Тайна консервного заводика

Глава 1

Илья Андреевич Буранов сидел на балконе, закрыв глаза, подставляя лицо вечернему ветру. Дневной зной, раскаливший асфальт и заставивший поникнуть цветы в палисадниках, медленно отступал, позволяя людям задышать полной грудью. Наползали сумерки, из распахнутых окон и балконов неслись позывные программы «Время» — городок, как и вся страна, следил за событиями Олимпиады-80. Рекорды, медали, чествование победителей… Илья телевизор не включал принципиально, и уши бы заткнул, чтобы от соседей звуки не доносились, но табуретка, на которой он сидел, была шаткой, да и шевелиться не хотелось.

От новостей накатывала опустошающая злость: люди следят за спортивными рекордами, радуются, а у него жизнь закончилась. Столько всего вертелось вокруг этой Олимпиады, можно сказать, на муки выбора обрекла, и что в итоге?

Илья выругался — грязно, горько, бессильно. Открыл глаза, окинул взглядом деревья, шиферные крыши домов частного сектора, асфальтовую ленту дороги, разгорающиеся фонари и убедился: «Еще вижу. Пока вижу». Снова закрыл. Почти зажмурился.

Обидно было до соплей. Страх слепоты перемешивался с опустошающей душу завистью — где-то там, за пределами досягаемости, кипела и бурлила другая, настоящая жизнь. Жизнь, в которую он успел окунуться и даже попробовать на вкус. Теперь прозябать в сельскохозяйственной дыре, пусть и с комфортом — городок почему-то снабжался получше столицы — было втройне противно. Что ему эти продукты? Илья остался без службы, без смысла жизни, без точки приложения сил, с тягостным чувством, что его топят в болоте.

Родился-то Илья в городе Куйбышеве — не столица, конечно, но и не десяток двухэтажных домов под боком у консервного завода. В послевоенные годы Куйбышев стал превращаться в крупнейший промышленный центр — недаром американцы включили его в число двадцати городов СССР, подлежащих атомной бомбардировке. Илья, родившийся в тысяча девятьсот сорок седьмом году, после окончания школы пошел работать учеником токаря на завод «Прогресс», производивший ракеты-носители семейства Р-7. Все проверки — на режимное предприятие абы кого не допускали — прошел без сучка и задоринки. Биография у него была идеальной: отец токарь-расточник, передовик производства, мать — швея-мотористка, награжденная грамотами за успехи в социалистическом соревновании. Здоровьем досталось отменное, в спортивных кружках он успел позаниматься — то тут, то там, бокс и самбо, хоть и без рекордов — поэтому в армии к нему проявили особый интерес. Сначала учебка, служба морпехом, а потом зачисление в спецкорпус для операций за границей. За Анголу Илью Родина удостоила ордена Красного Знамени — проявил доблесть и личное мужество при высадке на сложный участок побережья. После этого он демобилизовался, по льготе поступил в институт, отучился, получил диплом преподаватель русского языка для иностранных студентов и понял, что по специальности работать не хочет. Стоило об этом заикнуться, как куратор выдал ему стопку анкет, и после долигих собеседований и медкомиссий Илью зачислили в спецназ ГРУ — вместе с идеальной биографией, знанием двух иностранных языков и отличной физической подготовкой. Служил на Кубе, служил в Афгане, а потом… Эх!..

По утрам он напоминал себе: «Грех жаловаться». Могло повернуться гораздо хуже, спасибо командиру, организовавшему ему переезд в эту глушь. Пустая ведомственная квартира болталась на балансе уже десять лет, тяготила бухгалтерию оплатой коммунальных расходов в отопительный сезон — не столько суммами, сколько неразберихой в отчетности. Кто и зачем здесь жил до Ильи, было непонятно. Командир, занимавшийся пропиской и оформлением документов, ничего не говорил. А соседи, которых Илья пытался расспрашивать, несли такую лютую чушь, что уши в трубочку сворачивались.

Бабка из соседней квартиры была более-менее вменяемой, о бывшем жильце коротко сказала: «Женечка пять лет начальником охраны на консервном заводе отработал до того, как туда, к ним ушел». Куда ушел, почему — непонятно. Бабка глаза отвела и говорить не захотела. А дед из дома напротив, к которому Илья пару раз спускался поболтать, явно был не в себе. Говорил такое, что ум за разум заходил, позорил поклепами товарища Косыгина — и его, и его жену — фантазировал про царя и про товарища Сталина, следом товарища Брежнева приплетал… В общем, Илья решил больше к деду не спускаться и такое не слушать. И на балкон старался выходить или ночью, или в те моменты, когда дед по расписанию телевизор смотрит. Чтобы не вспылить, не ввязаться в никому ненужный спор. И не искать зерно истины в бреднях, рушащих привычную картину мира.

