Тайна домика у озера

Глава 1 Гусеница

— Повтори еще раз.

Мила сделала глоток обжигающего кофе и пристально посмотрела на подругу. В ее глазах, подведенных безупречной стрелкой, читалось не только недоумение, но и тревога.

— Мне нужно попасть в дом к Никифорову, — еще раз, твердо и четко, сказала Лиля. — В его загородный дом.

— В качестве проститутки? Я правильно поняла?

— Да.

Повисла густая, тягучая пауза. Мила медленно, будто выигрывая время, достала из пачки тонкую сигарету, приоткрыла створку пластикового окна и только после этого закурила. В кухню, вместе с шумом машин и отдаленными голосами, ворвался прохладный, пахнущий дождем воздух.

— Вот уж не думала, Синицына, что ты подашься в это, — выпустив облачко ароматного дыма, горько усмехнулась она. — Неужели совсем прижало? Учти, богачи женятся на таких, как мы, только в дешевых сериалах. Максимум на что можно рассчитывать — это на толстого лысого «папика». Хотя… — Мила окинула подругу придирчивым, оценивающим взглядом с ног до головы, — с твоей-то внешностью, боюсь, и этого не светит. Не обижайся.

— Не буду, — отозвалась Лиля, чувствуя, как предательский румянец заливает ее щеки. — Мне «папик» не нужен. Впрочем, как и муж.

— Тогда какого лешего тебе в девочки по вызову рядиться? — голос Милы стал резче. — Захотелось острых ощущений? Или долги какие? Говори!

— Не спрашивай. Просто скажи, поможешь? Я в долгу не останусь. — Лиля потянулась к рюкзачку, лежавшему на стуле, и положила на стол пухлый, не по-женски тяжелый конверт.

— Да я бы и по старой дружбе… — начала Мила, но взгляд ее уже прилип к конверту. Она быстрым движением затушила сигарету и потянулась за деньгами. — Смотрю, в средствах ты не особо нуждаешься. Что случилось, Лиль? Это на тебя не похоже. Это… опасно?

— Мила, пожалуйста!

— Ладно, ладно, — проворчала Людмила, сунув конверт в ящик кухонного стола. — Только чтобы без глупостей. И без полиции. Мне проблемы на пустом месте не нужны.

— Не волнуйся.

— Слушай, тебе повезло. Он как раз вызвал к себе девочек на завтрашний вечер. В свой загородный особняк под Питером. Банька, сауна, друзья… всё такое. — Мила снова пристально посмотрела на Лилию. — Одежда подходящая есть?

Лиля отрицательно мотнула головой.

— Так и знала. Да и откуда у тебя… — Мила покосилась на ее потертые джинсы и простую футболку, махнула рукой. — Ладно, что-нибудь подберем. Пойдем.

Она встала и направилась в спальню. Лиля быстро допила остатки уже остывшего чая и покорно поплелась следом.

— Это тебе… «папик» ремонт такой сделал? — тихо спросила она, оглядываясь.

Лиля бывала в этой квартире и раньше, когда здесь жили Людмилин отец, бабушка и мама. Тогда все было по-другому. Тогда здесь пахло пирогами, черничным вареньем и уютом. На стенах — обычные обои в цветочек, советская мебель, горки хрусталя и ковры. Потом отец ушел, умерла бабушка Таисия Федоровна, а следом за ней и мама Милы — Лидия. Все изменилось. И квартира, превратившаяся в стерильную картинку из глянца, и сама Мила — из пухлой русоволосой девочки с косичками в эту жгучую, стройную брюнетку с нечитаемым взглядом. Казалось, только вчера они смеялись по дороге из школы, болтали о выпускном… Но нет. Прошло девять лет. Девять долгих лет. Лиля горько вздохнула. Эх, повернуть бы время вспять… На мгновение ей даже почудился знакомый, сладкий запах варенья, будто само прошлое пыталось напомнить о себе. Она моргнула — видение исчезло.

— Я неплохо зарабатываю, чай, не на трассе стою, — обернулась Мила, поймав ее взгляд. — Но и «папик» само собой тоже имеется. Клиент постоянный, щедрый.

— И как он относится к твоей… деятельности?

— Пока я с ним — крайне положительно, — Мила хмыкнула. — Надеюсь, ты не будешь читать мне нотации. Моя жизнь.

— Не буду, — искренне сказала Лиля. — Это не мое дело.

И правда, не ее дело. Со своими бы проблемами справиться. Да и профессия Милы ее никогда не смущала — каждый волен распоряжаться своей жизнью. Пока это не причиняет вреда другим. А Мила, кажется, даже получала от своего ремесла странное удовольствие.

Лиля удивленно взглянула на груду элегантной, дорогой на вид одежды, которую Мила вывалила на кровать.

— Что так смотришь? Ожидала увидеть кожаные мини, латекс и сетчатые чулки? — Мила захлопнула дверцу шкафа.

