По-человечески мне было жаль её, но ведь надо же иметь совесть — спать с женатыми, когда рядом столько холостых и вдовых. Она молчала, словно лишилась дара речи.

— Не слышу, Анфиса! — громовой голос старосты сотряс окрестность.

— Поняла! — едва слышно ответила она, и было видно, что ещё немного, и женщина рухнет в обморок, её уже покачивало из стороны в сторону.

Кивнув, староста обвёл всех взглядом.

— Селяне, вот моя невеста, Марфа. Она дала согласие на брак. Не обессудьте, свадьбу сыграем после ярмарки. Я не молод, да и она тоже, а родственников у нас нет, поэтому решили по-тихому, в храм сходить, да у батюшки благословения попросить.

Тут со всех сторон посыпались поздравления, а Анфиса, воспользовавшись шумихой, юркнула к себе в дом. Она, верно, поняла, что нормальной жизни в этом селении ей больше не видать, и сразу после нашего отъезда умчалась восвояси. Куда и к кому — неведомо. Если прежде женщины ещё терпели её похождения с женатыми, то теперь, с негласного одобрения старосты, могли и покалечить. Но это будет потом, а сейчас мы с Марфой стали готовиться к ярмарке.

Замысел свой я всё же успела осуществить и за две недели не просто соткала платки, а обвязала им края. На каждой шали был свой неповторимый узор. К тому же подготовила салфетки, да и в запасе кое-что имелось.…

Долго ломала голову, чем бы этаким удивить покупателей. И тут словно искра вспыхнула – вспомнила матушку, неутомимую вязальщицу. Кофты, шапочки, носки, рукавички… чего только не выходило из-под её рук! В памяти всплыло, как она в интернете выискивала диковинные узоры и техники.

Но сейчас речь не о них, а о невиданном чуде, что матушка отыскала во всемирной паутине – луме. Представьте себе: рамка, утыканная колышками, словно ёж иглами. Бывают круглые и прямоугольные. На круглой нить переплетается особым образом, и полотно выходит прямым или замкнутым. Узор получается, как будто спицами связан. Вот только я никак не могла вспомнить, как мама на ней вязала, ведь для лумы совершенно не нужны ни спицы, ни крючок.

Мучилась я, не поверите, целую седмицу, а до отъезда оставалась всего ничего. Все тщетно пыталась осилить неведомое вязание на луме, заказанной у древодела – мастера, чьи руки творили чудеса из дерева. Никак не могла ухватить суть, ведь видела мамино рукоделие всего пару раз.

Древодел долго не мог взять в толк, чего я от него хочу. Потом задумчиво почесал затылок и наконец взялся за работу. За это пришлось отдать целых три медяка. Учитывая, что за салфетку мне давали всего один, отдать три было жалко, но что поделаешь. До ярмарки вряд ли успею что-то связать. Решила во что бы то ни стало освоить луму в дороге и связать что-нибудь теплое. А вот теперь признаюсь, для чего все это было нужно…

Зная об открытии границ между европейскими странами и Россией, я планировала закупиться диковинками: баклажанами, сельдереем, кукурузой, сахарной свеклой, картофелем и семенами помидоров… Планы были грандиозными, но осуществимыми ли? В памяти до сих пор живо воспоминание о том, как крестьяне с недоверием встретили картофель, называя его «чертовым яблоком» и кричали: «Не променяем репу на заморский плод!». А ведь он мог спасти от голода и смерти многих.

Об этом я вспомнила в разговоре с Марфой, моей ходячей энциклопедией. Как-то вечером, после скудного ужина, мы сидели на крылечке. Летний вечер был теплым, и в душную избу совсем не хотелось возвращаться. Из-за дневной жары в горло кусок не лез, чем Марфа была крайне недовольна.

– Эх, Аннушка, вспомни, как Васька спалил дом твоих родителей, а через год, в 1716 от рождества Христова, по всей России голод настал. Тогда и весной, и летом заморозки посевы погубили. Батюшка наш –царь Пётр велел возрождать хлебные магазины. Нам с тобой еще повезло, запасы кое-какие были, да и вовремя мы тогда подсуетились и в Васькином доме поживиться успели. Все же и молочко, и яйца были, правда вместо хлеба лебеду ели, да пустые щи из крапивы варили, но живы остались. Староста упросил боярыня Хитрово налог не брать, тем и выкрутились. А сейчас ты от хорошей еды нос воротишь, -с какой-то обидой в голосе произнесла няня.

ГЛАВА 5

Анна

Мы нашли последнее свободное место у самой стены монастыря. Ярмарка официально открывалась лишь завтра, но пестрая толпа покупателей уже вовсю кишела вокруг. Кто приехал торговать сам, кто добрался из окрестных городов и деревень, но ярмарочный торг, словно полноводная река, уже разлился по округе.

Телега простонала, выпуская нас из объятий соломы и дорожной пыли. И сразу в лицо ударил густой, пряный аромат медовых пряников, дыма костров и аромат еды. В ушах стоял оглушительный гвалт: хриплые выкрики зазывал, блеяние коз, фырканье и ржание лошадей сплетались в дикую, но живую симфонию ярмарочной суеты.

Я спрыгнула на землю, разминая затекшие ноги. Марфа тревожно озиралась, словно ждала, что нас вот-вот обчистят до нитки. Феофан Алексеевич, напротив, расправил плечи и с жадностью вдыхал этот пьянящий ярмарочный воздух. Он обожал такие сборища и всегда находил что-нибудь по душе: будь то новенький плуг, крепкая упряжь или просто забавную безделушку для детей. Помимо нашей телеги, на ярмарку отправились еще три. Одного из возчиков, как и его жену Марью, я знала хорошо – он часто торговал медом. Остальных видела впервые.

Любопытство завладело мной. Впереди, сквозь плотную толчею, маячили пестрые шатры, яркие вывески и блистающие бока самоваров. Толпа бурлила и текла, словно горная река, и норовила увлечь за собой. Крестьяне в лаптях и добротных зипунах толкались бок о бок с разодетыми купцами в расшитых шубах. Здесь и там мелькали смуглые лица цыган с лукавыми глазами и звонкими голосами, предлагающие погадать за монетку.

Не удержавшись, я схватила няню за руку и потянула вперед, захваченная вихрем красок и звуков. Ярмарка манила, словно сказка, сулила чудеса и развлечения. В моем кулачке зажата всего горстка медных монет, но я надеялась, что их хватит на что-нибудь восхитительное. Может быть, на алую ленточку, крошечное зеркальце или нитку ярких бус. Главное сокровище, золотой червонец, я спрятала отдельно. Даже Марфа не знала, что я прихватила его с собой, уверенная, что он спокойно лежит в моем сундуке с приданым. И, конечно, был еще товар, который я собиралась выгодно продать.

Оглядевшись, я задумалась, куда пойти в первую очередь. Этот день обещал стать незабываемым. Ярмарочная круговерть, запахи, звуки – все врезалось в память, словно яркий сон, который хочется видеть снова и снова. Впереди ждали приключения и новые, волнующие впечатления.

Побродив по ярмарке, я наслушалась диковинных историй и забавных приговорок:

–У нашего Якова товару всякого: шпильки, булавки, чирьи, бородавки, нитки, катушки, селёдочные кадушки, банки с помадой и дёгтем кому надо, красные платочки, мелкие гвоздочки. Есть старые башмаки, покупайте, молодые и старики! – горланил бойкий молодец, зазывая к своему лотку.

А вот обувщик, завлекал покупателей своим ремеслом и хаил работу других мастеров. И так у него складно получалось:

–С ветром, с холодком чиним железным гвоздком, подмётки новые подбиваем, старые отрываем, головки правим, голенища, кому надо, убавим, а кому надо – наставим! Тверские холодные, рваные, голодные, сегодня ценой на работу сходные! Тверской сапожник ма́терный обложник, жену в кабаке пропил, да козе башмаки на копыта купил! Вот как!

И так, по всей ярмарке, то тут, то там, звенели остроты и шутки-прибаутки. Ярмарка – настоящий балаган, а уличный торговец – скоморох, разыгрывающий свой спектакль перед пестрой толпой. Настоящий театр одного актера!

Незаметно пролетел этот день. Спать мы улеглись прямо в телеге, на душистое сено, укрывшись тонкими лоскутными одеялами, а староста устроился прямо под ней, на земле, подложив под себя старый, протертый овечий тулуп.

Летний зной к ночи сменился приятной прохладой, хотя, по моим расчетам, было не меньше двадцати градусов. Все стихло, лишь цикады трещали в высокой траве, и лунный свет серебрил листву деревьев.

Перед сном я достала из узелка платочек, в котором были завернуты высушенные кусочки гриба-трутовика, растущего на березе. Чиркнула огнивом, развела небольшой огонь, тут же его потушила и, положив тлеющий трут в старую, расколотую чашку, спокойно заснула. За всю ночь ни один комар меня не тронул. Если местные жители и не обращали внимания на этих насекомых, то для меня, прибывшей из века высоких технологий, это было невыносимо.

Сквозь дрему я слышала, как подъезжают все новые и новые торговцы…

Первые лучи солнца, пробиваясь сквозь ночную тьму, окрасили все вокруг в багряно-золотой цвет. Запах утренней свежести, щебет ранних птах, легкий ветерок, играющий в листве деревьев, создавали неповторимую атмосферу покоя и умиротворения.

Я открыла глаза и сладко потянулась. Все вокруг просыпалось. За монастырскими стенами раздался колокольный звон, созывающий на утреннюю службу. Те, кто стоял поблизости, повернулись к стенам монастыря, перекрестились и отвесили поклоны.

– Поднимайся, деточка, пойдем к речке, умоемся. Вода должна быть теплой, не успела остыть после вчерашней жары.

Стоя на пригорке, я заметила, что женщины, которых было раза в два меньше, чем мужчин, отправились в одну сторону, а мужчины – в другую. Зная, что река течет слева направо, и видя, как многие мужчины справляют малую нужду прямо в воду, я успокоилась, что никакая зараза не попадет на мое лицо. Ведь вода от нас текла к ним.

Второй день ярмарки прошел в непрерывной суете. Мы стояли возле наспех сколоченного прилавка и торговались за каждый товар, не жалея голоса. Я, как и планировала, выложила вязаные салфетки, но основной упор все же сделала на сотканные шали. В дороге я, наконец, разобралась с лумой и успела довязать теплый свитер для десятилетнего мальчугана. К вечеру я едва держалась на ногах от усталости, но довольная, так как заработала три серебряных и восемь медных монет. Завалилась спать сразу после ужина. Но третий день оказался особенно плодотворным.

Разобравшие свои товары купцы тихонько разъезжались, а нам предстояло тронуться в путь после полудня, чтобы к ночи добраться до постоялого двора, где обычно шумно пировали и искали приют на ночь. Еда там была немудреная, но сытная, да и я, чего греха таить, на всем пути к ярмарке не решалась заночевать в этих придорожных обителях. И дело было не столько в щепетильности, сколько в страхе перед клопами, вшами и прочей кусачей нечистью. Потому и довольствовалась ночевкой в телеге, на свежем сене, источавшем аромат луговых трав.

ГЛАВА 6

Анна

Марфа, словно тень, хранила молчание всю дорогу домой. Все мои робкие попытки растопить лёд её обиды разбивались о глухую стену, оставляя после себя лишь горький привкус разочарования. За сутки до возвращения, не в силах больше выносить это тягостное молчание, я решилась на отчаянный шаг и попросила старосту позволения испечь картофель в костре.

– Делай, как знаешь, бедолага, – вздохнул Феофан Алексеевич. – Теперь уже и я стал нервничать из-за этой её немоты. А вдруг она от расстройства голос потеряла? Что скажешь, боярышня? – поддразнил он меня, украдкой поглядывая на Марфу. Она лишь презрительно фыркнула, отвернулась и принялась готовить ужин.

Место для стоянки было нам знакомо. Не так давно мы останавливались на берегу этой быстрой речки, когда ехали на ярмарку. Лес здесь был редким, не таил в себе звериной опасности, поэтому мы спокойно расположились на обжитом месте.

Когда каша была готова, и все уселись вокруг костра, я опустила промытую в реке картошку прямо в пылающие угли, щедро засыпав их сверху. Минут через десять перевернула картофелины веткой, чтобы они пропеклись равномерно. Еще двадцать минут томительного ожидания, и я стала выкатывать из костра ароматные, дымящиеся клубни.

– Феофан Алексеевич, а сальце солёное у нас ещё осталось, да огурчики?

– А как же! Всё для тебя, красавица!

Староста подошёл к телеге и вынул оттуда корзину с провизией, подав мне сало, завёрнутое в грубую холстину.

Нарезав сало тонкими ломтиками, я пригласила всех отведать заморское угощение. Соседи, ехавшие на ярмарку в своих телегах, поначалу отказывались, хотя и не отрывали от нас любопытных взглядов. Я протянула очищенную картофелину няне.

Сначала она отвернулась, но колдовской запах, видимо, все же взял верх, и она, нехотя забрав из моих рук клубень, откусила совсем немного. И тут я увидела, как лицо Марфы преображается на глазах. Угрюмость сменилась удивлением, а затем и восхищением. Она явно не ожидала, что простая крестьянская еда может быть такой восхитительной.

Пока я упрашивала няню, староста вовсю уплетал сало с картошкой, а мужички, лениво развалившиеся на сене в телегах, с изумлением наблюдали, как мы усердно работаем челюстями, поглощая эти самые "земляные яблоки". Наконец, один из них не выдержал и попросил у меня на пробу картофелину. А так как готовила я на всех, то и осталось у нас картофеля довольно много.

– Кто хочет, могут угощаться! – громко объявила я и пошла к реке смыть с рук сажу и умыться перед сном.

Вернувшись, я обнаружила, что на тарелке не осталось ни крошки. Когда только успели всё съесть? Хорошо, что я заранее спрятала две картофелины, оставив их себе на завтрак.

– Спасибо, красавица, действительно было очень вкусно! – послышались голоса со всех сторон, а Феофан Алексеевич ничего не сказал, лишь заговорщицки подмигнул мне.

Я легла рядом с няней.

– Не знаю, как ты поняла, что этот овощ так вкусен, но на этот раз ты не прогадала в покупке, – неожиданно произнесла Марфа. – Но я на тебя всё равно зла за то, что не послушалась.

– Нянечка, я же о нашем благополучии думаю. Ты не представляешь, как он может нас спасти во время голода!

– С чего ты взяла, что будет голод?

– Ты сама подумай, в последнее время то летом идут нескончаемые дожди, то заморозки сразу после посевов, то засуха такая, что всё на солнце горит… И так чуть ли не каждый год…

– А ведь ты права, Аннушка. И вправду, почитай*, через каждые два-три года неурожай, а отсюда и голод повсеместный! – задумчиво ответила Марфа.

– Теперь подумай, сколько ты съела каши и всего три клубня земляного яблока, а сыта словно целую буханку хлеба навернула…

– И то твоя правда! – подтвердила няня.

– Приедем домой, я посажу их. Им расти примерно двенадцать седмиц, чтобы можно было заложить на хранение на зиму, а если их садить под соломоу или в бочке, то как раз успеем.

– Как это? – удивилась Марфа.

– Приедем домой, я покажу.

Мы замолчали. Я думала о своих панах, а Марфа о чём-то мечтала, глядя на звёздное небо.

Укус комара в руку выдернул меня из грёз, и я зажгла свой гриб-трутовик, отпугивающий своим дымом комаров и мошек. Только после этого я заснула крепким, спокойным сном.

Выехали мы ранним утром, а к вечеру уже были в деревне.

Соседи приходили один за другим, интересовались, что мы видели на ярмарке, по какой цене продавали продукты питания, что интересного мы увидели за все эти дни.

Первым, кого я заметила, был Егорка. Он, в предвкушении увидеть что-нибудь интересное, смотрел через забор на наше возвращение.

– Бог в помощь! – крикнул он, когда мы начали выгружать товар.

– Во славу Божию! – ответил Феофан Алексеевич, а я лишь кивнула головой.

Егорка, я уверена, ждал от меня гостинец, ведь я частенько баловала его чем-нибудь вкусненьким, деревенским. Детей в семье было много, а растущий организм требовал хоть какого-то разнообразия, поэтому он никогда не отказывался от угощения.

Те самые медные монетки, на которые я купила себе зеркальце и бижутерию, еще позвякивали в кармане, когда я вспомнила о гостинце для маленького друга. А что может быть лучше для мальчишки в его возрасте? Конечно, сладости! Я взяла у лоточника три сахарных петушка, кролика и мячика на палочке, разукрашенных яркой глазурью, а к ним в придачу – расписной тульский пряник. Увидев это "богатство", мальчишка обомлел. Он не мог поверить своим глазам, что все это – для него.

– Бери, бери, это все тебе!

– Благодарствую, боярышня! – смущенно пролепетал Егор, все еще не веря своему счастью, и бережно принял сладости из моих рук.

– Какая я тебе боярышня! – отмахнулась я. – Забудь. Те времена, когда моя прабабка была боярыней, канули в Лету. Былого не воротишь, Егорка, – тихо вздохнула я.

Видя, что я взгрустнула, мальчонка погладил меня по руке. Хороший он мальчишка, умный, сообразительный, жаль, что суждено ему всю жизнь копаться в земле, как его отцу, отцову отцу и так до седьмого колена…

ГЛАВА 7

Анна

В день приезда, измотанные дорогой, мы обессиленные оказались в объятиях дома. Моя многострадальная пятая точка, казалось, еще долго будет помнить каждый ухаб и кочку, подбрасывавшие меня чуть ли не на метр ввысь. Поэтому сегодня я посвятила себя уборке, находя в этой привычной работе утешение и отраду. Марфа, бывало, дивилась моей спорости и ловкости, но сама больше тяготела к готовке. Так и делили мы обязанности, не вмешиваясь в дела друг друга. Первое время, конечно, она меня наставляла, но с четырнадцати лет я уже вполне справлялась сама.

Бедняками мы себя не считали, все же овцы, дойная коза с дочкой, куры – кое-какое подспорье. Но и до богачей нам было далеко. Маленький огородик, где мы выращивали овощи, да наши работящие руки – вот и все наше богатство. Вечерами мы предавались рукоделию, занимаясь вязанием и ткачеством.

Землю под зерновые от боярина Хитрово нам не выделили, ибо никакими обязательствами не были связаны. Васькин дом достался мне по распоряжению Земского главы после пожара, унесшего моих родных. А дом Марфы, что стоял на другом конце поселка, принадлежал ей по праву – был куплен и подарен еще моим дедом за верную службу.

В поселке был свой "черный угол", куда мы старались лишний раз не заглядывать. Там ютились бедняки и нищие. Стражники то и дело гоняли их, а не принадлежавших барину, частенько забривали в рекруты. Крестьяне же, обремененные большими семьями, никак не могли вырваться из цепких лап нищеты. Особенно после петровских указов.

Крестьяне были собственностью боярина: он мог их продать, обменять, словно скот. Мы же с Марфой считались однодворцами*. С одной стороны, отец Петра Великого, Алексей Михайлович Романов, лишил мою прабабушку всех земель. С другой – видимо, испытывал некое угрызение совести, видя, как потомственные дворяне влачат полукрестьянское существование, пусть и зажиточное. Может, кто подсказал, а может, и совесть проснулась, но после указа Петра Великого от 7 апреля положение ухудшилось для всех: холопы приравнялись к крестьянам и стали крепостными, приписанными к земле. Не знаю, да и гадать не стану, почему внучку боярыни он не обратил в крепостную, а оставил свободной – однодворкой. Эту историю Марфа рассказала мне, когда я немного подросла.

Но я не могла отделаться от мысли, что он присматривал за мной. Иначе, не миновать бы мне участи крепостной крестьянки, вместе с Марфой. Не старосте ли отдан тайный приказ? Не буду думать, что он только из-за этого решил жениться на нянечке!

– Дома есть кто? – громкий голос старосты пронесся по дому, рассекая тишину.

Марфа выглянула из-за занавески, скрывавшей нашу кухню, а я – из комнаты, где как раз заканчивала уборку. За время нашего отсутствия пыль успела осесть на всех поверхностях, да и вещи требовали переборки после дороги. Я только успела переодеться и приготовить чистую рубаху для вечерней баньки. Марфа уже затопила ее.

– Марфуш, покормишь меня? – спросил староста, хитро прищурившись.

– Как же могу отказать такому видному жениху? – хмыкнула она. – Руки мой, сейчас ужинать будем.

Подойдя к умывальнику, Феофан Алексеевич повернул голову и, подмигнув, произнес:

– Учись, красавица, если мужчина утверждает, что он в доме хозяин, не верь! Он не может принять самостоятельно ни одного важного решения без жены, это порой бывает чревато….

Странно было слышать такое откровение, зная, что в ту пору с женщинами особо не считались. Вспоминалась пословица, дошедшая из глубины веков: «Волос долог, да ум короток». Женщина, по мнению большинства мужчин, была рождена для определенной цели: выйти замуж, ублажать мужа и рожать детей…

Увидев строгий взгляд Марфы, Феофан Алексеевич вытер руки о рушник и сел за стол. Похлебка получилась наваристой и очень вкусной. Марфа знала толк в готовке, а я к тому же еще отварила несколько клубней картофеля. Все ели молча и с удовольствием, и только после того, как Марфа поставила на стол травяной взвар и мед, староста заговорил о цели своего визита.

– Марфуш, ты же помнишь, как перед отъездом я обещал перед нашими соседями сыграть свадьбу? Надеюсь, ты не передумала?

– Помню и не передумала! – твердо произнесла няня, уверенно глядя на Феофана Алексеевича.

Тот одобрительно крякнул и погладил усы.

– Заходил я сегодня в церковь, и батюшка Пахом сообщил, что после воскресной службы может нас обвенчать. Боялся, что придется перенести, да праздников нынче церковных нет, поэтому в обед обвенчает.

– Феофан Алексеевич, не торопимся ли мы? – растерянно спросила Марфа.

– Нет, моя разласка*, мы все делаем правильно! – твердо произнес он и взял няню за руку.

Почувствовав себя чужой на этом празднике жизни, я тихонько выскользнула из избы.

Бархатная бездна небес расцвела мириадами звезд, словно щедрый Творец рассыпал бриллиантовую пыль, а луна, кокетливо прячась за вуалью облаков, то появлялась, то исчезала. Вдохнув полной грудью теплый воздух, настоянный на ароматах ночных цветов, я опустилась на скамейку.

Просидела так я недолго. Ощущение чужого взгляда коснулось меня внезапно. Не тяжелого, осуждающего, а скорее любопытного, изучающего. Он словно опалил кожу, заставив невольно выпрямиться и обернуться. Но, конечно, в этой кромешной тьме, где лишь бледный лик луны освещал окрестности, никого не было. Отмахнувшись от навязчивого чувства, я попыталась убедить себя, что это всего лишь игра воображения, рожденная шелестом ветра в ветвях деревьев и свежим дыханием ночи. Но взгляд не отпускал… Дрожь пробежала по телу от этого неприятного ощущения. Я поднялась, чтобы уйти, и в этот момент дверь сама собой распахнулась.

– Доброй ночи, красавицы, а мне пора и честь знать. Завтра забегу, поговорим о свадьбе и о поездке в город. "О чем же они тогда говорили все это время, если не о предстоящем торжестве?" – мелькнула мысль, но я не стала зацикливаться, а поспешила в комнату.

Невероятная усталость ватным комом свалилась на меня, требуя сна.

ГЛАВА 8

Анна

Немного поплутав и наконец выбравшись из лесной чащи, я увидела встревоженные лица девочек. Маришка с Настеной, заметив меня, бросились навстречу и обняли так крепко, словно мы не виделись целую вечность.

– Слава Богу, жива! – выдохнула Настена.

– Мы так перепугались! – подтвердила Марьяша. – Как ты спаслась от хищника?

– От хищника? Я? – я растерянно хлопала глазами, не понимая, что происходит.

– Неужели это был не зверь? – удивилась Настя. – А зачем тогда ты бросила корзинку с ягодами и убежала?

Лишь спустя мгновение до меня дошло, что я вышла к девочкам с совершенно пустыми руками. И тут заметила свою корзинку, наполовину полную ягод, стоящую у ног Маришки. Признаться, что повстречала старообрядца, было нежелательно, поэтому нужно было выкрутиться. Хотя версию со зверем они подали весьма неплохую. Не люблю врать, но в данном случае ложь пойдет мне во благо.

– Я… я не знаю, девочки! – пролепетала в ответ, делая вид, что всхлипываю. – Сначала почувствовала чей-то пристальный взгляд, потом ощутила необъяснимую опасность, услышала рык, а в кустах что-то зашевелилось. Я сорвалась с места и понеслась, куда глаза глядят. Сама не помню, как оказалась здесь, и корзинку потеряла. Когда остановилась, сердце бешено колотилось от страха, но, прислушавшись, я поняла, что никто меня не преследует.

Девочки переглянулись и в один голос воскликнули:

– Васька!

– Ах, шельмец! Раньше нас так пугал, а теперь за тебя взялся. Хорошо, что ты не приглянулась ему, а то мог, как Ладу, затащить в кусты и… того. Хорошо, что брат с ней за ягодами пошел, не дал греху свершиться. Ой, скандалу было! Потом Васькины родители денег давали, чтобы его в рекруты не забрали…

– А откуда вы знаете? – удивилась я.

– А мы что, в городе живем? Все друг про друга всё знают. В одном конце села пукнут, а в другом скажут, что обделался! Ой, девочки… Простите, что-то меня не туда понесло! – Настенка смущенно посмотрела на подруг и неожиданно услышала их заливистый смех. – Ну чего вы гогочете-то? Я же за вас переживаю! Да ну вас! – надула губы девушка и отвернулась.

– Настен, я тебе очень благодарна, но не думаю, что это Васька. Тем более я в последний момент решила пойти за ягодами. Никто не знал. Может, кто-то другой решил напугать. Вы же знаете, что меня многие в поселении недолюбливают.

– А ты не обращай внимания, поговорят и перестанут. Сама знаешь, больше здесь заняться нечем, вот и перемывают косточки каждому соседу! Сейчас у всех на устах свадьба твоей няни и старосты! – отмахнулась Марьяша. – Пойдем, поможем тебе до конца корзину собрать и домой пойдем, а то солнце уже высоко, скоро жара начнется.

В три руки мы быстро наполнили мою корзину и отправились в путь. По дороге я шла и размышляла о том, что раньше девочки вели себя иначе, сторонились. Да, мы здоровались, перебрасывались парой слов и всё. Сейчас же, как я поняла, они набиваются в подруги. Уж не свадьба ли Марфы с Феофаном Алексеевичем тому причиной?

Девочки жили ближе, мне же предстоял более долгий путь домой. Я шла одна, переваривая в голове все происходящее. Зайдя в дом, увидела старосту. Скоро он станет членом нашей маленькой семьи, совет мудрого мужчины мне сейчас как никогда кстати. Марфа хорошая, заботливая, но она на всё смотрит с позиции женщины 18 века, а я так не хочу.

– Феофан Алексеевич…! – начала я, но староста перебил меня.

– Да что же ты всё, девица, заладила! Зови меня просто дядей Феофаном или просто дядей… – бросил он, нахмурив брови.

Не хотелось обижать этого хорошего человека. Я всегда считала, что мне повезло оказаться именно здесь, под попечительством такого умного мужчины.

– Так что ты хотела мне рассказать? – поторопил он меня, посматривая на Марфу, крутящуюся на кухне.

Я скосила взгляд на няню, потом вытаращила глаза на него. Он понял всё сразу.

– Марфуш, пока ты готовишь на стол, мы выйдем на улицу, Аннушка хочет что-то показать в огороде.

– Идите, идите, – махнула она рукой. – Обед через полчаса, не опаздывайте.

– Хорошо, ладушка*!

Мы вышли из дома и уселись на ту самую скамейку под раскидистой яблоней, на которой я мечтала вчера, пока не почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд.

– Рассказывай, егоза, что там у тебя стряслось? Марфа не видела, но я сразу приметил твой бледный вид, да и руки слегка дрожат.

– Сидела я вчера здесь ночью, пока вы там беседовали, и почувствовала чужой взгляд, словно кто-то со стороны изучает меня. Жутко стало, я и побежала домой. А сегодня…

Староста внимательно слушал каждое мое слово.

– …Старик долго рассказывал мне о прабабке, объяснил, почему она осталась старообрядкой, упомянув, что это истинная вера нашего народа. А потом сказал совсем страшные вещи: «После смутных времён Россия была в упадке. Тогда-то царь Алексей Михайлович вместе с патриархом Никоном задумали ограбить церковь. А как это сделать? Только закрепить постановлениями церковных соборов 1654 и 1655 гг. Но самое главное было то, что в результате реформы казне отошло много церковных земель, построек и всего прочего.

— Неужели и о казни Феодосии Морозовой, об отнятом имуществе поведал? — прозвучал вопрос Феофана Алексеевича.

Лицо его исказилось в гримасе: сосредоточенность боролась со злостью, уступая место удивлению и раздражению. Внутренний мир словно обнажился, отражая бурю мыслей, рожденную услышанным.

— Сказал, — прошептала я, потупив взор.

— Слушай, девонька, коли жизнью дорожишь и не желаешь разделить участь прабабки, избегай их общества. Боюсь, за тобой могли увязаться тени после встречи со старообрядцем. Царь-батюшка зорко следит за нами, особенно за теми, у кого рыльце в пуху, и за их роднёй. Покамест он к тебе благосклонен, раз не угодила в крепостные, ни ты, ни Марфа… Старик больше ничего не обронил?

— Намекнул лишь, чтобы на рассвете я выглянула во двор…

ГЛАВА 9

Интерлюдия

Богато украшенный кабинет тайной канцелярии дышал величием и историей, словно старинный склеп, хранящий секреты империи. Массивные дубовые панели, покрытые паутиной тончайшей резьбы, являли взору сцены триумфальных битв и мудрых правлений, застывших во времени. Золоченые завитки и вензеля, казалось, мерцали призрачным светом в полумраке, словно шепот власти и богатства, пронизывающий самое нутро этого места.

Двое мужчин, словно темные силуэты, застыли друг напротив друга. Один, восседая за массивным столом на стуле с высокой спинкой, утопающей в синем бархате, походил на хищную птицу, готовую к нападению. Другой, сидя на диване, казался пленником в этой роскошной клетке. Оба, безусловно, аристократы, отмеченные печатью знатности и власти. Первый облачен в камзол из глубокого, как зимнее небо, синего бархата, расшитый серебряными нитями, словно морозным узором. Белоснежная рубашка с кружевными манжетами, словно застывшие снежинки, выглядывала из-под рукавов, а атласный галстук, завязанный сложным узлом, говорил о безупречном вкусе и власти. Короткие бриджи из шелка в тон камзолу облегали ноги, завершаясь под коленями. Белые чулки и туфли с серебряными пряжками, словно осколки лунного света, завершали его царственный облик. Парик с аккуратными локонами, припудренный белой пудрой, казался снежным нимбом над его головой, а тонкая золотая цепь с небольшим медальоном, словно печать, ставила точку в его безупречном образе. Второй был одет схоже, но в его облике чувствовалась иная нота – камзол из бархата цвета весенней листвы, и галстук в тон ему, говорили о его переменчивой натуре.

– Андрей Александрович, что ты можешь доложить мне по итогам поездки в Кострому? – голос первого, Фёдора Юрьевича, был холоден, как лед.

– Фёдор Юрьевич… По старым делам…, – начал мужчина на диване, но его слова были прерваны властным жестом.

– Сейчас меня интересует только боярышня Морозова, Анна Глебовна – правнучка той самой Морозовой, казнённой за отказ от старой веры.

– За ней приставлен староста Феофан Алексеевич Дубровин. Каждые две седмицы исправно доносит.

– И что же он доносит?

– Ничего примечательного… Но есть одна странность, о которой я долго колебался, стоит ли вам упоминать.

– Выкладывай.

– По слухам, до десяти лет девицу считали юродивой: молчала, как рыба, уставившись в одну точку. Заговорила лишь после смерти родителей. Это не дает мне покоя.

– Есть еще что-то странное?

– Купила на ярмарке земляные яблоки и тут же их посеяла, да как-то… странно. Никогда их прежде не видела, но обращалась, словно с чем-то знакомым. Не знаю, ваше превосходительство, что это значит, но мне показалось удивительным и диковинным… Я не понимаю, кому нужна эта девка? Ее родители жили тихо, никаких связей с раскольниками не имели. Правда, до нас доходили слухи, что те наведывались к ним украдкой, пытались наладить отношение…

– В рождении ее деда кроется некая тайна, но о ней не принято говорить, не будем плодить крамольные речи, – отрезал Фёдор Юрьевич, завершая допрос.

Анна

Что скрывается в этом сундучке? Как ни старайся, крышка не поддавалась.

– Может этот ключ подойдет, Аннушка? – протянула няня маленький ключик, подвешенный на кожаной веревочке. – Все время на шейке носила. Как-то раз ты зацепилась им и чуть не задохнулась, еле откачали. С тех пор я спрятала его от греха.

Она перекрестилась и поклонилась образам в красном углу, где тускло теплилась лампадка, освещая богатый иконостас.

Не раздумывая, я вставила ключ в замок. Щелчок – и крышка подалась. Затаив дыхание, я распахнула ее.

Внутри, словно осколки звезд, заточенные в дерево и металл, мерцали драгоценности. Рубины, словно капли запекшейся крови, сапфиры, цвета глубокого ночного неба, изумруды, напоминающие о первых весенних листьях, и бриллианты, играющие всеми цветами радуги. Они покоились на подкладке из потемневшего от времени бархата, когда-то, вероятно, королевского пурпурного цвета. Но больше всего мое внимание привлек лист пергамента, сложенный вдвое и лежащий поверх сокровищ.

Я взяла его в руки и развернула. Это было письмо, написанное рукой самой Феодосии Морозовой, в котором она признавалась своему сыну Ивану, что его отец – вовсе не боярин Морозов, а сам царь Алексей Михайлович Романов*.

Листок выпал из моих рук. Слова обожгли душу. Драгоценности померкли, утратив всякую ценность. В груди разверзлась черная бездна. Медленно поднявшись, я, словно тень, побрела к своей кровати, легла и отвернулась к стене. В душе поселилась мучительная тоска, а в голове, словно в растревоженном улье, метались мысли.

– Что с ней? – услышала я приглушенный голос старосты, но не пошевелилась. Апатия сковала меня.

– Как письмецо прочла, так и застыла! – всхлипнула нянюшка.

Разумом понимала, что я из другого мира и все это касается меня лишь косвенно. Но сердце болело за девочку, в тело которой я попала. Она потеряла в этой жизни все! Я уверилась в том, что смерть Ивана не была случайной, и родители погибли от той же руки. А Васька… Кто поручится, что он поджег дом по своей воле, а не за плату? Кому можно верить в этом мире?

– А ну-ка, красавица, поднимайся, – услышала я хрипловатый голос Феофана Алексеевича. – Побеседовать надобно. Ладушка, а свари-ка нам взвару!

– Сказал бы прямо, что поговорить хочешь без лишних ушей, – пробурчала она, звякнув посудой, и вышла.

– Анна, ну будет тебе! Подумаешь, узнала, что царь-батюшка тебе двоюродным дедом приходится. Да если в каждой избе копать, знаешь, кого только не отыщешь. Вон, мой сосед Пашка – и тот бастард дворянина Воронцова…

Он погладил меня по голове, и тут словно плотину прорвало. Я завыла, как белуга, долго не могла унять рыдания. Староста лишь тяжело вздыхал и гладил то по спине, то по волосам, словно дитя малое. Лишь к вечеру отпустило. Стала думать, как это известие на моей жизни отразится. Этот же вопрос задала дядюшке.

ГЛАВА 10

Анна

Осень окончательно утвердилась в своих правах, хотя по календарю уже давно хозяйничала в местности. Небо заволокло свинцовыми тучами, и солнце, казалось, навсегда позабыло о земле. Ветер, еще недавно теплый и ласковый, превратился в злого, пронизывающего хулигана, с яростью срывающего последние листья с деревьев и швыряющего их в лицо прохожим. Дни скукожились, словно объятые стужей, а вечера сделались тягучими и мрачными, словно патока, настоянная на тоске.

Дождь неистово барабанил по крышам и окнам, словно одержимый желанием пробиться внутрь, проникнуть в каждый уголок, овладеть всем пространством. Он лил, не умолкая ни на миг, превращая улицы в мутные реки, а газоны – в зыбкие болота, где отражались серые небеса. Казалось, что природа, устав от буйства красок и щедрости тепла, решила погрузиться в долгий, мрачный отпуск, равнодушно позабыв о том, что когда-нибудь снова нагрянет весна.

В такие дни мы с Марфой чаще всего просиживали дома, в то время как староста, казалось, забыл о покое. Порой и среди ночи являлись мужики, требуя немедленного решения неотложных вопросов. Однажды в дом нагрянул дворянин, которого я заприметила лишь мельком, и тут же постаралась укрыться от его взгляда. Кто знает, что в головах у этих богатеев? Для них, кажется, вовсе не существует законов, особенно когда дело касается простодушных девушек, не вовремя попавшихся на глаза. Случись оплошность — не кричи и не плачь, а будь готова ублажать барина, пока не надоешь ему; а уж то, что сломана жизнь девчонки, для них пустяк. Последствия же могли быть самыми разными: чаще всего таких «испорченных» девиц отправляли в дома терпимости, или же собственные родственники доводили их до самоубийства. Как же иначе? Позор на весь род…! Так вот, этот «мажорчик» как-то странно, оценивающе взглянул на меня, но тотчас же отвернулся, словно я – пустое место. Я же с облегчением выдохнула только после того, как его экипаж скрылся за околицей.

– О чем задумалась? – спросила Марфа, неслышно подойдя ближе и взъерошив мои непослушные космы.

– Ходила в погреб, проверяла, не тронул ли кто мои припасы, – улыбнулась я. Всё же картофель уродился на славу, хотя я и посадила его с большим опозданием.

– Вряд ли, милая. Все до смерти боятся попробовать твои «земляные яблоки». Слухов-то про них ходит видимо-невидимо, да все один страшнее другого. Говорят, от них даже умирают.

– Да ты же знаешь, с какой скоростью разносятся сплетни. А о том, какой он вкусный, почти никто и не подозревает… Отравиться и умереть можно от чего угодно, даже от зерен пшеницы или ржи.

– Откуда ты это всё знаешь? Я-то случайно узнала, что порой после их употребления, особенно в голодные времена, у людей начинается «ведьмина корча» * или лихорадка.

– От Марьяшки слышала, – уклончиво ответила я, не стоит же выкладывать всю правду, а у няни не будет лишних вопросов задавать.

– А про «земляные яблоки» тоже много нехорошего говорят. Я ведь тоже сначала не верила тебе, хорошо хоть Феофан не стал меня слушать и погрузил купленные мешки в телегу.

Вот за что я всегда ценила свою няню, так это за умение признавать собственные ошибки.

– А дядюшка куда запропастился?

– К губному старосте поехал. Говорят, опять царь-батюшка какой-то указ издал. При Алексее Михайловиче, чего греха таить, пожалуй, спокойнее было… – тихо промолвила Марфа, оглядываясь, чтобы холопка ненароком не подслушала наш разговор, – крестьяне тоже были недовольны, но сейчас, что-то совсем неладное творится…

– Неважно, при каком царе, нянечка, а всё одно: через год – голод, потом – чума, вспомни, как старики рассказывали…, – в тон ей прошептала я.

– Ох, крамольные речи ведём, боярышня, не дай бог, кто подслушает. Всех тогда на дыбу, как бабку твою, Феодосию Морозову, да вот только душа болит за будущее. Как дальше-то жить будем?

– Говорят, богатая она была? – поинтересовалась я у няни.

Я не раз порывалась обсудить с ней этот вопрос, но она всегда находила способ увильнуть от ответа, а сегодня вдруг словно прорвало плотину.

– Ой, богатая, милая, пребогатая! Даже слушок такой ходил, что прабабка твоя богаче самого царя Алексея Михайловича была. Сколько у ней земель было, а золота, драгоценностей – сундуками лежали в кладовых. А как дядя Ивана Глебовича, Борис, помер, то всё добро перешло твоему деду, и он ещё богаче стал. Да всё отобрали ироды. Поговаривают, что всё золото меж собой поделили те, кто арестовал прабабку твою. Дед твой, ещё совсем юный, как услышал, что мать арестовали, сильно заболел, молва шла, да справился. Холоп у него был, Прошкой звали, так вот, он привёл откуда-то старца, тот и поставил деда Ивана на ноги. А потом старца мёртвым нашли неподалёку отсюда, в лесу….

Звук хлопнувшей входной двери прервал наш доверительный разговор.

– Красавицы мои, вы где? – послышался громогласный голос старосты.

– Здесь мы, Феофанушка, в горнице! – откликнулась Марфа и заторопилась вниз.

Я немного помедлила, чтобы дать им возможность побыть наедине несколько минут, и лишь затем спустилась следом.

– Ну что, Аннушка, как день-деньской прошёл?

– Ходила в старый дом, проверила, как там всё, заглянула заодно в погреб, всё на месте, никто ничего не тронул. А у тебя, дядюшка, какие новости?

– Да много царь-батюшка указов много издал, но, слава Богу, нас они почти не касаются.

– Тогда зачем было душу бередить? – удивилась Марфа.

– Так положено, голубушка, чтобы староста всякую весть донес. Духовные указы – то для духовенства, да ведь не одни они на земле живут. Вот Ивана Ивановича это касается. «Об учреждении гарнизонных школ и обеспечении начального образования для детей солдат и унтер-офицеров, а также об их обучении основам артиллерии, инженерного дела и прочим военным наукам». Вот как государь-батюшка изволил завернуть.

– Уж не к войне ли готовится? – ахнула Марфа.

– Как говаривал мой батюшка Алексей Васильевич, царствие небесное, светлая ему память, умнейший был человек: «Война – она завсегда была и будет, все на наши богатства зубы точат, а готовиться к ней надобно исподволь».

ГЛАВА 11

Анна

Пока мы тряслись по ухабам дороги к городу, разум мой, словно веретено, вновь закрутился вокруг водонепроницаемости ткани.

Будучи в прошлом студенткой нефтяного института имени Ивана Михайловича Губкина, я неплохо разбиралась как в физике, так и в химии. Эти предметы не были для меня китайской грамотой. Экзамены сдавались на удивление легко, будто сама природа наделила меня склонностью к математике и анализу.

Органическая химия, термодинамика, гидравлика – все это виделось не просто хаотичным набором формул, а стройной, почти музыкальной системой, где каждая нота, каждый закон, связан с другим невидимыми нитями. Учеба – это, конечно, познавательно, но настоящее волшебство начиналось там, где теория соприкасалась с реальностью.

Как сейчас помню, с каким упоением я рылась в учебниках по реологии* и коллоидной химии, пытаясь разгадать секреты этих капризных жидкостей – как они ведут себя в глубинах земли, под чудовищным давлением и в условиях, близких к кипению. Часами просиживали в лабораториях, колдуя над смесями, вымеряя вязкость, плотность и прочие параметры, мечтая сотворить идеальный раствор для определенных геологических условий.

Но истинным откровением стали факультативные занятия у нашего профессора, Владимира Владимировича Падерова. Ох, какие только алхимические опыты мы с ним не ставили! Именно он показал, как придать материи неслыханное свойство – отталкивать воду. Я узнала, что многие российские растения хранят в себе каучук – скромный одуванчик, горькая полынь, жгучий молочай. Где-то больше, где-то меньше, но он есть! Даже сам Сталин в свое время издал указ взращивать бересклет. В корнях этого кустарника пряталась гуттаперча – менее податливая сестра каучука, которую использовали для изоляции в электро- и радиопромышленности, в химических лабораториях, при пошиве обуви и даже в зубоврачебном деле.

А почему бы мне не создать такую чудодейственную жидкость, которая превращала бы обычную ткань в непроницаемый барьер, спасая от влаги купцов, солдат, стражников и всех, кому часто приходится бывать под открытым небом?

– О чем задумалась, красавица? – вырвал меня из размышлений голос дяди Феофана.

– Дядя Феофан, сейчас конец осени, работа на земле идет к концу. Наступает время покоя. Вот я и решила кое-что сотворить. Поможешь?

– Ишь, какая ты выдумщица, Аннушка, – хмыкнул староста, поглаживая свою бороду. – Но то, что ты делаешь, мне пока по нраву. Не стану пытать, откуда в твоей голове берутся такие мысли, но, если понадобится, – поддержу. Захочешь рассказать – расскажешь, не захочешь — не буду настаивать. Тайну твою сохраню, не сомневайся!

Я была несказанно благодарна ему за эти слова, но время для откровений еще не пришло. Сердце почему-то подсказывало, что прежней жизни мне не видать.

– Ты ведь замечал, дядюшка, что у гусей и уток, которые почти все время проводят в воде, перья всегда остаются сухими? Вода словно боится к ним прикоснуться, скатывается горошинами.

– А как же иначе, девица? Птица-то она себя смазывает клювом, вот и не промокает, – удивился староста моему вопросу.

– Вот, глядя на них, я и подумала – негоже человеку мокнуть, когда можно сделать так, чтобы вода сама бежала с ткани…

– Так ты хочешь ее жиром намазать? Да купцы на один жир столько денег потратят, сколько стоит весь их товар! – усмехнулся Феофан Алексеевич.

– Зачем обязательно жир? – серьезно возразила я. – Есть и другие пути. Не знаю, получится ли у меня, но почему бы не попробовать?

– Попробовать-то можно, но если нужно будет вкладывать большие деньги, то мы тебя на ярмарке не приоденем, так и будет наша невеста в ветхом рубище бегать, – представив себе эту картину, он расхохотался.

Но меня мало волновала его реакция. Главное – он не был против моих изысканий. Итак, в первую очередь нужны алюмокалиевые квасцы и парафин. Или, за неимением парафина (нефти-то здесь нет, вернее она есть, только не знают, как использовать), можно добавить соду. Опять же, вопрос – существует ли в этом мире и времени сода?

"Одни вопросы!" – нахмурилась я.

– Дядюшка, а как здесь обстоит дело с мылом?

Этот вопрос возник не просто так – жидкое мыло в лавке имелось, а вот брускового я не видела.

– А что с мылом? В Шуе варят поташное мыло*, но стоит оно недешево, так как продается в брусках.

– Много не надо, чуть больше фунта. И нужны алюмокалиевые квасцы.

– Слышал про такое, может, даже и видел, да значения не придал, – отодвинув шапку, староста задумчиво почесал в затылке.

– Тогда нам нужно заехать в лекарскую лавку. Они выглядят как порошок и используются при лечении некоторых болезней. Может, там и раздобудем. Останется только соду добыть.

– Что за зверь такой? – удивился староста.

– Если удастся найти, я объясню. Если нет, придется думать, как ее добыть.

– У меня такое чувство, боярышня, будто я не с девицей беседую, а с алхимиком самого царя-батюшки! Так бы и подумал, если бы ты не выросла на моих глазах.

– Раз уж мы с ним родственники, то наверняка и в его голове порой рождаются умные мысли! – съязвила я.

Староста цыкнул и огляделся.

– Доведешь своими речами до острога, Анна. Будь осторожна, когда говоришь о царе -батюшке.

– Прости, дядя Феофан, но злоба, словно ядовитая змея, клубится во мне на всех Романовых, хоть и течет в моих жилах их кровь…

Дальше ехали молча, каждый погруженный в свои мысли. Засветло въехали в Кострому.

Кострома, запечатленная в памяти прошлой жизни, разительно отличалась от увиденного: вместо каменных домов сейчас преобладали деревянные постройки, изредка перемежающиеся каменными особняками церквей и монастырей. Но сердце замерло у Костромского кремля с величавым Успенским собором, мимо которого мы проезжали. Я его помнила еще с прошлой жизни!... В сердце неприятно защемило.

Несмотря на ранний час, город уже бурлил жизнью. Купцы и ремесленники, спешили по своим делам, одни пешком, другие – на скрипучих телегах. Утренняя прохлада ещё держалась, но солнце уверенно заливало базарную площадь, предвещая теплый день. Ароматы свежеиспеченного хлеба, копченого мяса и душистых трав сплетались в густой, пьянящий букет, щекочущий ноздри и разжигающий аппетит. Гомон толпы нарастал с каждой минутой, словно оркестр набирал силу перед мощным аккордом.

ГЛАВА 12

Анна

Ох, не зря староста коня гнал на обратном пути! Домчались мы с ветерком, да только продрогли до костей. Я первой в избу впорхнула, а Феофан, Антипке, сиротинушке немому, что по хозяйству помогал, коня передал и следом за мной вошел. Марфа в столовой сидела, белее полотна, и глаза на нас медленно подняла. Феофан, словно громом пораженный, застыл на миг, а потом рухнул перед женой на колени.

— Марфуша, голубушка моя, что с тобой сталось? Где болит?

— Феофанушка, в тягости я! — всхлипнула она. — К ведунье ходила, тошнота по утрам замучила, а она мне с порога и говорит, что на сносях я.

— Да чего ж ты, дуреха, ревешь? Радость-то какая! Дитя у нас будет! Неважно кто, лишь бы здоровеньким родился, — расхохотался Феофан, жену крепко обнял.

— Так ведь стара я уже дитя-то рожать! — вытирая слезы, пролепетала Марфа в недоумении.

— Глупости все! Ты у меня молода, да красавица! Кто иначе мыслит, со мной дело иметь будет! — староста брови нахмурил.

Я на них со стороны смотрела и радовалась за людей, что родителей мне заменили. Редко встретишь, чтоб муж с женой душа в душу жили, как Марфа с Феофаном. Чаще всего родители сговаривались между собой, заранее подыскивая для дочки мужа побогаче, да работящего…Так и приходилось за нелюбимого замуж идти….

После таких новостей Феофан словно крылья обрел. Первая-то супруга ему родить не смогла, здоровьем слаба была, а Марфа забеременела в сорок лет. Для первородки поздний срок, конечно, но Марфа — женщина крепкая, будем надеяться, все ладно пройдет.

***

Так и потекли осенние дни, один на другой похожие. Начала я с того, что выпросила у нянюшки лоскут плотной ткани. Совсем небольшой отрез, для пробы. Хоть и жили не бедно, но и богатыми нас не назовешь. Дорогих тканей у нас не водилось, пришлось взять то, что дали. Коли с нанкой дело выгорит, то этот же способ можно будет и на других тканях испытать. Почему именно нанка*? Да из нее испокон веку крестьяне себе одежду шили, и стоила она недорого.

Взяла я кусок хозяйственного мыла да настругала мелкой стружкой, а потом растворила в пяти литрах кипятка. Кто-то спросит: «А чего ж не взяла мыло жидкое?» А дело в том, что в брикете том добавочные вещества содержатся, которые мне в работе позарез нужны. Когда стружка в воде растворилась, хорошенько все перемешала, и ткань в раствор опустила, чтобы как следует пропиталась. Для пущей крепости добавила туда грамм двадцать пять соды. Парафин бы туда, конечно, не помешал, но за неимением обойдемся и так. Нутром чуяла, что все у меня получится!

Пока ткань в мыльном растворе лежала, принялась я за новый состав. Калийно-алюминиевые квасцы растворить следовало тоже в пяти литрах воды, да вот беда — как отмерить нужное количество? В мешочке они, не взвешенные. Пришлось смастерить самодельные весы.

Перевернула глиняную чашку вверх дном, на нее доску короткую положила. Мне же нужен раствор насыщенный, вот и рассчитала я, что на пять литров надобно килограмм квасцов. А коли на фунты перевести, то выйдет два с половиной примерно. Поставила с одной стороны оставшийся брусок мыла, а с другой — тарелку, да тут и смекнула, что-тарелка-то тоже вес имеет! Поменяла ее на тряпицу простую. В нее и насыпала квасцов чуток больше. И так повторила раза два.

Растворила квасцы сперва на водяной бане, а уж потом развела водой до нужной консистенции.

Мокрую, после мыльной воды, ткань в квасцы опустила. Не отжимая, на веревке на улице повесила. Хорошо, что погода стояла прохладная, да солнечная.

— Эх, был бы парафин, такой ткани надолго бы хватило! — кручинилась я.

Наконец-то мой пробный образец был готов.

— Проверять будем? — спросила я у своих, ставших мне такими родными, людей.

— А как же? — усмехнулся староста, подкручивая усы. — Хвались, дочка, что у тебя вышло.

Одной рукой взяла сухую ткань, другой на ее поверхность воды плеснула, подставив под низ лохань. Вода скатилась, совершенно не намочив образец.

— Диво-то какое дивное! — всплеснула руками Марфа, а Феофан Алексеевич довольно крякнул.

— Молодец, Аннушка! — похвалил он меня. — Вижу, не шибко радуешься, значит, есть тут подводные камни, как наши рыбаки говорят.

— Есть, дядюшка! Хорош он, спору нет, и воду долго не впитывает, да только со временем пленка эта, что я из мыла да квасцов сотворила, истончается, и перестанет одежда от воды защищать, промокнет.

— Так надо придумать, чтоб она подольше держалась! У тебя такую ткань с руками-ногами вырвут! — ошарашенно произнесла Марфа.

А я уж лихорадочно варианты в голове перебирала, как водостойкость укрепить. И тут словно наяву увидела своего преподавателя, Владимира Владимировича.

— Я тебе двойку влеплю, Морозова! — нахмурив брови, изрек он. — Я ж тебе сто раз объяснял, что в таких случаях можно использовать казеиновый клей или рыбный!

— Блин! — вырвалось у меня, и я покосилась на домочадцев.

— Блинчиков хочешь, Аннушка? — тут же забеспокоилась няня, готовая бежать на кухню.

—Чуть позже, нянечка…! Дядюшка, я нашла способ сделать его абсолютно водонепроницаемым! — воскликнула я, и, не дожидаясь ответа, вихрем умчалась в свой чулан —в свой маленький закуток, где рождались мои изобретения. «Алхимическая пещерка» -так я называла, шутя, свою каморку. Как же не хватало здесь печки! Не хотелось лишний раз отрывать от дел няню.

К счастью, рыбий клей — варево нехитрое. Уже к вечеру следующего дня он «благоухал» в моих руках, готовый к делу. Шкурки, чешую и плавательные пузыри я выпросила у рыбаков, чьи костры весело плясали на берегу после улова. Там же, под звездным небом, они устраивали свой нехитрый ужин, освобождая улов от ненужного. Конечно, можно было сварить и казеиновый клей, но где взять обезжиренное молоко? Наша козочка ходила на сносях последний месяц, поэтому временно мы были без молочных продуктов.

После долгих мучений и экспериментов, две недели спустя, я торжественно представила Феофану Алексеевичу огромное, плотно сшитое полотно, пропитанное моим составом. На этот раз он сам, с нескрываемым любопытством, испытал новинку. Убедившись в ее чудесных свойствах, дядюшка промолвил с достоинством:

ГЛАВА 13

Анна

Прежде чем с утренней зарёй отправиться в город, мы с дядюшкой принялись обсуждать, как преподнести наши новшества. Губной староста наверняка заинтересуется, каким образом мы владеем составом, столь надежно защищающим ткань от влаги. Решили прибегнуть к хитрости: Феофан Алексеевич будет валить все на покойную жену, рассказывая небылицы о ее прозорливой бабушке, хранительнице древних тайн, неведомых миру. Дескать, старушка была грамотной, ибо ее семья нанимала учителя для сыновей, а она, была вольной слушательницей, присутствовала на занятиях вместе с ними.

Больше ничего путного и не придумали. Меня же дядюшка о сведениях и не расспрашивал, будто и сам догадывался обо всём. Недаром восемнадцатое столетие именуют эпохой Просвещения – Россия тогда переживала бурный взлет во всех областях жизни. Выдумывать небылицы о сгоревших во время пожара записях не стоило и пытаться. Во-первых, я была совсем мала, а во-вторых, кто бы стал спасать непонятные письмена? Большинство крестьян были неграмотны и нисколько об этом не горевали.

– Вот что, доченька, привилегию придется оформить на меня, – вдруг проговорил дядюшка. – Мала ты еще. Только с двадцати одного года женщинам дозволено их получать.

В голосе его звучали и волнение, и неловкость. Но винить дядюшку было не в чем – таков был порядок. Я лишь улыбнулась и ответила:

– Вы с Марфой – моя семья. Кому же еще доверять, кроме вас?

– Значит, по рукам! – подытожил староста.

В Кострому мы выехали спозаранку, и к десяти часам уже стояли перед губной избой. У дверей толпились трое крестьян. Еще по дороге дядюшка предупредил, что сам староста выходец из мелкопоместных дворян и зовут его Захар Матвеевич Красильников. Ждать долго не пришлось, и вскоре нас провели внутрь губной избы.

Кабинет старосты дышал стариной и властью. Тяжелые дубовые панели, покрытые лаком, отражали тусклый свет одинокой лампы, стоявшей на массивном письменном столе.

За столом, в кресле с высокой спинкой, обитой выцветшим бархатом, восседал сам губной староста – мужчина средних лет с суровым взглядом, внушительным животом и аккуратно подстриженной бородкой. Его лицо, изборожденное морщинами, свидетельствовало о годах, проведенных на посту, годах, наполненных ответственностью и принятием сложных решений. На столе, среди хаотичного вороха пергаментных свитков, гусиных перьев и чернильниц, лежал увесистый том Губного устава. Этот закон регулировал практически все аспекты жизни в окрестных деревнях и весях, от налогов и земельных споров до наказаний за разного рода преступления.

Губной староста был не просто чиновником, он был в некотором роде судьей, защитником и блюстителем порядка. Его слово имело вес, а решения нередко определяли судьбы людей. В углу кабинета, возле массивного шкафа, забитого фолиантами, стоял окованный железом сундук. В нем хранилась печать старосты и другие важные документы. На стенах висели портреты предшественников, а на самом почетном месте красовался портрет царя-батюшки.

Запах старого дерева, пергамента и ладана наполнял комнату, создавая ощущение уединенности и таинственности. Увидев земского старосту, мужчина поднялся со стула и приветливо воскликнул:

– Феофан Алексеевич, дружище, ты какими судьбами здесь? – похлопывая его по плечу, спросил хозяин кабинета.

– Дело у меня к вам, барин. Привилегию следует получить, только не знаю где?

– Привилегию, говоришь? И что же ты такое сотворил, что тебе понадобилась привилегия?

– Состав, который не дает одежде мокнуть под дождем….

Недоверчивый взгляд скользнул по лицу Феофана.

– И откуда же ты прознал про этот состав?

– Так ведь жинка моя покойная, царствие ей небесное, многое знала. Бабка ейная* ведьмой была и много чего записывала, а Лукерья мне рассказывала.

– Что же раньше-то не стал просить привилегию? – все же поинтересовался губной староста, хотя было видно, что он не поверил ни единому слову Феофана.

– Да когда было, Захар Матвеевич? Сначала жинка болела, потом траур держал, а позже и вовсе решил, что оно мне и не надобно. А тут новая супружница на сносях, вот и решил малость подзаработать.

– Думаешь, сможешь сделать?

– Так мы образец с собой привезли, барин. Извольте посмотреть!

– Что требуется для этого?

– Лохань с водой, будьте добры, да ковшик.

Ковшик нашелся сразу, а вот лохань пришлось одолжить в соседнем доме. Дядюшка держал кусок ткани, а я поливала ее водой. Вода скатывалась, как с гуся вода, и это не метафора. Захар Матвеевич подошел и погладил то место, куда я только что лила воду. Ткань осталась слегка влажной, но не промокла.

– Ай да Феофан, ай да молодец! Надо же такое придумать! – восхищался губной староста, а я молча наблюдала за представлением. – Да ты, Феофан Алексеевич, даже представить себе не можешь, что на это скажет царь батюшка. Если чутье меня не подводит, то привилегию может забрать государство, а это – большие деньги… Я обязательно похлопочу… Но ты, надеюсь, понимаешь, что тут без взятки дело не провернуть…

— Да о чём вы говорите, Захар Матвеевич, это же верное наказание! Указ «О воспрещении взяток и посулов и о наказании за оное» от 1714 года помните? Ведь так и до плахи доиграться можно! — вспылил дядюшка, и я невольно разделяла его опасения. — У меня дочь на попечении, да жена вот-вот разродится, не пойду я на такую гниль.

— Тогда ничем не могу тебе помочь, Феофан Алексеевич! — хмуро и холодно бросил губной староста.

Он тяжело опустился в кресло, сложив руки на необъятном брюхе.

Мы, молча перевязав ткань, направились к выходу. Дядюшка уже коснулся ручки двери, когда за спиной прозвучало:

— Узнаю, что торгуешь без привилегии, познаешь всю прелесть телесного наказания! Я тоже умею быть злым, Феофан! Ступай! — он осклабился, и в этой злобной ухмылке промелькнуло нечто отталкивающее.

Выйдя из губной избы, решили заглянуть в ближайшую харчевню. Нужно было перекусить и хоть немного успокоиться, иначе до дома не добраться. Голод и холод – скверные попутчики, вытягивающие последние силы.

ГЛАВА 14

Анна

Мы вернулись домой из города, теша себя надеждой, что письмо успеет дойти вовремя и ответ придет не ранее, чем через пару седмиц. Но судьба распорядилась иначе. Кто бы мог вообразить, что ночной визит купца, настойчиво молившего продать ему три полотна непромокаемой ткани, обернется появлением агента тайной канцелярии?

Дядюшка, помня наставления губного старосты, старался держаться в стороне, не навлекая на нас лишнюю беду. Но заветные полотна, словно магнит, притягивали незваных гостей, и купец, пусть и ценой неимоверных усилий, добился своего, выкупив три изделия. Мне следовало насторожиться после слов Феофана Алексеевича о неусыпном надзоре, но, не привыкшая к подобному в моем родном мире, я и помыслить не могла о масштабах слежки.

Уже на следующий день, едва приблизился час обеда, у ворот остановилась карета без герба, оттуда спустился молодой мужчина, чье лицо до боли казалось знакомым, спешился и шагнул к дому. Увидев эту зловещую процессию из окна, я пулей влетела в свою комнату, словно загнанный зверь, не желая показываться на глаза. Сердце предчувствовало беду, но разум отказывался принимать столь мрачную реальность. Если начнут допрашивать, сошлюсь на возвращение памяти после пожара и внезапно нахлынувшие озарения…

Томительное ожидание не продлилось долго. Минут через пятнадцать в дверь постучала Настя, крестьянская девушка, которую приютил староста. Ее лицо, изрытое шрамами после перенесенной оспы, часто служило поводом для насмешек, и многие звали ее Рябой. Но не я! Она не виновата в том, что выжила после страшной болезни…

– Барышня, там вас староста кличет! – сообщила она, как только я отворила дверь. – В малой гостиной он с расфуфыренным господином.

Как и большинство крестьян, Настя не питала любви к господам.

– Гость еще в доме?

– Да, барышня, и уезжать не собирается. Видела, как Антипка распряг коней.

Сбежав вниз по лестнице, я застала за столом того самого дворянина, чей визит однажды уже заставлял меня прятаться.

– Здравствуйте, господин! – с притворным смирением поздоровалась я, склонив голову, как подобает воспитанной девице, но исподтишка продолжала изучать незнакомца. Красив, чертяка!

Он был на редкость привлекателен. Слава богу, что не напялил на голову белый парик, столь любимый аристократами XVIII века. Его густые, смоляно-черные волосы небрежными волнами ниспадали на плечи, подчеркивая высокий лоб и выразительные скулы. В карих глазах таилась загадочная смесь меланхолии и огня, одновременно притягивавшая и отталкивавшая. Он казался воплощением бунтарского духа, заточенного в оболочку классической мужественности. Впрочем, чего еще ждать, учитывая его работу?

И дело было не только во внешности. Аристократом его делала сама манера держаться. Каждое движение было отточено, в каждом взгляде читалось осознание собственной значимости. При этом он скорее походил на хищника, выслеживающего свою жертву.

Андрей Александрович предпочел простой, темный камзол вычурным шелкам и кружевам, коими щеголяли иные представители знати. Пусть мне и не доводилось часто видеть дворян, я могла с уверенностью сказать, что этот намеренный аскетизм лишь подчеркивал его индивидуальность.

Честно признаться, он мне нравился… очень нравился. Это был не надменный индюк, как губной староста, а человек дела.

– Аннушка, знакомься. Это Андрей Александрович Покровин. Он приехал, скажем так, по наши души, – слегка поморщившись, представил его дядюшка, не упомянув, впрочем, ни слова о харчевне.

Теперь мне стало понятно, что это и есть тот самый дворянин, который то и дело следит за мной. Как говорится, если не можешь избавиться от назойливого человека, лучше взять дело в свои руки.

– Мне очень приятно видеть вас, Анна Глебовна. Давно мечтал с вами познакомиться.

«Ага, ага! Как будто я не знаю, зачем ты здесь на самом деле!»

– Мне тоже, Андрей Алексеевич. Какими судьбами в наших краях? Вы, как я понимаю, прямиком из Москвы?

Мужчина бросил странный взгляд на дядюшку, затем на меня, но быстро совладал с собой.

– Да, породу не пропьешь! – почти шепотом произнес он, однако я услышала.

– Скрывать не стану, Анна Глебовна. Мы следили за вами как за наследницей некогда знаменитой боярыни Феодосии Морозовой. Это не прихоть, а приказ самого императора. И последние события, происходящие в вашем доме, вызывают у нас крайнее удивление. Не поделитесь секретом, как вам удается изобретать такие вещи, как этот водонепроницаемый материал?

– Секрета здесь нет. Я ничего не помню о своей жизни до пожара, в котором погибли мои родители. Первые мои воспоминания связаны со встречей с Марфой, нашедшей меня возле пепелища. Вскоре я заговорила, чем немало удивила нянюшку, а дальше все было как у всех детей: игры, учеба, вышивка, шитье, вязание, готовка… С тех пор как мне исполнилось четырнадцать, в голову стали приходить разные мысли, и некоторые из них я воплотила в жизнь, убедившись, что эти идеи несут в себе нечто новое…

– Например?

– Мне приснились земляные яблоки, и я поняла, как их готовить, какие блюда из них можно сделать и как они могут спасти крестьян от голода, заменив хлеб.

– Так и с материалом у вас получилось?

– Да! Правда, разглядывая образцы, вдруг поняла, что от воды можно защититься не только кварцами, но и медным купоросом. Хотя без мыла все равно никуда. А что такое купорос – убей, не знаю! – она пожала плечами, словно сбрасывая непосильную ношу этого знания.

Я, конечно, знала, что это за вещество, но сейчас мне следовало убедить сотрудника тайной канцелярии в том, что в мою голову порой влетают мысли, смысла которых я не понимаю.

– А губной староста на вас жалобу накатал! – усмехнулся он.

– Жалобу? – в унисон воскликнули мы с дядюшкой.

– Андрей Александрович, да он же нам предлагал взятку дать, чтоб привилегию получить, а мы отказались. Не по уставу это, я не из тех, кто мздоимством промышляет, – возмутился дядюшка. – Тем более, мы вам письмо написали и ответа ждали через две седмицы.

ГЛАВА 15

ГЛАВА 15

Анна

Поздняя осень. Свинцовые тучи, словно тяжелая ноша, нависли над самой землей, грозя разродиться ледяной моросью. Ветер, горький от запаха прелой листвы и сырой земли, с яростью срывал последние золоченые листья с дрожащих ветвей, устилая ими мокрые тропы. Редкие фигуры односельчан, кутаясь в теплую одежду, спешили по своим неотложным делам, словно прячась от неуютного дня. В их лицах читалась усталость и смутное предчувствие близкой зимы. Холод, пронизывающий до костей, рождал лишь одно желание – поскорее укрыться в спасительном тепле родного дома.

Мелкий осенний дождь сонно барабанил по стеклам, а в доме царили тепло и уют. За окном, под заунывный шелест мокрых листьев, гонимых ветром, а в моем маленьком убежище царили, уют, тишина и покой. Аромат свежезаваренного мятного чая, словно мягкое покрывало, окутывал комнату, рождая чувство умиротворения.

Проснулась я сегодня довольно рано, словно душа предчувствовала последние мгновения безмятежности. Жизнь моя, казалось, готовится к новому крутому виражу, и сердце, вопреки всему, томилось в ожидании перемен.

Тихий стук в дверь нарушил тишину.

– Входи, нянюшка, я не сплю! – отозвалась я, безошибочно узнавая ее поступь.

– Что это ты так рано вскочила, боярышня? – улыбнулась она, переступив порог.

– Чует мое сердце, нянюшка, не скоро я обратно домой попаду…

– И чего это за мысли у тебя в светлой головушке? Все образуется, милая. Феофан Алексеевич с тобой поедет, да и, наверняка, подберут какую-нибудь даму для сопровождения. – Зачем? – удивленно выдохнула я, широко раскрыв глаза. – Я ведь не маленькая!

Впрочем, удивление тут же сменилось пониманием. Незамужней девушке не пристало оставаться наедине с мужчиной, если рядом нет опекунов, родителей или, на худой конец, благообразной вдовы- компаньонки, берегущей честь девушки.

– Вижу, вспомнила мои наставления! – с теплой улыбкой заметила Марфа.

– Нянюшка, а как же ты? Ведь на сносях, как одна в доме останешься?

– Можно подумать, я первая такая! - отмахнулась она. –Многие бабы одни дома сидят, пока мужики по делам разъезжают. Не сахарная, не растаю… Ты лучше скажи, вещи все собрала?

– Собрала! Да вот о чем я подумала… Раз он везет меня в Москву, то, наверное, тамошние дамы одеваются совсем иначе? Может, мне только сменную одежду с собой взять?

– Я тоже об этом подумала, Аннушка, и велела Феофану купить тебе платья в столице, а выбирать он умеет. Когда уезжать будете, даст тебе немного денег на первое время. А там, если что, спишемся.

Как только кукушка на часах прокричала шесть раз, стало понятно – сейчас проснется наш гость.

В моей прошлой жизни родиной часов с кукушкой считалась немецкая земля Шварцвальд. Первые такие часы были изготовлены местными умельцами в период с 1740 по 1750 год. В этом же альтернативном мире, где я оказалась, они появились еще в конце XVII века, а в начале XVIII их уже вовсю делали тульские мастера, вроде крестьянина Алешки Попова. Теперь такие часы можно было увидеть почти в каждом доме, что меня несказанно радовало.

Собрались мы быстро. После завтрака все втроем уселись в карету Андрея Александровича и отправились в путь.

– Долго ли нам до Москвы добираться, барин? –поинтересовалась я.

– К вечеру третьего дня там будем, надеюсь! – благодушно ответил Андрей Александрович.

– Да как же так-то, ваше благородие? Чай, не близкий свет, чтоб так быстро добраться?

– Не удивляйся, Феофан Алексеевич, на станциях коней менять будем, чтоб быстрее доехать. Не нравится мне эта погодка, как бы ливень не хлынул, а то и застрять можем.

Не буду рассказывать обо всех ухабах и тряске этих двух с половиной суток в карете, но все же мы добрались до Москвы. Уставшей и измученной трудной дорогой, мне хотелось только умыться теплой водой и завалиться спать, а потом можно было подумать и об еде, и обо всем остальном.

Остановились мы в Немецком гостином дворе, который заменял собой гостиницу. За все платил Андрей Александрович, а я и не возражала – ведь это он вытащил нас в столицу. Точнее сказать, в бывшую столицу – сейчас это гордое звание принадлежало Санкт-Петербургу. Впрочем, многие вопросы по-прежнему решались в Москве, как я знала из истории моего мира.

Вскоре я оказалась в меблированных комнатах – этаких апартаментах с обстановкой. Тяжелые дубовые панели покрывали стены до самой середины, а выше – простая побелка. Вдоль стен стояли массивные шкафы с резными дверцами, за которыми скрывались стопки полотенец, скатертей и прочего домашнего текстиля. В углу стояла широкая кровать, а напротив – маленькая комнатка с умывальником и… о чудо! – специальное кожаное кресло, под сиденьем которого скрывалась фарфоровая ваза. Прообраз унитаза!

В воздухе витал запах воска и свежевыпеченного хлеба, смешиваясь с легким ароматом лаванды, доносившимся из небольшого мешочка, подвешенного у окна. Порядок здесь наводила прислуга, гости могли выпить чаю или заказать небольшой перекус, но обеды в подобных заведениях не предлагали, что меня несколько удручало. Впрочем, небольшой перекус входил в оплату комнаты.

Прислуга принесла горячей воды, искусно смешав её с прохладной, и помогла высвободиться из плена платья. Влажная ткань коснулась кожи, смывая усталость дня. Едва голова моя коснулась мягкой подушки, сон накрыл меня волной, унося в беспамятство.

Пробуждение наступило с тихим, настойчивым стуком в дверь.

– Кто там? – пробормотала я, ещё не вполне очнувшись.

– Аннушка, пора вставать. Андрей Александрович прибыл, господин Сладков Фёдор Юрьевич ожидает.

– Дядюшка, сейчас буду готова!

– Спускайся вниз, мы будем там тебя ждать…

Вскочив, я плеснула на лицо остывшей водой, пытаясь прогнать остатки сна. Моих вещей нигде не было видно.

– Что за напасть? – возмутилась я, разыскивая свой скромный гардероб.

Распахнув дверцы шкафа, я обнаружила, что прислуга бережно развесила мой нехитрый скарб на вешалках.