Вот и сегодня Илья выбрался на балкон, точно зная, что его не окликнут ни сбоку, ни снизу. После программы «Время» показывали многосерийный фильм «Семнадцать мгновений весны» и городишко вымирал, припадая к экранам черно-белых телевизоров.

Песня о секундах почти заглушила далекий странный звук, который Илья слышал почти каждый вечер в последнюю неделю. Воздушный свист, сопровождающий перемещение огромного тела. Кто-то — то ли гигантская птица, то ли махолет — взрезал воздух крыльями. Прилетал со стороны консервного завода, делал несколько кругов над домами и удалялся.

Консервный завод Илья кое-как разглядел — и огромную трубу, и добротные кирпичные цеха, и железнодорожные рельсы, по которым катался маневровый локомотив. Память услужливо подсунула сведения, что крупные промышленные предприятия, связанные с железной дорогой техническими ветками, имеют двойное назначение — в случае атомной войны подвалы цехов используются как бомбоубежища и пункты временного пребывания, а в случае обычной войны туда на платформах перебрасывают танки и БТРы. Могли ли военные использовать консервный завод в мирное время, испытывая какую-то технику? Могли. Территория огромная, места и на банки с огурцами, и на махолеты хватит. Где-нибудь на Урале грузят махолет в вагон, здесь его тепловоз в ангар тащит, а потом испытывают в жару и грозу.

Возможно, этим и объяснялась служба Жени, сотрудника спецподразделения, в охране объекта двойного назначения. Слово бабки «ушел» могло быть простой оговоркой. Вернулся на старое место службы. А «к ним»… К бывшим сослуживцам, например. Или на завод на Урале, где махолеты собирают.

Глава 2

Илья пытался найти какую-то закономерность в ухудшении и улучшении зрения. Сколько ни ломал голову — не находил. В Москве все время неуклонно туман наползал, практически до полной слепоты. Когда в глушь ехали — просветлело. И началось туда-сюда: то вспыхнет надежда, что все вернется и будет как прежде, то накатывает отчаяние. Врачи-то руками разводили, не могли понять, в чем дело.

Вот и сегодня — сам чёрт не разберет. Из дома вышел почти зрячим, на пути к магазину начало туманиться, а когда с продавщицей пошутил и пожал ей запястье, накатила чернота. Илья сложил в авоську хлеб, колечко чайной колбасы по рубль семьдесят, бутылку варенца с малиновой крышкой и двухсотграммовую баночку сметаны. В квартире был пакет сахара, сметану с сахаром размешать, хлеб — вот и завтрак. Колбасу Илья решил оставить на ужин. А на обед у него был борщ, которым угостила соседка. Наваристый, густой — объедение.

Он еле-еле спустился по ступенькам, пошел по тротуару вдоль частных домов, касаясь рукой заборов — чтобы не сбиться с пути и не сверзиться в канаву. Это дразнило доровых собак. Первая залаяла, следующие подхватили, и Илья шел, спотыкаясь и матеря звуковое сопровождение последними словами.

Зрение начало возвращаться.

«Отчего? — задумался Илья. — Не может быть, чтоб от матюков или собачьей гавкотни. Что сработало? Солнце начало голову напекать, давление поднялось?»

Квартал, поворот, еще квартал — каждую травинку и камушек под ногами было видно. Обрадованный Илья пошел медленнее, озираясь по сторонам, рассматривая дома, деревья и возвышающуюся над районом трубу консервного завода. Радость довольно быстро омрачилась. Во-первых, квартал закончился и показался его новый дом, во-вторых, на лавочке возле дома напротив сидел полоумный дед.

— В магазин ходил? — оценив авоську, спросил старый хрыч. — А тебя тут искали.

— Кто искал?

— Гостья оттуда. Колдунья.

«Чтоб тебя перевернуло да шлепнуло! — подумал Илья и изобразил вежливую улыбку. — Заклинило его на ведьмах. Хорошо хоть не повторяет бредни про товарища Косыгина. За такие сказки про членов Политбюро годиков на пять присесть можно. Даже если только слушаешь».