— Что-то вроде того, — честно призналась Лиля.

— Тогда это тебе не ко мне. У меня девочки — элита. Клиенты соответствующие. Хотя, конечно, бывают разные… экземпляры.

Мила, копаясь в одежде и попутно делясь историями о «разных экземплярах», наконец вытащила платье. Оно было цвета темного сапфира, из тяжелого, струящегося шелка. У Лили никогда не было ничего подобного. Ее скудный гардероб состоял из удобной простой одежды, а единственное парадное платье осталось еще со школьного выпускного.

— На, примерь, — Мила протянула ей сверкающую ткань.

— Прямо сейчас?

— Ну а когда еще? Мне надо понимать, что с тобой делать.

Лиля нервно передернула плечами. Нужно собраться. Иначе ничего не получится. А провалить задуманное она не может. Не имеет права.

— Если что, вырез сзади, глубокий, — крикнула Мила, когда Лиля скрылась за дверью ванной. — И куда такая стеснительная собралась? Эх, Синицына… — В ее голосе вдруг послышались непривычные нотки: взволнованность, неуверенность. — Послушай… а как там Марк? Поживает?

Сердце Лили сжалось. Вот она, тема-мина.
—О, прекрасно! — прозвучало из-за двери слишком бодро и громко. — Он сейчас в Барселоне. Кажется, нашел там новую музу для своих картин.

Она понимала, что жестоко врет. Но лучше ложь, чем правда. И уж точно лучше, чем подпитывать старую, безнадежную привязань подруги. Марк… После смерти родителей он ушел в живопись с головой, словно пытаясь заместить ею весь мир. До того самого дня. Нет. Не сейчас. Нельзя думать об этом сейчас.

— Передавай привет, если что, — тихо, почти грустно отозвалась Мила.

— Обязательно, — солгала Лиля во второй раз за вечер.

Глава 2 Ключ в замочной скважине

Её план был не просто авантюрой. Он был провальным с самого начала, слепленным на коленке из страха, отчаяния и смутной надежды. И сейчас, сидя в чёрном, как катафалк, микроавтобусе с затемнёнными стёклами, Лиля едва сдерживалась, чтобы не сгрызть свежий, безупречный маникюр — последний штрих к её новому обличью.

Четыре других девушки казались воплощением лёгкости. Они болтали, смеялись, поправляли макияж в зеркальцах, обменивались шутками на своём, понятном только им, языке. Они ехали на работу. Рутинную, хорошо оплачиваемую. Лиля же чувствовала себя диверсантом, заброшенным на вражескую территорию без карты и кодовой фразы. Хвала небесам, они проигнорировали её — новенькую, слишком тихую, с бегающим взглядом. Придумывать новую легенду не было ни сил, ни желания.

Лиля отвернулась к окну. Закат окрашивал мелькающие за окном коттеджные посёлки в нездоровый, лилово-розовый цвет. Здесь, за высокими заборами, время казалось замороженным. Здесь царила вечная, стерильная искусственность. Её душу сжимала тоска по другому миру — по дому в деревне, окружённому берёзами, по запаху полей и тихому шепоту речки. Там всё было настоящим. А здесь — декорации.

Автомобиль резко остановился у шлагбаума. Лиля инстинктивно вжалась в сиденье, сердце заколотилось где-то в горле. Охранник, мужчина с лицом бульдога, медленно обошёл микроавтобус, бросил бесстрастный взгляд внутрь. Его взгляд скользнул по девушкам, на секунду задержался на Лиле. Ей показалось, что в его глазах мелькнуло что-то узнающее, почти насмешливое. Потом шлагбаум взметнулся, и они въехали в царство бетона, стали и тотального контроля.

Особняк Никифорова не поражал вычурностью, но подавлял массой. Грубый камень, огромные панорамные окна, глухие ворота. Это была не резиденция, а крепость.

Выходя из автобуса, Лиля обхватила себя за плечи. Тонкое пальто не спасало от пронизывающего ветра, но дрожала она не только от холода. Охранник у ворот — другой, с каменным лицом — провёл досмотр. Его руки, холодные и безразличные, скользнули по её бокам, рёбрам, бёдрам. Отвращение подкатило комком к горлу. Это был первый, физический удар по её иллюзиям.

— Иди нормально, — прошипела одна из девушек, высокая блондинка по имени Марина. — Трясёшься как осиновый лист. Зачем Мила тебя пристроила — ума не приложу.

Лиля молча кивнула. Все наставления Милы о «лёгкости, игривости, недоступности» разлетелись как пыль. Она была гвоздём, вбитым в эту гладкую, отполированную поверхность вечера.

Внутри пахло дорогим деревом, сигарным дымом и мужским самодовольством. В просторной гостиной с камином уже собрались четверо. Не Никифоров. Его друзья или партнёры. Лиля мгновенно просканировала их взглядом: двое упитанных, с лицами, испорченными излишествами, оживлённо обсуждали хоккейные ставки; ещё двое, более молодые и подтянутые, уткнулись в телефоны. В воздухе висело ожидание развлечений, которые вот-вот доставят.

— О, а вот и десерт подъехал! — радостно присвистнул один из упитанных, его маленькие, заплывшие глазки жадно забегали по фигурам девушек. — А мы уж заскучали.

— Не скучайте, — сладким голосом пропела Марина, сбрасывая жилетку с театральным жестом, — мы уже здесь.

Лиля сделала шаг назад, в тень.

— А это кто? — оживился второй, его взгляд упал на неё. — Новенькая? Такую я ещё не видел.

Взгляд был липким, собственническим. Лиля почувствовала, как её ноги становятся ватными, а в ушах начинает звенеть. Её охватил животный страх, смешанный с таким же животным отвращением. Она не была готова к этому. Никогда.

— Это Марго, — вступилась Марина, уже устроившись на диване рядом с первым мужчиной. — Не по вкусу?

— Почему, очень даже… но я, знаешь ли, блондинок предпочитаю. — «Заплывшие глазки» потеряли к ней интерес, переведя внимание на Марину. — Эту пусть Сашка забирает. Или сам хозяин, он рыженьких любит.

Рыженьких. Значит, она не ошиблась с цветом волос. Эта мысль была единственной соломинкой в бушующем море паники.

Девушки постепенно «рассасывались» по гостиной, их смешки смешивались с мужским басом. Лиля осталась стоять у стены, словно невидимка. Её миссия казалась абсурдной. Найти картину. Как? В этом лабиринте роскоши и порока? У неё не было ни плана, ни малейшего понятия, где это могло быть. Глупость, граничащая с безумием.

Под предлогом поиска туалета она выскользнула в пустой, освещённый приглушённым светом коридор. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно. Она заглянула в несколько комнат на первом этаже — кабинет с монументальным столом, бильярдная, какая-то комната с тренажёрами. Ничего похожего на картины, кроме безвкусных пейзажей в тяжёлых рамах.

Она вернулась к лестнице, ведущей на второй этаж. Тёмный дубовый пролёт уходил вверх, в полумрак. Это была черта, которую переходить было опасно. Но и стоять здесь, ждать, когда её «заберут», было невыносимо. Противоречивые чувства разрывали её: нужно было ждать Никифорова, дождаться, пока все напьются и погрузятся в свои утехи… но нетерпение и страх гнали её вперёд.

Она вцепилась в холодные перила, сделала первый шаг. Потом второй. Дерево скрипнуло под ногой.

— Заблудилась?

Мужской голос прозвучал прямо над ней, тихо, но с такой чёткостью, будто резанул лезвием по натянутой струне. Лиля вздрогнула так сильно, что едва не сорвалась с лестницы.

Она подняла голову. В полумраке верхней площадки, опершись на косяк, стоял мужчина. Неяркий свет из коридора выхватывал лишь силуэт — высокий, широкоплечий, неестественно неподвижный.

— Я… я искала туалет, — выдавила она, и голос её прозвучал пискляво и фальшиво.

— Туалет внизу, — сказал он, не двигаясь с места. Его голос был низким, ровным, без эмоций. — Вторая дверь направо.

Он сделал шаг вперёд, спускаясь. Свет постепенно выхватывал детали: дорогие спортивные брюки, простую, но идеально сидящую чёрную футболку, подчёркивавшую рельеф мышц. И наконец — лицо. Никифоров.

Он был сегодня другим. Никакой вульгарности, грубости. Лицо — с резкими, словно высеченными чертами, нос с лёгкой горбинкой, тонкие губы. Но больше всего — глаза. Тёмные, почти чёрные, они смотрели на неё с холодным, аналитическим интересом, без намёка на тот похотливый блеск, что был у его гостей. В этих глазах читался не голод, а расчёт. И это пугало куда сильнее.

Глава 3 Муза

Тонкий нос, подчеркнутый контуром, черные, словно нарисованные тушью, брови, густые ресницы, припухлые губы цвета спелой вишни. И глаза… темно-зеленые, огромные, с взволнованным блеском. Господи. Да с таким гримом её бы и мать родная не узнала. Как обманчива внешность. Достаточно было пустить струю горячей воды — и в зеркале вместо этой соблазнительной незнакомки по имени Марго снова появилась бы серая мышка Лиля Синицына, возомнившая себя авантюристкой.

Она вцепилась пальцами в холодный мрамор раковины. Нужно успокоиться. Дышать. Тело предательски дрожало мелкой, противной дрожью. На лбу и над верхней губой выступила испарина. Она быстро достала салфетку, промокнула кожу, стараясь не размазать тон. Глубокий вдох. Выдох. Всё получится. Должно получиться.