— Помидоры надо было купить, -— нравоучительно проговорил дед. — Банку трехлитровую. Зеленых, маринованных. Колдуньи до помидоров охочи. Сходи, купи. Угостишь девицу. Помидоры с нашего завода на экспорт идут, для них что маринованные огурцы, что зеленые помидоры — деликатес.

Илья отделался туманным обещанием скупить весь ассортимент солений и смылся. Поставив авоську на лавочку возле своего подъезда, он пошел за дом, скрываясь от деда в густых кустах, которыми зарос пожарный проезд к котельной. Старые вязы-карагачи, росшие во дворах, давали густую тень, смягчающую полуденный зной. Илья нещадно обламывал ветки кустов, пробираясь к зеленым воротам с поржавевшей табличкой «Пожарный проезд не занимать» и мысленно составлял кляузу о несоблюдении правил техники безопасности. Еще бы камнями ворота завалили! Несмотря на препятствия, что-то заставляло идти вперед — толкало, подгоняло, как будто тикали часики в механизме взрывного устройства.

Ворота были не заперты. Илья дернул сопротивляющуюся створку — затрещали плети хмеля, жалобно взвыли петли — и замер, почувствовав знакомый запах махолета. Он сопротивлялся нашептывающему внутреннему голосу: «Посмотри, посмотри...» Даже зажмурился. А потом все-таки протиснулся в щель и взглянул на заросший травой пустырь возле одноэтажного побеленного здания.

Сначала показалось, что посреди пустыря вывалены горы новеньких десятикопеечных монеток — блестели так, что в глазах защипало. Из-за рези и выступивших слез Илья чуть не пропустил движение. Монеты зашевелились, мелькнула какая-то ткань — то ли выцветший брезент, то ли белесая парусина. Мешанина пришла в движение, запах усилился и Илья сделал шаг назад, упираясь лопатками в створку ворот.

— Что за хреновина? — растерянно пробормотал он.

Это были не монеты. И не парусина. Это была какая-то чешуйчатая гадина с огромными кожистыми крыльями. Чешуя разогрелась на солнце и пахла тем самым махолетом, который регулярно курсировал возле балкона.

Гадина подняла голову, шевельнула крыльями, гребнем и уставилась на Илью немигающим зеленым взглядом.

По уму надо было отступить перед превосходящими силами противника, бежать, разыскивая телефон-автомат, звонить, оповещать соответствующие органы. Но Илья продолжал стоять и смотреть в зеленые глаза. Бежать к телефону-автомату он не стал по двум причинам. В процессе поисков могло пропасть зрение — это раз. И это бы полбеды. Можно попросить кого-нибудь помочь, отвести и даже набрать номер 02. А вот что говорить-то?

«У вас тут чешуйчатая хреновина возле котельной».

Сам-то Илья бы как на такой звонок отреагировал? Сказал бы: «Пойди, проспись». И ему так же скажут.

Хреновина как будто подслушала его мысли. Прищурилась, ехидно зашуршала чешуёй. Илья Андреевич обиделся. Растерял остатки оцепенения и пошел к тварюке, нещадно сминая траву, одуванчики и пырей. Страха не было. Своим ощущениям Илья доверял, у него на опасность с детства чуйка прорезалась, никогда не подводила. Раз сейчас ноги несут к хреновине, а не от нее, значит, можно подойти. Или нужно. Вообще-то, неплохо бы поковырять чешуйчатую шкуру, вдруг что-то отвалится. А вдруг хорошее? А вдруг пригодится?

Хреновина оскалилась и показала зубы.

— Фу! — строго сказал Илья Андреевич. — Сидеть! Место!

Хвост просвистел прямо перед лицом, заставив отшатнуться.

— Дворняга, — пробормотал Илья. — Не понимает.

Хреновина подобрала хвост и вроде как устыдилась. Перестала скалиться, посмотрела примирительно, будто поощряла: «Ладно, ковырни». Илья подошел еще ближе, присел на корточки, положил ладонь на теплую шкуру-кольчугу. И опять странность: на вид и запах — металл. А трогаешь — словно жесткая шерсть.

Илья погладил длинный хвост, прикоснулся к пластине гребня. Хреновина лежала тихо, и он уселся рядом на траву, наплевав на солнце, потянул к себе тяжелую лапу с когтями. Когти втянулись. Илья потрогал жесткую подошву, почесал пятку и снова вернулся к исследованию блестящей чешуи.