Внезапная злость, острая и горькая, подкатила к горлу, сжала виски. Почему? Почему в её жизни всё так? Почему она здесь, в этом проклятом доме, разыгрывая из себя проститутку? Она с силой сжала веки, вытесняя накатившие слезы. Не сейчас. Не здесь.

Сполоснув руки ледяной водой, вышла в коридор — и тут же уткнулась лицом в твердую грудную клетку.

— Простите, — отшатнулась она, натыкаясь спиной на дверной косяк. Румянец, нанесенный румянами, стал неестественно ярким на её и без того пылающих щеках.

— Странная ты, — Александр окинул её оценивающим, подозрительным взглядом. — Зажатая. Нервная. Непохожая на… — он не договорил, но пауза висела в воздухе тяжелее любых слов.

Паника, холодная и острая, вонзилась в неё. Он раскусил. Сейчас вышвырнет. Всё пропало. Инстинкт самосохранения сработал быстрее мысли.

Лиля резко шагнула вперёд, встала на цыпочки и прижалась губами к его губам.

Поцелуй был неожиданным, дерзким. Она вложила в него всё своё отчаяние и всю вымученную страсть, на какую была способна. Вкус его губ — цитрус, лёгкая горчинка табака, что-то ещё, тёмное и пряное — на секунду вскружил голову. Горячая ладонь легла ей на спину, скользнула вниз по обнажённой коже, сжимая ткань платья у поясницы. Мгновение, одно единственное мгновение, время словно сжалось, сгустившись вокруг них в плотный, звуконепроницаемый кокон.

Он первым отстранился. Его дыхание было чуть сбившимся. В тёмных глазах плескалось непонимание, интерес и тень того самого холодного расчёта.

Лиля посмотрела на него снизу вверх, позволив взгляду немного затуманиться, и краешком губ тронулась в подобии улыбки.

— Самая обычная я, — плавно повела плечами, заставляя шелк платья шелестеть.

— Обычная, — немного ошарашенно повторил он и кивнул, будто что-то подтверждая самому себе. — Присоединимся к остальным? — игриво спросила она. Её движения теперь были намеренно плавными, чуть ленивыми. Образ возвращался. — Ребята, наверное, уже заждались.

Он резко перехватил её за запястье, дёрнул на себя. Она едва удержала равновесие на высоких каблуках.

— Нет. Сегодня пусть развлекаются без нас. Я хочу провести вечер в мастерской. Хочу, чтобы ты мне позировала.

Позировала? Удивление заставило её на мгновение забыть о роли. Она раскрыла рот. Никифоров рисует? Пишет картины? Любитель? Мысли неслись вихрем. И он предлагает ей стать натурщицей? Не предлагает — требует. Он же заплатил. Но разве для этого вызывают элитных девушек?..

И тут же, как вспышка, — надежда. Яркая, ослепительная, жгучая. Мастерская. Если картина Марка где-то и есть, то здесь. Её шансы из призрачных стали… ощутимыми. Вселенная словно подкидывала ей шанс. Пусть и на краю пропасти.

— Я не знала, что вы художник, — проговорила она, и это была чистая правда, лишённая всякого притворства.

Он взял её за подбородок, заставил поднять голову. Его пальцы были твёрдыми, но не грубыми. Глаза, цвета тёмного янтаря, вглядывались в неё, пытаясь проникнуть за маску грима, за маску «Марго». От этого взгляда по спине пробежал холодок, но на сей раз — не только от страха. В нём была странная, магнетическая сила.

— Художник — слишком громко. Так, любитель, — произнёс он спокойно. — Для души.

— С удовольствием побуду вашей музой, — сказала она с лёгким придыханием, заглядывая ему в глаза.

Они вышли во двор. Ночь была ясной и холодной. Вдали, из главного дома, доносились приглушённые звуки музыки, смеха. Два мира, разделённые несколькими десятками шагов. Александр повёл её к небольшому одноэтажному зданию в глубине участка, одна стена которого была полностью стеклянной. Он открыл дверь, пропустил её вперёд.

Щёлкнул выключатель.

Мастерская озарилась ярким, почти операционным светом. Это было не романтичное ателье художника, а скорее стерильное, функциональное пространство. Чистота, порядок. На стенах — несколько картин в простых рамах: абстракции, холодные городские пейзажи. Ничего похожего на то, что она искала. В углу — тубы с холстами, мольберт, столик с аккуратно разложенными тюбиками краски. У дальней стены — низкий диван и электрический камин, имитирующий живой огонь. Место уединения. Место, где можно быть собой. Или спрятать что-то.

Она замерла на пороге, жадно сканируя взглядом каждый сантиметр. Пальто бессильно повисло в её руке. Рыжие локоны, сдвинутые на грудь, открывали взгляду ее спину — бледную, хрупкую, с выступающими позвонками.

Он смотрел на неё, стоящую в луче света. На узкие плечи, на острые лопатки, на линию позвоночника, исчезающую в тёмном шёлке. Дорогая проститутка? Нет. Что-то не сходилось. В её позе, в этом нервном замирании, в том, как она осматривала комнату была тревожная, чужая нота. Его нутро, отточенное годами в бизнесе, где каждый шаг — риск, кричало о подвохе. Но было и другое. Магнетизм. От неё исходила странная, почти физическая тяга, будто она была не человеком, а источником… чего?

Он подошёл ближе, почти вплотную. Не говоря ни слова, протянул руку и кончиками пальцев коснулся её обнажённой спины, чуть ниже шеи. Кожа была прохладной, бархатистой. Он почувствовал, как она резко, шумно вдохнула, как напряглась каждая мышца. И в этот миг его охватило странное ощущение — будто он заблудившийся путник, нашедший наконец в пустыне живой родник. Сумасшествие.

Глава 4 Между светом и тенью

Горло сжал спазм. Она сглотнула, но комок не прошёл — застрял где-то под ключицей, твёрдый и горячий. Раздеться. Полностью. Слова гудели в ушах, как набат. Она метнула взгляд по стенам ещё раз — быстрый, отчаянный. Холодные абстракции, строгие линии. Ни тёплых красок, ни старого дома у реки. Картины не было. Значит, всё это — и грим, и поцелуй, и эта нелепая дрожь в коленях — было напрасно.

Движения были резкими, угловатыми. Она сбросила одну туфлю, потом другую. Они упали на паркет с глухим стуком. Потом — чулки. Трясущиеся пальцы скользили по тонкому капрону, не слушались. Она сделала зацепку, чуть не порвала.

— Давай налью тебе выпить, — мужской голос прозвучал снисходительно, как взрослого, предлагающего успокоительное испуганному ребёнку.

Она кивнула, не глядя. Внутри всё кричало от стыда и ярости. Идиотка. Деревенская проститутка из дешёвого романа вела бы себя увереннее.

Он щёлкнул язычком шкафа, достал бутылку. Виски. Золотистая жидкость плеснула в стакан — ему чуть-чуть, ей — почти до краёв. Она взяла стакан, почувствовала тяжесть хрусталя. Сделала глоток. Огонь ударил в горло, залил пищевод. Она закашлялась, слёзы брызнули из глаз. Сквозь туман увидела его взгляд — внимательный, изучающий. Не смеющийся. Наблюдающий.

Второй глоток был чуть легче. Жар разлился по телу, притупил остриё паники.

— Садись. Я сам.

Его команда была тихой, но не терпящей возражений. Она опустилась на диван, подняла ногу. Его пальцы нашли край чулка у бедра. Прикосновение было безличным, техничным. Чулок сполз вниз, его тепло сменилось гусиной кожей от холодного воздуха. Она смотрела на его склонённую голову, на тугую прядь чёрных волос, упавшую на лоб. Что он думал? Что чувствовал? В его лице не читалось ни похоти, ни даже простого любопытства. Была лишь сосредоточенная напряжённость, складка между бровей.

Когда чулки лежали смятым клубком на полу, он молча встал. Ждал.

Она поднялась, повернулась к нему спиной. Шёлк, холодный теперь и чужой, соскользнул с плеч, упал к её ногам, оставив лишь силиконовый лифчик и узкие кружевные трусики — купленные сегодня.

— Интересная штучка, — произнёс он, и в голосе впервые прозвучала какая-то нота — не насмешка, а скорее… констатация факта. — Но с этим ты уж сама.

Лиля быстро отвернулась, сбросила последнюю преграду. Воздух мастерской, стерильный и прохладный, обнял её всю, каждый сантиметр. Она стояла, сгорбившись, прикрывая грудь скрещёнными руками, живот — сцепленными ладонями. Дрожь вернулась — мелкая, неконтролируемая. Всё. Сейчас он всё поймёт. Сейчас начнётся…

Но он лишь молча указал на высокий деревянный табурет у мольберта.

Она переступила босыми ногами через кучу своей одежды — этого скомканного, жалкого свидетельства её провала — и села. Дерево было холодным, твёрдым.

Он закрепил холст, взял карандаш. Его движения были экономичными, точными.

— Сядь вполоборота. Ногу на ногу. Да. Руки опусти. На колени. Не прикрывайся. — Его голос был ровным, лишённым эмоций, голосом ремесленника, делающего свою работу. — Господи. Первый раз вижу такую стеснительную ночную бабочку. Это наводит на мысли.

— Какие? — её собственный голос прозвучал хрипло.

— Что ты не та, за кого себя выдаёшь.

Сердце ёкнуло, замерло.

— А кто же я тогда? — она заставила себя улыбнуться краешком губ.

— Пока не знаю, — он отвёл взгляд на холст, провёл первую линию. — Но ночь длинная.

И началось. Время растянулось, стало тягучим и беззвучным. Единственные звуки — скрип карандаша по грунтовке, тихое потрескивание электрического камина, да её собственное дыхание. Она сидела, застыв, и смотрела на него. На то, как его брови сходились в сосредоточенной складке. На жёсткую линию сжатых губ, которая вдруг смягчалась, когда он находил нужный угол. На движение руки — уверенное, почти небрежное, но оставляющее на холсте чёткие, уверенные штрихи. Он был поглощён полностью. В этом не было ничего личного, ничего от того похотливого ожидания, что витало в главном доме. Это было творчество. Или очень искусная его имитация.

И пока он рисовал, она вспоминала. Другую мастерскую. Пахнущую скипидаром, маслом и старыми книгами. Другого художника. Марка. Он тоже так сосредотачивался, весь уходя в холст, бормоча что-то себе под нос о «сочетаниях», о «зазеркалье», о том, что «краска — это не пигмент, а дверь». Он верил, что может написать путь назад. К ним. К родителям. Она тогда думала — бред, горячка, боль утраты. А теперь… Теперь она сама сидела здесь, голая и дрожащая, в доме чужого человека, потому что одна из «дверей», нарисованных её братом, была здесь. И она должна была её найти.

В пояснице заныла тупая боль. Нога затекла, заколола иголками. Она не шелохнулась.

— Устала? — его голос прозвучал неожиданно близко.

Она вздрогнула, вынырнув из воспоминаний. Мир качнулся. Она потянулась, кости хрустнули.

— Немного.

Он отложил карандаш. Подошёл сзади. Его руки легли на её плечи — тёплые, тяжёлые. Большие пальцы принялись разминать зажатую мышцу у шеи. Она невольно ахнула — от неожиданности, от странного облегчения. Он наклонился, его дыхание коснулось макушки. Пахло виски, дорогим мылом и чем-то ещё… древесным, глубоким.

— Я плохой хозяин. Ты, наверное, голодна.

— Вы всегда так заботитесь о девушках Милы? — она позволила голове откинуться назад, к его животу. Глаза закрылись. На секунду, всего на секунду, это почти… почти было приятно.

— Нет, — его голос прозвучал прямо над её ухом, тихо. — Только об особенных. Посиди. Я скоро.

Его шаги затихли за дверью. Она выждала десять ударов бешено колотящегося сердца. Потом сорвалась с места.

Холодный паркет обжигал босые ступни. Она металась по мастерской, забыв о наготе, о панорамных окнах, о возможном возвращении. Шкафы. Ящики стола. Папки с бумагами. Ничего. Ни намёка, ни обрывка, ни тени той картины. Отчаяние, острое и кислое, поднялось к горлу. Может, её вообще здесь нет? Может, всё это было огромной, унизительной ошибкой?

Глава 5 В тени полотна

Где-то он уже видел это лицо. Искусный макияж, рыжие волосы, линзы, делающие взгляд неестественно-ярким — всё это был картонный фасад. За ним скрывалась другая. Её настоящее имя, конечно, не Марго.

Но ему было плевать. Он готов был купиться в любую ложь, которую она сочинит, поверить в любую историю, сотканную из шёпота и полунамёков. До рассвета. До того момента, когда серый свет размоет чары. А сейчас… Сейчас ему дико, по-звериному хотелось просто быть. Наблюдать, как она, сгорбившись, словно стараясь стать меньше, неспешно пережёвывает кусок мяса. Как делает крошечные, будто птичьи, глотки шампанского, а её взгляд, скользнув в его сторону, тут же отскакивает, как от раскалённой поверхности. Маленький, испуганный котёнок, попавший в клетку к тигру.

И была в ней ещё одна странность, мучившая его с самого начала вечера. Она — эта девушка — вызывала в памяти ту самую картину. Приобретённую у одного странного, безумного художника. Между ними словно была связь. Невидимая нить. И та, и другая — казались холодными, отстранёнными предметами. Но в глубине, под слоем лака и грима, таился свет. Свет, который манил и сулил разгадку. Им, этим светом, захотелось обладать с такой силой, что голос разума смолк, заглушённый гулом в крови.

— Пойдем, — его собственный голос прозвучал хрипло и отчуждённо. Никифоров с резким, почти грубым движением отставил стакан, и хрусталь звякнул о мрамор стола, будто треснувшее стекло в тишине. Он поднялся, и его тень накрыла Лилию целиком.

— Куда? — её голос сорвался на полтона выше, и в широко раскрытых глазах вспыхнул тот самый, чистый, животный страх. Тот, что нельзя подделать.

— Не задавай лишних вопросов. Накинь пальто, возьми вещи и иди за мной.

Она подчинилась мгновенно, безмолвно. Но он заметил. Заметил, как перед самым выходом из мастерской она на миг застыла, обведя взглядом комнату — не как гостья, а как ищущий. Взгляд скользнул по пустым мольбертам, по шкафам с красками, и в нём мелькнуло нечто тяжёлое, обречённое. Глубокий, почти неощутимый вздох. И вот она уже выскользнула в ночь, а он шёл следом, пленник собственного странного импульса.

Из бани доносились приглушённые всплески воды, смех и девичий визг — звуки чужого, простого веселья. В главном доме было пусто и безлюдно. Их шаги глухо отдавались в парадной мраморной лестнице. Коридор второго этажа, погружённый в полумрак, привёл к тяжёлой дубовой двери. Его спальня. Святилище, куда до сего дня не ступала нога ни одной из «гостей».

Включил приглушённый бра у изголовья, который отбрасывал на стены мягкие, пляшущие тени. Так было правильно. Так она — не «Марго», а та, что скрывалась внутри, — казалась ближе к поверхности.

— Прекрати вести себя как столетняя девственница, — он опустился на край широкой кровати, не сводя с неё глаз.— Или ты, Марго, и вправду ею являешься?

— А вам бы этого хотелось? — её шёпот был едва слышен, но прозвучал неожиданно чётко в тихой комнате.

— Не знаю, — ответил он искренне, поймав себя на этой мысли. — Если честно, я об этом не задумывался. Сними пальто.

И снова этот взгляд — затравленной лани, замершей перед прыжком хищника. Пальто соскользнуло с её плеч, упав беззвучным чёрным облаком на пол. Она сделала шаг, и её взгляд, блуждающий по комнате, внезапно намертво прилип к одной точке.

Александр проследил за ее взглядом. Картина.

Она висела на стене прямо напротив кровати. Тот самый старый дом у озера, написанный густыми, почти тревожными мазками. Он купил её на волне странного импульса, почти против воли, как будто полотно само его позвало.

Лиля медленно, как во сне подошла к стене. Её рука непроизвольно потянулась к холсту, пальцы замерли в сантиметре от застывшей краски… и тут же отдернулись, будто обожжённые.

И в этот миг случилось.

Александр не поверил своим глазам.

Краски на картине зашевелились. Не сильно, едва уловимо. Словно тронутые ветерком, которого не было. Тени углубились, свет из окон старого дома стал теплее, живым. И запах… он вдохнул и почувствовал запах мокрой после дождя листвы, прелой древесины и далёкого, чистого озера. Звук — тихий шелест камыша. Это длилось одно сердцебиение, может, два.

Он зажмурился, тряхнул головой, чтобы прогнать наваждение. Когда открыл глаза — картина была прежней. Мёртвой. Но в воздухе осталось лёгкое, сладковато-горькое послевкусие чуда и… острое, как бритва, разочарование.

— Нравится? — с трудом выдавил он, голос звучал сипло.

— Она… — Лиля обернулась. Её лицо было бледным, почти прозрачным в полумраке. Страх уступил место потрясению, и в её глазах плавало что-то неуловимо знакомое, родное. — Она необычная. Раньше я этого не замечала.

— Раньше? — уловил он странную формулировку.

— Я имею в виду… в других картинах, — быстро поправилась она, но фальшь прозвучала как фальшивая нота. — Которые мне доводилось видеть.

— Ты права, — медленно произнёс Александр, вставая. Он подошёл к ней вплотную, заслонив собой вид на полотно. — Именно поэтому я её и купил. Иди сюда.

Протянул руку. Она не сопротивлялась. Её ладонь оказалась удивительно маленькой и прохладной в его горячей руке. Он притянул её ближе. Его другая рука обхватила её талию, опустилась ниже, сжав маленькие, твёрдые ягодицы. Он припал лицом к её шее, к ямочке у ключицы, втянул носом воздух — духи, страх и что-то ещё… пахнущее краской и озоном, будто после грозы.

— Хочу тебя, — прохрипел он, и слова вырвались помимо воли, низкие, животные. Он сам испугался этой грубой, всепоглощающей жажды.

И она… не сопротивлялась. Её тело обмякло в его руках, стало податливым, как воск у огня. Он повёл её к кровати, и она позволила. Шёлковистые рыжие пряди разметались по тёмному шёлку покрывала, как пролитая краска.

Когда он провёл кончиками пальцев от её ключицы вниз, обходя грудь, скользя по животу к внутренней поверхности бедра, она вздрогнула всем телом. Из её приоткрытых губ вырвался тихий, сдавленный стон — не фальшивый, не из арсенала «Марго», а настоящий, выдавленный из самой глубины.

Глава 6

Лиля попросила водителя высадить ее в центре. Получила обратно свой телефон, попрощалась с сонными девочками и на метро добралась до окраины, где на платной стоянке оставила свою машину. Спрятанная под пальто картина жгла даже через ткань платья, а в голове крутилось одно единственное слово : " воровка".

Это она Лиля Синицына в жизни не бравшая ничего чужого буквально час назад совершила такой ужасный поступок. И неважно, что украдкой вкинула конверт с запиской и деньгами в почтовый ящик, неважно, что сделала все это ради Марка. Как себя не оправдывай а поступила она отвратительно.

На ближайшей заправке Лиля залила полный бак, купила кофе и бутерброд, расплатилась наличкой и двинулась дальше. Ее трясло, правый глаз противно дергался, по спине бежали липкие ручейки пота.

Сколько у нее времени до того как Никифоров обнаружит пропажу? До того как выяснит у Милы кто она.

Господи! Неужели она действительно украла картину и выскользнула из дома Никифорова? Ей повезло, что охранник замешкался и она улучила момент проскользнуть мимо него без досмотра. Повезло, что Никифоров спал как убитый, пока она вытаскивала полотно из рамы. Да, ей действительно везло, но что теперь? Как послать Марку весточку? Как связаться с ним?

Марк! Ну как так получилось?! Как?! Что за опасные игры? Во что влип ее брат? Во что она теперь влипла по уши?

О прошедшей ночи она старалась и вовсе не думать. Может быть потом, когда все утрясется, когда она не будет чувствовать себя так паршиво. Да, тогда она и подумает, что именно произошло между ней и Никифоровым, и почему она об этом ни капли не сожалеет.

Спидометр показывал сто двадцать, но Лиля продолжала жать на газ, не осознавая - на здешних дорогах с их выбоинами и ямами в которых при желании поместится лежа взрослый человек, такая скорость может оказаться фатальной. И даже не заметила как пронеслась мимо поста ДПС.

Только потом, когда пронзительный вой сирены, красные мигалки отразившиеся в зеркальце заднего вида и мужской голос приказывающий остановиться, дошли наконец до ее воспаленного бегством сознания, начала снижать скорость, пока полностью не затормозила на пыльной обочине.

Ее попросили выйти из машины и предьявить документы.

- Вы вкурсе гражданочка, - высокий худощавый инспектор подозрительно заглянул в ее права, - Синицына Лилия Антоновна, на сколько превысили положенную скорость?

- В курсе, - нервно кивнула Лиля.

- Что же вы так ни о своей жизни не думаете, ни о чужой?

- Простите. Я не хотела.

Второй инспектор вылез из машины и подошел ближе, с интересом разглядывая и Лилины яркие волосы и платье и "потрепаный макияж". Девушка съежилась. Она слишком спешила и совсем забыла переодеться, пальто же бросила на заднее сиденье. И теперь чувствовала себя под этим неприятным оценивающим взглядом абсолютно голой.

- И куда такая красавица спешит? - Он навис над ней горой, через плечо покосился на вырез сзади.

От него пахло резкой, сладковатой туалетной водой и луком, а сам он напоминал огромного борова, с выдвинутой вперед челюстью, большим носом и маленькими, близко посажеными глазками. Лиля сглотнула, к горлу комом подступило отвращение.

- Отстань, Белый, сча оформим штраф и пусть себе едет дальше, - равнодушно сказал высокий инспектор.

Тот самый, кого напарник назвал Белым, теперь уже совсем плотоядно смотрел на Лилю и разве что не облизывался. Она сделала шаг назад, натыкаясь на свою машину, что раззадорило его еще больше.

- Какая пугливая, - пробасил он и действительно облизнул свои пухлые губы. - Мы ведь можем и без штрафа, да Мишань? Можем договориться так сказать полюбовно. Понимаешь о чем я?

- Сколько? - Лиле хотелось завизжать от страха.

- Нет. Деньги ни причем, - он до боли ухватил ее за ягодицы. - Ну не строй из себя дурочку. Разве не найдем мы способ приятней?

С мольбой в глазах Лиля посмотрела на Мишаню. Тот без особого энтузиазма оторвался от протокола.

- Не средь бела дня, Белый, честное слово. Да и видно же девка вроде приличная.

- Ага, знаем мы таких приличных - столичных, - Белый сплюнул Лиле под ноги. - Давай дорогуша решай у тебя или у нас.

- Пожалуйста возьмите деньги, я заплачу любой штраф, - Лиля попыталась рукой нащупать ручку дверцы.

- Деньги будут приятным дополнением, - заржал Белый, наваливаясь на нее всем телом.

Лиле не верилось что вот так средь бела дня ее могут изнасиловать сотрудники Гаи, приняв за проститутку. Хотя чему удивляться, разве этой ночью она именно ею не была? Правду говорят все содеянное возвращается бумерангом и неизбежная расплата не заставила себя ждать.

Она со всей силы пихнула гаишника в живот, рванулась в бок, зацепив боковое зеркальце. Тут же ее с силой дернули за волосы, увлекая назад, и Лиля не удержав равновесия упала на землю.
Все что происходило потом напоминало больше страшный сон, чем реальность. Воздух вокруг них начал нагреваться, поднявшиеся с порывом ветра мелкик камушки и песчинки больно хлестнули в лицо.

Белый отступил на несколько шагов назад, задергался, схватился двумя руками за горло и упал на колени. Его маленькие глазки увеличились вдвое, лицо покраснело, а из горла вырвался страшный булькающий хрип.