Глава 3

Он поспешил к лавочке. Спас покупки, занес их в квартиру, осматривая подъезд, запоминая выбоины на ступеньках. Толкнул незапертую дверь — воровать у него было нечего, а ключи он куда-то засунул и не мог найти. Покупки отправились в старенький холодильник, доставшийся ему вместе с квартирой. Хлеб Илья положил на стол на кухне, огляделся, запоминая детали — «вот где сковородка, на холодильнике, я думал, ничего кроме кастрюли нету» — и вышел на балкон, чтобы внимательнее ознакомиться с территорией консервного завода.

— Она тебя нашла? — проорал снизу дед.

— Я ее нашел, — ответил Илья, думавший о хреновине. — Познакомились.

— Нашел? — повторил глуховатый дед. — Она в подъезд пошла, на балкон твой выходила. Дождалась? Или вы разминулись?

Хреновина никак не могла войти в подъезд — не протиснулась бы. И на балконе не поместилась бы. Или балкон бы обрушился, хлипкий.

— Разминулись, — переменил показания Илья. — Ничего страшного, еще зайдет. А я ей помидоров куплю.

Он прилип взглядом к уазику возле железнодорожной ветки. Консервный завод соединялся с транспортной магистралью, Илья слышал, что по территории ездил небольшой локомотив. И автомобили ездили. И грузовики. А сейчас увидел подтверждение — чутье его не обмануло, военные тут хозяйствовали в полный рост. Лейтенант и трое срочников осматривали рельсы. Поковыряли «стрелку», переговорили межу собой, запрыгнули в уазик и уехали в сторону цехов.

Насладиться пейзажем, запомнить детали и обдумать случившееся Илья не успел. К дому подъехала двадцать первая «Волга» из которой суетливо выбрались майор и подполковник. Майор поднял голову, посмотрел на балкон и крикнул:

— Эй! Это ты Буранов?

— Я, — подтвердил Илья Андреевич, предчувствуя неприятности. Знал, что такие чины на мелкие происшествия размениваться не будут.

«А что если хреновина это какая-то секретная дрессированная животинка? Дельфинов же учат взрывчатку к вражеским кораблям оттаскивать. И хреновину выучили мимо радаров осторожно пролетать. Может, я им дрессировку испортил? Вроде не кормил ничем… а если бы и покормил? Присматривать лучше надо, чтобы хреновины не убегали!»

Майор сначала попытался буром переть, затребовал документы, выхватил военник из рук. Потом почитал записи о местах службы и присмирел.

— В отпуске? — спросил он, возвращая красную книжицу.

— Списали, — неохотно ответил Илья. — Документы в Москве, жду установление группы инвалидности. Комиссию в госпитале прошел, выписали, потому что не знают как лечить. Обещали на этой неделе печати нашлепать, тогда уже отправят в отставку.

— А что за диагноз? — подал голос подполковник.

— Перемежающаяся слепота, — доложил Илья. — То вижу, то не вижу. Причины неизвестны.

Гости переглянулись. Майор поднял бровь. Подполковник кивнул. Эта пантомима явно что-то значила. Но что?

— Слушай сюда, — заговорил майор после короткой паузы. — Существует вероятность, что вместо отставки тебя переведут в нашу часть и ты продолжишь службу в нашем спаянном коллективе, где каждый военнослужащий обладает высокими моральными качествами, предан делу коммунизма и работает на благо социалистической Родины.

— Служу Советскому Союзу! — машинально отозвался Илья и подумал: «Мутный кадр. С какого потолка он взял такую вероятность?»

— У нас принято быть вежливым. Особо это относится к общению с гостями нашей Родины. Понял, старшина? Не хамить, никому и никогда. Особенно иностранцам. Не употреблять нецензурные выражения, не распускать руки, даже если тебе что-то не нравится.

«Да щас», — подумал Илья Андреевич, а вслух ответил: — Так точно.

Майор с подполковником еще раз переглянулись и удалились так же стремительно, как и появились. Оставшийся в одиночестве Илья съел сметану, пожертвованный соседкой борщ и несколько ломтей хлеба. Заправившись и взбодрившись, он решил еще раз прогуляться к котельной. Проверить, а вдруг с хреновины что-нибудь нападало, чешуи чуть-чуть или коготь отвалился. Хреновине оно уже не надо, а у Ильи будет сувенир на память.

Рачительность у Ильи была врожденной, хорошо закрепившейся после указаний первого наставника на куйбышевском заводе. «Неси домой хотя бы гвоздь, ты здесь хозяин, а не гость». Илья и уносил. Все, что надо, и что не надо тоже.

Увы, его ждало разочарование. Ворота кто-то запер на массивный навесной замок, а зрение начало туманиться, как будто сговорилось с хреновиной и охраняло ее сокровища. Илья вернулся домой, держась за стены, побродил по душной квартире, разделся до трусов и лег подремать — скоротать жару, выяснить, что будет со зрением в сумерках.

Заспался. До этого мучился бессонницей, вскидывался, не чувствуя себя в безопасности. А сегодня попустило, отрубился, открыл глаза под секунды свысока, потеряв часть дня и вечер.

Освежило. Илья, безо всяких на то причин, почувствовал себя исцеляющимся. Зевнул, потянулся, удерживая приятное чувство. Повалялся минут десять и пошел отлить. Из окна кухни и с балкона тянуло прохладой без намека на разогретый металл, и Илья, стряхнув капли с конца, отправился обозреть окрестности. За хреновину он не тревожился, просто было интересно.

Небо дразнилось звездами, на трубе консервного завода светились сигнальные огни, чтобы вертолет или самолет не впилился, а в кустах шуршали и орали коты — очередной порыв ветра принес вонищу. Илья Андреевич плюнул в палисадник и тут же слегка устыдился. По тротуару шла какая-то блондинистая баба, направлявшаяся к их дому.

«Я же не попал, — успокоил себя Илья, отступая в квартиру и оценивая соблазнительную филейную часть незнакомки. — Ничего страшного».

Постояв в прихожей, он разочарованно вздохнул — нигде двери не хлопали, непонятно, куда фигуристая блондинка делась, может в подъезд вошла, а, может, за дом и в кустики. А хороша!.. Жаль, буфера толком не рассмотрел.

В душ Илья отправился, мурлыкая пионерскую песенку-речевку и радуясь тому, что возвращается не только зрение, но и интерес к бабам. К продавщице в магазине клеился по привычке, ничего не всколыхнулось. А сейчас прямо зашевелился интерес! Руками пощупать можно.

Глава 4

— Не разобрал, что ей надо было, — соврал разбуженный Илья, честно глядя в глаза майору. — Проявил вежливость. Указал направление, куда идти.

— Куда? — нахмурился майор.

— В центр города, — продолжил врать Илья. — Подумал — если ей консервный завод нужен, то цеховую трубу отовсюду видно. Проходную найдет. А все остальное — музей или библиотеку — то это в центре.

Майор с подполковником опять переглянулись — заколебали уже этими ужимками. Внешне Илья недовольство не проявлял. Раз все таскаются сюда как на работу, кто-нибудь первый не выдержит и расколется. Выдаст хоть какую-то информацию. Мысленно он поставил на майора, от валькирии хрен чего добьешься, даже не сказала, с какой стати за хрен хватала. Посмотрела Илье в лицо, поморщилась и отвалила, вертя жопой. Жучка!

Майор с подполковником тоже не раскололись, отвалили, прочитав ему еще одну лекцию о моральном облике строителя коммунизма. Илья Андреевич покивал, проводил гостей к двери, позавтракал варенцом с хлебом и отправился во двор котельной, чтобы поискать крылатую хреновину. На фоне всех остальных она оказалась очень даже ничего — не читала морали попусту, не смотрела на Илью как на говно, не тянула лапы к самому дорогому и могла на что-нибудь пригодиться.

Замка на воротах котельной не было. Илья приоткрыл створку, позвал:

— Эй! Ты тута?

Хреновина зашуршала хвостом.

— А то мало ли что с тобой, — продолжил Илья Андреевич, пробираясь на территорию котельной. — Вдруг ты в трубу завода или чей-то балкон впилилась?

Хреновина зашипела — вроде бы, немного развеселилась.

— Иди сюда, в тенечке посидим. На солнце голову печет.

Сели рядышком: Илья сел, хреновина переползла и легла.

— Заколебали все, — сообщил он, подергав блестящий хвост. — Мутно, деда слушать не хочется, майор еще дня три зреть будет, прежде чем речь по делу родит, а этой валькирии я бы…

Хреновина заинтересованно подняла голову, посмотрела Илье в глаза.

— Я ее сразу за наглость хотел с лестнице спустить. Виданное ли дело, к мужику в ванную ломиться и яйца мять без спросу? Так только шалавы поступают, а я шалавами брезгую. Мне нормальная баба нужна, чтобы с уважением ко мне относилась и все такое. И я почти... а потом чуйка на неприятности сказала: стоп-стоп-стоп. И я делать ничего не стал. Только сказал ей в спину пару ласковых.

Хреновина зажмурилась и как бы задремала. Илья подтянул к себе когтистую заднюю лапу, пересчитал хреновинские пальцы и продолжил откровенничать:

— По-хорошему слинять бы отсюда. Все попахивает тухлятиной, и городок этот, и дедовы бредни, и переглядки особистов. Но… сейчас вижу, а час пройдет и кирдык. Это не кино про слепого самурая. Хрен ты проживешь нормально на ощупь. Здесь хотя бы квартира. И с пенсией должно что-то решиться. Или особисты сообщат куда следует, и меня снова на комиссию отправят, или уже дадут, и тогда все документы будут на руках. Без документов-то, сама понимаешь…

Половую принадлежность хреновины Илья Андреевич так и не определил, но пятой точкой чуял, что есть в ней что-то бабское.

— Деда слушать… не знаю, как правильнее сказать. Опасно. Если прознают, что такое слушал и не осудил, спокойно могут пятерик впаять.

Хреновина шевельнулась, глянула искоса, словно спросила: «А не врешь ли ты, дружище?»

— Ты голову включи, — посоветовал Илья Андреевич. — Знаешь, какую пургу он несет? Что царь Николай с ведьмой жил, революция случилась не по воле народных масс, а из-за того, что ту ведьму другие колдуны замочили и наши земли себе отжали. А Сталин царя спас, приныкал на своей даче, потому что знал, что у царя права на ведьминого детеныша. И забрали они его потом. И теперь он в Политбюро, как будто человек. Прикинь?

Хреновина очень явственно пожала плечами. Хотя плеч у нее толком не было.

— Ты шизанулась, что ли? Дед говорит, что это Косыгин! Что он ведьмино отродье и на драконихе женат! А вот ведьмы драконов вызывают или оно само как-то совпадает, я не врубился. И спрашивать не буду. Лучше подожду, что майор скажет.

То, что произошло после этих слов, было неожиданным, подлым и предательским поступком. Хреновина встала, отошла в сторону, прокатилась по траве, как бочонок под горку, куда-то дела чешую и превратилась в голую валькирию. Без крыльев.

— Офигеть… — пробормотал Илья Андреевич. — Вот это фокус.

Валькирия смерила Илью знакомым презрительным взглядом и проговорила:

— Нет никаких колдуний. На самом деле вся история человечества — отголоски борьбы соперничающих драконьих кланов. Войны, дворцовые перевороты, революции... это поля кровавой жатвы, засеянные семенами нашей зависти и злобы. Это продвижение фаворитов и дележка людских земель и небес, в которых мерцают еле заметные Врата, открывающие пути в другие миры.

— Ты сейчас точь-в-точь как наш замполит в Афгане, — сообщил Илья Андреевич, пытаясь оценить достоверность информации. — Только он был метр с кепкой и чернявый, а ты красава блондинистая с титьками. Какие Врата, где они?

— Вечером выйди, присмотрись, — посоветовала валькирия, не стеснявшаяся демонстрировать ничем не прикрытые прелести. — Когда небо чистое, над консервным заводом светящееся кольцо висит. Рядом с трубой, на северо-востоке.

— Если глаза не подведут — посмотрю. Ты оттуда приходишь? В смысле, прилетаешь?

— Когда как. У меня временный пропуск. Это территория Пламени. У нас договор о взаимопомощи. Когда стало ясно, что где-то на Земле ходит мой человек, я запросила разрешение на проход через Врата. Приехала по железной дороге. Сейчас смогла договориться, чтобы пересекать границу на крыльях.

— По железной — это как? — удивился Илья.

— Банки, — лаконично ответила валькирия. — Помидоры и огурцы.

Илья еще раз покрутил в голове кубики, из которых не складывались ни небоскреб, ни средневековый замок — прямо как заковыристая венгерская головоломка Рубика, у которой одну сторону соберешь, а вторая тут же фигню показывает — и уточнил: