Тайна зеленой таблички

От автора

Предлагаемая читателям книга рассказывает о судьбе хаттов, или, как они сами себя называли, хатти – древнего загадочного народа, в третьем тысячелетии до нашей эры проживавшего на северо-востоке Малой Азии в излучине реки Кызыл-Ирмак. Предполагается, что в Малую Азию хатты некогда пришли через Кавказ с северного берега Черного моря. Эта гипотеза подтверждается исследованиями лингвистов, в том числе востоковедов Э. Форрера и Вяч. Вс. Иванова, доказавших, что хаттский язык относится к группе северо-западно-кавказских (абхазо-адыгских) языков, а также сходством материальной культуры: например, скульптурные изображения из раскопов в Малой Азии (Алишар-Хююк, Аладжа-Хююк) поразительно схожи с инвентарем майкопского кургана на Северном Кавказе. К сожалению, следов материальной культуры хаттов до сих пор выявлено крайне мало, по сути все сведения о структуре хаттского общества мы можем почерпнуть лишь из текстов другого народа, индоевропейского (индоарийского) происхождения, названного современными учеными хеттами. Индоевропейские племена пришли в Малую Азию в начале второго тысячелетия до нашей эры и создали там свое государство со столицей Хаттуса. В начале XIX века при раскопках Хаттусы (городище находится в селении Богазкей в 100 км от Анкары) был обнаружен царский архив – десятки тысяч клинописных табличек, из которых стало известно, что они практически полностью переняли у хаттов организацию государственной и общественной жизни, религиозные и философские представления. Наименования царя, царицы, должностей и титулов, основные официальные празднества и ритуалы, символ царской власти (лев), священная птица (орел) – хаттские по происхождению. Даже наименование своего государства (Хатти) индоевропейские племена, видимо, не имевшие единого самоназвания, позаимствовали у коренного населения, но в книге мы будем так называть подлинную страну Хатти – хаттское царство, существовавшее до прихода в этот регион индоевропейцев. Что произошло с хаттами после появления на их территории чужеземцев, достоверно неизвестно. Некоторые ученые считают, что хатты были ассимилированы, другие – что они вернулись на кавказское побережье Черного моря. О возможности такой переправы (либо через перевалы Кавказа, либо морем) можно судить по упоминаниям об этом в некоторых текстах хеттского периода, например: «...и я послал его на ту сторону моря» («Автобиография Хаттусилиса III» из сборника «Луна, упавшая с неба». М., 1977).

Сведений об исторических личностях хаттского народа не сохранилось (а может быть, они еще не обнаружены), поэтому все действующие в романе персонажи вымышленные, а их имена – слова хаттского языка, которых известно всего около 150 (из найденных при раскопках Хаттусы хаттских клинописных табличек и билингв, то есть текстов на хаттском языке с переводом на древнехеттский). Также вымышленными являются названия городищ и весеннего месяца Грозы (соответствует нашему апрелю). Значение имен персонажей раскрыто в примечаниях в конце книги, там же приведен перечень упоминаемых в романе древних источников, исторических деятелей, терминов, названий древних народов и географических топонимов, отличных от современных. Дело в том, что сегодня многие древние государства Востока именуются не так, как называли их сами жители в III-II тыс. до н. э. Например, население Шумеро-Аккадского царства называло свою страну Калам, а имя Шумер было дано современными учеными. В книге по возможности используются названия, которые применяли хатты или соседние народы.

В романе два пласта повествования: действие современных глав происходит на северном побережье Черного моря в 2000-е годы нашей эры, исторических – в 2000-е годы до нашей эры на южном побережье Черного моря в Малой Азии в Хаттусе, столице Хаттского царства. Исторические и современные главы чередуются, что позволяет «оживить» музейные экспонаты и предоставить читателю возможность окунуться в повседневную жизнь народа Хатти, который является изобретателем железа и стали. Общепризнано, что век железа в стране Хатти начался на тысячу лет раньше, чем в других частях света. «Греки до времен Эсхила сохраняли память о халибах (χαλυβες) – хатти, первых изобретателях железа и стали, живших на черноморском берегу Малой Азии», – отмечает Вяч. Вс. Иванов («Проблемы истории металлов на Древнем Востоке в свете данных лингвистики»). Это подтверждается как археологическими, так и лингвистическими данными – даже само слово «железо» индоевропейских языков восходит к хаттскому названию этого металла – hap/walki.

Надеемся, первая попытка художественного осмысления судьбы древнего народа Хатти заинтересует читателей.

P.S. Сегодня современные главы выглядят, к сожалению, несколько устаревшими, поскольку роман написан в 2008 году, когда отношения с западными странами, в том числе с США, были относительно хорошими.

Глава 1

Зинар стояла на самой кромке скалистого берега и смотрела с высокого крутого склона на блестящую гладь Хуланны. Резво бегущая по каменистому руслу от истока у подножия грозно темнеющей на горизонте Трехглавой горы, к Хаттушу – столице страны Хатти – река подходила уже важным медленным и широким потоком. Как раз в этом месте она делала излучину, открывая изумительный вид на долину, окаймленную с севера грядой живописных холмов. Солнце освещало ухоженные виноградники и зелень фруктового сада, среди которой пунцово горели поспевающие персики, весело искрилась лазурная вода реки, отражая яркую синеву неба, но перед мысленным взором девушки проносились совсем другие картины. Вчерашний разговор с отцом, после того как она заявила о своем желании выйти замуж за Алаксанду, вылился в тоскливый, как в ритуале Туннави, монолог Вашара. Разгневанный отец долго изливал свое негодование, призывая чуть ли не весь пантеон хаттских богов: «Пусть тысяча богов и богинь придут на совет и пусть они видят и слышат и пусть они будут свидетелями неслыханного позора… – кричал он, воздевая к небу руки с бряцающими на них многочисленными серебряными браслетами. – О великий Вурункатти, господин страны Хатти, о небесный бог Солнца Эстан, ты встаешь из моря и всходишь на небо, о могущественный бог Грозы, пастырь человечества, слышите ли вы – единственная дочь главного жреца хочет выйти замуж за раба…»

Зинар обиженно вздохнула, заново переживая несправедливость упрека. «Алаксанду вовсе не раб, – мысленно возразила она отцу. – Конечно, по происхождению он чужеземец – его отец юношей был взят в плен во время знаменитой войны с Аххиявой. Это был первый военный поход нынешнего царя Табарны, тогда только вступившего в совершеннолетие. Но по законам хаттской общины, если за военнопленного выходит замуж свободная женщина, он перестает считаться рабом и становится полноправным членом хаппиры[1]. Тем более несправедливо называть так его сына, принадлежащего к уважаемому общиной сословию людей орудия. Алаксанду единственный из металлургов умеет делать хафальки[2] такой чистоты, что изготовленное из него оружие легко разрубает бронзовые гвозди и перерубает в воздухе платок из тончайшей шелковой ткани. Когда пять лун назад[3] он выковал для царя меч, Табарна назвал его лучшим медником, которому нет равных от некогда могущественной Таруисы на закате солнца до Аратты за семью сверкающими горами на восходе и от Аруны – северного негостеприимного моря – до южной страны Маган за Долгим заливом».

В карих с золотистыми искорками глазах девушки дрожали слезы, темно-каштановые блестящие волосы, развеваясь от ветра, задевали выточенные искусными руками Алаксанду изящные лировидные серьги из хафальки, которые в ответ издавали тихий мелодичный звон.

Наконец Зинар вздохнула и очнулась от грустных раздумий. Она взглянула налево, где солнце клонилось к закату, косо освещая раскинувшиеся на противоположном берегу поля эммера[4]. Пшеница почти поспела.

«Скоро начнется сбор урожая и Алаксанду отправится отбывать луцци[5], – снова уколола горькая мысль. – Хотя если бы он захотел, мог бы отказаться от полевых работ – хаппира освобождает мастеров от этой повинности. Но Алаксанду не станет просить общину. К тому же он любит поработать серпом на свежем воздухе, отдыхая от своего огненного ремесла».

Повернувшись в другую сторону, она в начинающихся сумерках стала вглядываться в группу людей, стоящих перед дворцовыми строениями. Величественный дворец царя Табарны из белого камня на фундаменте из эффектно чередующихся темных и светлых каменных глыб возвышался на вершине скалы, представлявшей собой трапециевидное ровное плато, будто специально созданное природой для постройки крепости. С трех сторон дворцовый комплекс защищала излучина реки и обрывистые скалы, а с востока – куда выходили главные двойные ворота со сторожевыми башнями по обеим сторонам и аркой, увенчанной скульптурой крылатого льва, – глубокий ров с водой, через который был перекинут прочный деревянный мост шириной в одну колесницу. От моста к площадке перед главными воротами пологим серпантином вилась удобная широкая дорога. Помпезно украшенные Львиные ворота, официально именуемые Царскими, предназначались для сообщения с внешним миром, а западные – небольшие и без особых украшений, если не считать рельефной фигуры бога-кузнеца Хасамила, вели в мастерские, где работали металлурги: плавили руду и ковали изделия из меди, бронзы, серебра, золота и хафальки. С того места, где находилась Зинар, была хорошо видна медница, у двери которой стояли два охранника в высоких остроконечных шлемах и коротких льняных туниках, а неподалеку беседовали несколько человек в кожаной одежде, какую носят ремесленники. Сердце Зинар забилось сильнее при мысли о любимом, но, присмотревшись, она увидела, что Алаксанду среди отдыхающих мастеров нет. Девушка легко спрыгнула с камня, накинула на голову сбившийся от ветра край длинной накидки густо-синего цвета, в которую была закутана, и быстро направилась по тропинке к меднице. Люди жезла вежливо посторонились, пропуская дочь жреца.

Войдя внутрь просторного помещения, она несколько минут молча стояла у двери, любуясь слаженной работой двух обнаженных по пояс молодых парней в кожаных фартуках, стоявших по обе стороны раскаленного докрасна горна. Бросив взгляд на неработающие кожаные мехи для вдувания воздуха, мундштуки которых были вставлены с противоположных сторон в специальные отверстия в нижней части горна, Зинар поняла, что плавка близится к концу. В этот момент один из работающих открыл лëток, и в подготовленную форму хлынула струя раскаленного металла. Как только шлак перестал течь, второй – высокий мускулистый юноша – длинными щипцами вынул из пылающего горна горящий кусок хафальки размером с две человеческие головы и бросил на большую наковальню, где его подхватил стоявший наготове помощник – совсем молодой парнишка, задача которого состояла в том, чтобы клещами удерживать на месте раскаленный металл. Юноша поднял большой кузнечный молот и начал ритмично бить по рубиново светящемуся бруску. Игра мускулов сильного загорелого тела и точно рассчитанные движения молота завораживали и походили на ритуальный танец. Бесформенный кусок металла постепенно превратился в длинную плоскую пластину, которую помощник опустил в большое каменное корыто. Раздалось громкое шипение. Лишь после этого молодой человек поднял голову и улыбнулся Зинар.

Глава 2

«…В стране Хатти я умираю от любви к прекрасной царевне: что же вы наделали, о боги!» – следователь по особо важным делам майор Костин перевел взгляд с левой стороны листа со странными стихами на правую, на которой была фотография оригинала – глиняной таблички с этим текстом, написанным, если верить словам сидящего перед ним человека, в третьем тысячелетии до нашей эры. Затем он поднял глаза на посетителя, который вот уже полчаса никак не мог закончить рассказ об обнаружении кражи в археологическом музее, постоянно сбиваясь на экскурсы в историю древнего мира. Впрочем, основные факты он уже знал из доклада выезжавшей на место оперативной бригады. Вчера, в понедельник, пришедшие после выходных на работу сотрудники музея обнаружили в зале номер три, что в одной из витрин вырезано стекло и исчез экспонат под инвентарным номером 255 – глиняная табличка, датируемая предположительно концом третьего тысячелетия до нашей эры, – одна из трех, найденных при раскопках Делермесского могильника.

Старший научный сотрудник музея Сергей Лыков тем временем продолжал свою эмоциональную речь:

– Эти три таблички, хранящиеся в нашем музее, совершенно уникальны. Установлено, что они написаны на том же языке, что и тексты, обнаруженные при раскопках Богазкея на территории Анатолии экспедицией Немецкого научного общества еще в 1906 году. Тогда был найден царский архив Хеттского царства из почти десяти тысяч клинописных табличек. Но в отличие от богазкейских табличек, в которых текст на хаттском языке встречается только небольшими вкраплениями в хеттских текстах более позднего периода – не ранее второго тысячелетия до нашей эры, таблички из нашего музея полностью хаттские, то есть созданы еще до прихода в Малую Азию индоевропейцев. Тогда эти земли населял народ, называвший себя хатти. Ученым известно о хаттах крайне мало, их язык почти не поддается дешифровке. Текст на табличках из нашего музея тоже, к сожалению, прочесть пока не удалось. С относительной степенью достоверности можно понять лишь его окончание, а из основного текста дешифрована только первая строка: «для получения железа надо взять…». И то потому, что именно из хаттского название железа перешло в другие языки, в том числе славянские…

– И кому, по вашему мнению, мог понадобиться этот… экспонат? – едва удержавшись, чтобы не сказать хлам, – нетерпеливо спросил следователь, прерывая излияния историка.

– Я же вам рассказываю, это очень ценный документ…

– Во сколько он может быть оценен на рынке?

– Его ценность не измеряется деньгами, это редчайшее свидетельство о культуре древней эпохи…

– Да-да, я понял, – поспешно сказал майор, опасаясь, что собеседника опять понесет, – но все же – преступники несомненно собираются свою добычу продать, на какую сумму они могут рассчитывать?

– Даже не представляю… думаю, не меньше миллиона долларов…

Костин скептически взглянул на сидящего напротив высокого худощавого мужчину примерно сорокалетнего возраста, растерянно смотревшего на него голубыми близорукими глазами из-за стекол немодных дешевых очков. Взлохмаченная шевелюра начинающих седеть волос и небрежно задранный воротничок клетчатой рубашки свидетельствовали либо о сильной взволнованности, либо о полной невнимательности к своей внешности. «А скорее всего и то и другое, – подумал майор с раздражением. – Типичный ученый сухарь, не видящий ничего кроме своих земляных дощечек. Да и те сберечь не смогли. А мне теперь лишний висяк».

В том, что это «висяк», он нисколько не сомневался. Повреждений наружных дверей и окон не обнаружено, и, хотя дверь в зал, похоже, открывали отмычкой (замок изнутри весь исцарапан) и стекло витрины небрежно вырезано стеклорезом, однако сигнализация при этом не сработала, что ясно указывает на участие кого-то из работающих в музее. Если не в качестве вора, то по крайней мере сообщника. Дальнейшая схема тоже не вызывала сомнений. Работали «на заказ», крали, скорее всего, в ночь на субботу, а за два выходных дня товар, вполне вероятно, успел покинуть территорию России. Такую вещь ничего не стоит вывезти даже самолетом: на глину металлоискатель не сработает и просвечивание чемодана на таможенном контроле ничего подозрительного не покажет. Если только чудо – таможенник попросит открыть сумку, усомнившись в чем-то другом. Но на чудеса следователь Александр Костин давно не рассчитывал. Хотя, как полагалось, сразу же после известия о краже ориентировка и таможенникам и пограничникам была направлена. И все же мнение об этом деле он уже составил, и оно не давало оснований надеяться на успешность поисков. «Заказал» кражу какой-нибудь чокнутый миллионер, из западных разумеется, – наши археологией не интересуются. Увидел на экскурсии или в книжке прочитал о редкостной находке – и решил украсить свою коллекцию. Не все же на «Кристи» Ренуаров покупать, захотелось чего-нибудь новенького. Майор тоскливо вздохнул, глядя из окна вслед ушедшему наконец сотруднику музея.

А Сергей Лыков, выходя из массивного здания управления внутренних дел, тоже анализировал состоявшуюся беседу. Следователь явно скучал, для него это дело неинтересное и, вероятно, малоперспективное. Лыков несмотря на свой рассеянный вид и привычку забывать про включенный на плите чайник был человеком весьма проницательным и обладал очень организованным умом. Коллеги удивлялись его избирательной памяти: спроси у него, какой сегодня день, – он не вспомнит не только числа, но и месяца, зато безошибочно назовет, в какой год, в каких раскопах и какие предметы были найдены. А уж в том, что касалось его любимой темы – древневосточных государств, он был просто ходячей энциклопедией: его цепкая память хранила знания обо всех царских династиях и всех известных исторической науке перипетиях жизни древних царств Ближнего Востока и Малой Азии.

Но сейчас Лыков был поглощен событиями не седой древности, а так нелюбимой им современности. «Почему из витрины, где находились три идентичные на первый взгляд глиняные таблички, украли одну, и именно ту, что была в центре. Если бы, как предположил следователь, преступник крал, чтобы продать, – он взял бы все три, ведь денег больше дадут. Предположим, он выносил украденное не в сумке, а под одеждой, чтобы было незаметно… Хотя они небольшие – размером с ладонь, да и потом, если он крал ночью, к чему, кажется, склоняется следствие, на улице все равно темно, так что это объяснение не годится».

Глава 3

Контуры крылатого льва на сверкающей золотой рукоятке выступили рельефнее, когда на кинжал упал луч утреннего солнца. Яркий солнечный зайчик, отразившись от нестерпимо блестящего лезвия, весело запрыгал по комнате.

– А где же Нинатта и Кулитта? Ведь они всегда стоят справа и слева от Таккихи, – озорно сверкнув глазами на Алаксанду, притворно строго спросила Кутти, разглядывая изящный кинжал, изготовленный медником по приказу царя.

– Не поместились, – несколько растерянно ответил Алаксанду, переминаясь с ноги на ногу. Он всегда чувствовал смущение, разговаривая с царевной.

– Не выдумывай, дочка, – заметил Табарна, не старый еще мужчина с горделивой осанкой и черными с проседью волосами, эффектными волнами ниспадавшими на плечи из-под украшенной золотым шитьем круглой шапки, – рисунок должен быть строгим, это ведь подарок маганскому царю Аменемхету.

– Тем более что жители страны Маган поклоняются другим богам и изображение наших божеств может быть воспринято ими как оскорбление, – добавил стоявший возле царя Гисахис.

Табарна одобрительно кивнул.

– Но ведь наш крылатый лев Таккиха тоже божество, – не сдавалась Кутти.

– У маганитян есть похожий бог – они называют его Сфинкс, – сказал Гисахис. – Правда, он изображается без крыльев и с лицом человека, но в общем для кинжала, я думаю, и наш Таккиха хорош.

– Может, маганитяне подумают, что мы просто неточно изобразили их бога, – жизнерадостно подытожила задорная царевна.

На этом маленький совет закончился. Сделанный лучшим медником царства кинжал с золотой рукояткой и лезвием из хафальки особой прочности, назваемом хафальки очага[1], получил высочайшее одобрение и сегодня отправится в дальний путь вместе с письмом Табарны. Его ответ на послание маганского царя был верхом дипломатического искусства Гисахиса: «…Хорошего металла в стране Хатти в настоящее время нет. Сейчас плохая пора для производства хафальки. Когда мастера сделают хороший металл, я пошлю его тебе. Теперь я посылаю тебе кинжал с лезвием из хафальки». Отказ в поставках самого прочного металла, секретом изготовления которого владели только хатты, был подслащен роскошным подарком.

Когда Гисахис и Алаксанду вышли из покоев царя, медник с облегчением вздохнул.

– Не понимаю, как ты можешь здесь работать, на меня давит все это великолепие, я чувствую себя букашкой.

Гисахис молча улыбнулся.

– Кстати, ты понимаешь, почему наш царь не хочет посылать хафальки Аменемхету? Ведь мы уже два раза выполняли его заказы и неплохо на этом зарабатывали. Правда, скоро жатва, но община вполне могла бы обойтись без нас, а другой работы у нас сейчас нет, да и руды недавно привезли с Таврских гор навалом… – Алаксанду наморщил лоб и доверчиво поглядел на друга, ожидая разъяснений. Но Гисахис лишь покачал головой:

– Это не наше дело, Алакс, – мягко сказал он.

Проводив Алаксанду, Гисахис еще немного постоял в центральном дворе халентувы, задумчиво глядя на замысловатые струи расположенного в середине площадки из плит красного мрамора великолепного бронзового фонтана, изображающего двух изогнутых рыбок с перекрещенными хвостами. Он прекрасно знал причину внезапного отказа Табарны своему союзнику в поставках металла, из которого изготавливалось самое грозное в бою оружие. Гисахис был одним из немногих посвященных в важнейшую государственную тайну: над страной Хатти нависла угроза вторжения. Поэтому на тайном совете было решено, что отныне весь объем сверхпрочного хафальки очага, получать который по сложнейшей технологии умели всего несколько мастеров, будет идти на производство мечей и боевых топоров исключительно для хаттского войска.

Гисахис вновь вернулся в памяти к событиям сегодняшней ночи. Глашатай с башни как раз прокричал двойной час[2], когда в его доме появился мешеди[3] Васти и мрачным шепотом пригласил к царю. Лишь несколько человек в царстве знали, что помимо официальной должности мешеди у Васти была еще одна – более важная: он руководил сетью хаттских осведомителей в соседних странах и был правой рукой царя в секретных делах внутренней и внешней политики. А когда Васти повел писца не к воротам, охранявшимся, как положено, людьми жезла, а к потайной двери в северной стене дворца, ведущей прямо в кабинет царя, о которой тоже знали только избранные, Гисахис понял, что случилось нечто чрезвычайное.

Покои Табарны тонули в темноте, лишь центр комнаты освещали два золотых ладьеобразных светильника, стоящих на овальном столе из черного эбенового дерева, за которым сидели несколько человек. Отблески неровного пламени играли на встревоженных лицах пятерых мужчин, собравшихся на это тайное совещание. Кроме Гисахиса и Васти присутствовали начальник войска Хапрассун и удалившийся от дел престарелый прорицатель Зивария. Во главе стола неподвижно, нахмурив брови, сидел царь. Васти вышел из комнаты и через минуту вернулся с невысоким бородатым мужчиной с черными курчавыми волосами в одежде каламского купца. Это был тайный агент Ватар, только что вернувшийся со Скалистого нагорья. Он рассказал, что при дворе правителя Лаххи Эшара разработан коварный план захвата Хаттского царства. Как удалось узнать Ватару, военному вторжению должен предшествовать дворцовый переворот, главная роль в осуществлении которого отведена потомкам лаххийских переселенцев, занимающим в настоящее время государственные должности при дворе Табарны.

– Многие из них уже завербованы, – безжалостно добавил агент.

Все подавленно молчали. Гисахис подумал, что царь оказался самым дальновидным – он словно предчувствовал, что именно этот поселившийся на восточных рубежах хаттской державы странный народ представляет для нее наибольшую угрозу. Ни военачальник, ни глава секретной службы не разглядели опасности в небольших горных поселениях народа, который, видимо, еще не осознавал себя таковым, так как даже не имел единого имени, – каждое племя называлось по-своему, а хатты всех именовали лаххийцами по названию самого крупного клана чужеземцев. Лахха в глазах хаттов не являлась настоящим государством, скорее она представляла собой полувоенный племенной союз, что, впрочем, не уменьшало его боеспособности.

Глава 4

– «Храните слово мое, великого царя слово» – это типичная формула, которой, как правило, оканчивались государственные документы в эпоху среднего Хеттского царства. Это и подобные клише пришли из более раннего периода – древнейшего царства хеттов, а может быть, были заимствованы вместе с другими обрядовыми формулами у народа, жившего на территории Малой Азии до индоевропейцев, у загадочного народа хатти, о котором до сих пор почти ничего не известно, так как следов материальной культуры не сохранилось, а языковые данные очень скудны. Есть еще вопросы? – спросил Лыков, заканчивая лекцию. Больше вопросов не было, и он поспешил выйти из аудитории Историко-археологического института, где преподавал древнюю историю, про себя отметив тактичность студентов, которые не стали расспрашивать про недавнюю кражу. А может быть, это была тактичность декана, предупредившего студентов. Лыкову нравилось читать лекции молодежи, но сегодня это было пыткой, он никак не мог сосредоточиться. Выходя из аудитории, историк чуть не столкнулся с сыном директора музея, учившимся на втором курсе.

– Добрый день, Сергей Владимирович.

– Здравствуй, Валера, ты что, сегодня не был на лекции?

– К ректору вызывали, я же выиграл конкурс… ну, вы знаете… в Америку еду!

– В самом деле? Поздравляю. Хочешь, подвезу?

– Да нет, спасибо, мне нужно еще в деканат зайти.

– Ну смотри.

Лыков залез в свой старенький «москвичонок», как-то еще ухитрявшийся передвигаться назло всем законам механики, и поехал в музей. Чувство неловкости, которое он испытывал во время разговора с сыном директора, постепенно проходило. Лыков усмехнулся сам себе – и то сказать, хорош, дожил до сорока пяти лет и все не можешь привыкнуть к нашим порядкам. Занявшая первое место в конкурсе, организованном Чикагским археологическим обществом, работа Валеры Кичина «Государства на территории Малой Азии на рубеже III-II тысячелетий до нашей эры» была откровенно содрана с незаконченной докторской диссертации Лыкова, которую Виктор Васильевич три месяца назад взял у него «почитать». Все в музее, да и многие в институте это прекрасно знали, однако отец Валеры был не только директором музея, но и другом начальника управления внутренних дел, поэтому единственное, на что хватило смелости у возмущавшихся, – выпустить пар в курилке.

Многие, не знавшие характера Лыкова, считали, что он не стал устраивать скандала, узнав о некрасивом, мягко говоря, поступке шефа, из тех же соображений личной безопасности. Но Сергей не боялся своего начальника, наоборот, он его жалел как человека, полностью потерявшего свою индивидуальность, растворившегося в сыне. Лыков считал, что это влияние жены Виктора Васильевича, избаловавшей единственного ребенка. Его всегда неприятно поражал нагловатый взгляд мальчишки, который часто забегал в музей к отцу, – он всегда смотрел в глаза собеседнику прямо и не мигая. Правда, сегодня, отметил про себя Лыков с грустной усмешкой, даже его, кажется, проняло, – каким-то он выглядел сконфуженным, против обыкновения опускал глаза, а щеки горели лихорадочным румянцем. «Впрочем, – сказал себе историк, – возможно, это наоборот от радости».

Подъехав тем временем к музею, Лыков к своему удивлению и, надо признаться, неудовольствию обнаружил на стоянке полиицейскую машину, а войдя в здание – и самого следователя Костина, который, как выяснилось, попросил собрать работников музея. Лыков вошел в зал заседаний, где уже находились все, кроме директора. Через минуту подошел и Виктор Васильевич, и майор открыл собрание неожиданным вопросом:

– Почему никто из вас не сообщил следствию, что в течение нескольких дней, предшествующих краже, в музее велись работы по установке в кабинете директора нового сейфа?

Сотрудники несколько опешили.

– Позвольте, – первым нашелся директор, – во-первых, не несколько дней, а в прошлый понедельник, когда был санитарный день, во-вторых, установка сейфа в моем кабинете, в другом конце здания, не имеет никакого отношения к происшедшему, ведь после этого прошла неделя и все экспонаты были на месте.

– Но при установке сейфа новой конструкции сигнализация во всем здании отключалась, не так ли? Вы скрыли от следствия этот важный факт.

Все недоуменно зашушукались. Послышались смущенные голоса:

– Мы не скрывали, просто не придали значения…

– …ведь это случилось намного раньше…

Низкий ровный голос Мирры Георгиевны перекрыл шум:

– Смею вас уверить, что работа велась под должным контролем. Монтировали сейф в кабинете директора под моим личным наблюдением. Виктор Васильевич был в командировке в Москве. Привезли сейф к двенадцати, и двое специалистов работали примерно до полчетвертого. Все это время я практически безотлучно находилась в кабинете. Так что ваши подозрения совершенно беспочвенны, хотя я и не понимаю, в чем они заключаются, если, как Виктор Васильевич уже сказал, все последующие дни, в том числе в пятницу вечером, все было в порядке.

– Ваш долг состоит не в том, чтобы интерпретировать и отбирать факты в соответствии с вашим пониманием событий, а в том, чтобы сообщать следствию все сведения, которыми вы располагаете, – ледяным голосом парировал Костин. – В связи с вышеизложенным прошу еще раз каждого припомнить все, что случилось в предшествующие дни и чему вы тогда не придали значения, – необычные происшествия, странные посетители, особенно с фотоаппаратом или камерой, может быть, какие-то подозрительные люди на улице возле музея… Любая мелочь может иметь значение.

Майор оглядел притихших сотрудников:

– Если кто-нибудь что-то вспомнит, немедленно сообщите. А пока прошу предоставить мне данные о компании, у которой был приобретен сейф.

– Лариса Викторовна, покажите следователю документы, – коротко распорядился директор. Костин простился и вместе с бухгалтером вышел в коридор. За ними, чуть помедлив, вышел директор, на ходу давая какие-то указания Вере. Следом разом заговорили и потянулись к выходу остальные.

Глава 5

«…Я оскорбил божество, горе мне, где бы я ни был, меня повергнет бог Солнца. Нет мне возврата, а тебе нет спасения», – в занесенной для удара руке блеснуло лезвие кинжала, и Кутти в ужасе проснулась. Она лежала в своей постели под балдахином красно-лилового пурпура в своей опочивальне. В высокое окно било солнце, и Кутти поняла, что уже позднее утро. Сбросив узорное шерстяное покрывало с пушистой бахромой, она спрыгнула с инкрустированной золотом кровати из бука на высоких ножках в виде львиных лап и подошла к висевшему на стене овальному зеркалу, украшенному по бортику рельефом из четырех бегущих львов, разделенных завитками виноградных листьев. Блестящая поверхность, представляющая собой отполированную серебрянную пластину, отразила испуганное смуглое личико в ореоле длинных волнистых волос цвета каштана с огромными круглыми глазами, которые отец за непроницаемую черноту называл бусинками из небесного хафальки. Под глазами темнели круги – свидетельство страшного сна, который царевна изо всех сил старалась выбросить из головы. Ее сердце до сих пор бешено колотилось, а руки дрожали, когда она надевала на шею свои любимые черные бусы, выкованные Алаксанду из тех звездочек, что бог неба Уашав бросает на землю, если бывает в хорошем настроении. По словам кормилицы Кутти старой Лебину, небесный хафальки предохраняет от сглаза и порчи.

«Не надо было снимать их на ночь», – подумала Кутти, судорожно сжимая бусы в руке.

Постояв так некоторое время, она перевела дыхание и, немного успокоившись, ударила тоненьким молоточком в тапи – прикрепленный к стене небольшой медный диск, ответивший мелодичным звоном. Дверь тотчас отворилась и в комнату вошла невысокая девушка, неся изящный узкогорлый кувшин с водой и золотую коробочку с душистым порошком из плодов маганского баланитеса[1] для умывания.

– Доброе утро, госпожа моя, – приветствовала она царевну с глубоким поклоном.

– Хапати, – обратилась к маленькой служанке Кутти, после того как с ее помощью умылась и облачилась в длинную тунику ярко-голубого цвета из тончайшего виссана, перехваченную в талии вышитым поясом, – сейчас же разыщи Лебину и пришли ее ко мне.

– Слушаюсь, госпожа моя, – ответила та и побежала исполнять приказание.

Кутти подошла к маленькому темно-красному столику из киликийской сосны, уставленному миниатюрными золотыми флакончиками и разноцветными керамическими сосудами, наполненными розовым маслом, черно-зеленым сурьмяным порошком и ароматами из мирта и мирры. Присев на резной стульчик, она посмотрелась в висевшее над столом зеркало, рельеф на серебряной раме которого на этот раз изображал четырех уточек между стилизованными облаками. Следы ночного кошмара изгладились, и гордое личико царевны внешне казалось спокойным. Откинув назад волосы, Кутти закрепила их надо лбом золотым гребнем с цветами из лазурита. Затем она открыла стоящий перед ней кипарисовый ларчик с крышкой из тамариска, инкрустированной самшитом и мозаикой, и принялась перебирать украшения, прикладывая к груди то серебряную брошь с огромным изумрудом, то сердоликовые бусы из Мелуххи. Наконец, она остановила выбор на лировидных золотых сережках с подвесками из лазурита. Каждая подвеска представляла собой круглый, горизонтально расположенный цилиндр, на обоих концах которого были закреплены две огромные жемчужины – белая и желтая.

Эти необычные серьги достались ей от бабушки, царицы Каттах, которая получила их вместе с другими дарами от вождя загадочного племени ишкуза в благодарность за разрешение беспрепятственно пройти через территорию страны. По рассказам отца, который видел чужеземцев семилетним мальчиком, это были свирепые на вид всадники на высоких темных лошадях в странных меховых одеяниях с длинными прямыми волосами цвета спелого эммера, развевающимися на ветру, и с пронзительными голубыми глазами, казавшимися особенно яркими на загорелых лицах. Больше всего, по словам Табарны, его детское воображение поразили медные панцири на груди лошадей и украшенные золотом поводья. Золотом же были отделаны головные уборы и пояса пришельцев. Они вихрем пронеслись через все царство с востока на запад, никому не причинив вреда, и никто из хаттов так и не узнал, откуда родом это племя, куда оно направляется и зачем.

Кутти, вспоминая рассказ отца о таинственных чужеземцах, которые исчезли так же внезапно, как и появились, вдела одну серьгу и взялась за другую. Вдруг желтая жемчужина, прикрепленная к подвеске, выскользнула из ее руки и с глухим стуком упала на стол. Царевна замерла. В этот момент в комнату торопливо вошла пожилая женщина с морщинистым добрым лицом и седыми волосами, покрытыми тканым платом из небеленого льна. Кутти вскочила и, подбежав к кормилице, обняла ее. Лебину почувствовала, как вздрагивают тоненькие плечи девушки.

– Что ты, что ты, госпожа моя, – стала она успокаивать Кутти, гладя ее по волосам, – ты ведь уже взрослая, а плачешь, как маленькая…

– Я боюсь… – сквозь слезы проговорила царевна.

– Тебе нечего бояться, госпожа моя, твой отец и твои подданные защитят тебя от любых врагов.

– Но я видела во сне, как меня приносят в жертву… меня хотели заколоть кинжалом.

– Во сне? – повторила Лебину изменившимся голосом. – Тебе надо рассказать об этом отцу и немедленно пройти обряд очищения от зла. Иди к царю, а я позову «старую женщину».

Табарна с тревогой выслушал сбивчивый рассказ Кутти.

– Я помню, как однажды, когда была совсем маленькой, я подошла утром к постели мамы, и она вдруг сказала: «Во сне меня коснулась рука божества» – а вечером она умерла. Мне кажется, я тоже скоро умру.

– Ты не должна сравнивать, дочка, – с тяжелым вздохом ответил царь. – Твоя мать была очень больна. Я умолял всех хаттских богов вернуть ей здоровье, но они не захотели. Забудь свой ночной кошмар, «старая женщина» снимет с тебя зло.

Вскоре Кутти в черной до пят рубахе и черной обуви стояла посреди небольшого квадратного зала, освещенного семью медными светильниками, рядом с жертвенником из хафальки, а одетая в белое жрица водила над ее головой сделанным из тростника крылом хараса[2], произнося заклинания:

Глава 6

Женский голос в страхе спросил: «Она не умерла?» Лыков, в этот момент входящий с улицы в музейный коридор, замер на пороге. Сегодня в институте у него была всего одна лекция, и он приехал в музей уже в одиннадцать. Его поразило обилие машин на стоянке, среди которых был и полицейский «газик». Первое, что он увидел, была прижавшаяся к стене бледная Лариса Викторовна и Андрей, вместе с молоденьким лейтенантом выносивший из подсобки обвисшее на их руках тело Беллы.

– В зал заседаний, наверное, – хриплым голосом сказал Андрей.

– Что случилось? – спросил Сергей, чувствуя, как у него пересохло во рту. В это момент подбежала Вера с пузырьком нашатырного спирта в руках, от которой он и узнал о трагическом происшествии.

Пришедшая утром раньше всех Мирра Георгиевна обнаружила в расположенной рядом с ее кабинетом подсобке, где в крошечном чуланчике Клара Миктатовна хранила свои ведра и швабры, труп уборщицы. Как констатировал прибывший на место медэксперт, ее ударили по голове тупым орудием. Чуть позже приехавший Костин опросил всех присутствующих, а затем пригласил каждого взглянуть на место преступления на предмет выяснения – все ли вещи на месте и не появилось ли чего лишнего. Тело накрыли белой простыней, но все равно зрелище оказалось не для слабонервных – Белла, только успев войти, упала в обморок.

Потрясенный Сергей стоял неподвижно, пока вышедший из зала заседаний лейтенант не обратился к нему с той же просьбой. Лыков молча повиновался, после чего прошел в кабинет директора, где следователь разговаривал с экспертом. Самого Виктора Васильевича не было – по словам бледной, но не теряющей присутствия духа Веры, ему стало плохо с сердцем и майор отпустил его домой. Костин был мрачен и сосредоточен. Покосившись на вошедшего Лыкова, он кивком указал ему на стул, продолжая задавать вопросы медику.

– Почему вы уверены, что труп двигали?

– Это очевидно. Во-первых, удар был нанесен сзади – проникающая рана в области затылка с вдавленными углублениями в костях не оставляет в этом сомнений. В том положении, в котором был найден труп, такой удар не мог быть нанесен. Кроме того, и расположение трупных пятен свидетельствует, что сразу после наступления смерти тело перемещали.

– Удар был один или несколько?

– Один.

– В какое время, по вашему мнению, наступила смерть?

– Судя по степени мышечного окоченения, прошло не менее двенадцати часов.

– А не более?

– Пятнадцать-шестнадцать, если исходить из сгущения крови в ране. После вскрытия смогу сказать точнее.

– Хорошо. Когда будет готов отчет – немедленно ко мне.

– Есть, – по-военному ответил медэксперт и вышел.

– Теперь вы, Сергей Владимирович, – обернулся майор к Лыкову, – других сотрудников я уже опросил. Вы были в подсобке?

– Да, лейтенант попросил меня взглянуть, но, к сожалению, я ничего полезного сказать не могу. Последний раз я заглядывал туда, если мне память не изменяет, месяца два назад, просматривал архивные папки. По-моему, там все как было, та же пыль на стеллажах, никаких новых предметов я не заметил. Но, повторяю, здесь я плохой свидетель, никогда особенно не приглядывался, что где там лежит.

– Понятно. Когда вы в последний раз видели потерпевшую? По возможности, отвечайте с точностью до минут.

– Когда видел в последний раз… – несколько растерялся Сергей. – Позвольте, вчера, возле приемной директора. Во сколько же это было? После собрания мы с Андреем какое-то время курили на улице. Потом зашли в приемную к Вере за новой книгой. Клара Миктатовна как раз выходила нам навстречу.

– Секретарь директора показала, что вы с Шубиным заходили в приемную без двадцати пять. Кого еще вы видели в это время?

– Сын Виктора Васильевича ждал отца, который, как я понимаю, в это время беседовал с вами.

Майор кивнул, глядя на свои записи в блокноте.

– Когда мы с Андреем входили в приемную, в коридор из отдела этнографии, который ближе всего к кабинету директора, вышли Белла и Лариса Викторовна. Я видел, как они прошли в бухгалтерию.

– Что вы делали дальше?

– Сидел у себя, пытаясь справиться с головной болью, потом взял ключ в кабинете Мирры Георгиевны, которая была на своем рабочем месте, и пошел в зал древней истории, где, как вы помните, встретился с вами.

– Наша встреча состоялась полседмого, я посмотрел на часы. К этому времени уборщица могла быть уже убита. Значит, получается, вы больше часа провели у себя в кабинете в одиночестве, – задумчиво протянул Костин, пристально глядя на Лыкова. – К вам за это время никто не заглядывал?

– Нет.

– Очень жаль. Что-нибудь еще хотите мне сообщить?

– Да вроде бы пока больше нечего.

– В таком случае я вас не задерживаю, – следователь спрятал блокнот в карман. Лыков вышел из кабинета, чувствуя некоторое напряжение.

«Выходит, я попал под подозрение, – грустно усмехнулся он про себя. – Сначала застукали с сигнализацией, а теперь нет алиби. Интересно, кто еще у него на заметке?»

Он прошел в зал заседаний, где застал полулежащую в кресле у открытого окна Беллу. Она пришла в себя, но была бледна как бумага, впрочем, сидящие у стола Лариса Викторовна и Андрей выглядели не лучше. Узнав от них подробности утреннего происшествия, Сергей зашел к завфондом и поговорил с Верой. Затем, усевшись за стол в своем кабинете и закурив, что было категорически запрещено, попытался систематизировать полученную информацию.

«Мирра Георгиевна сказала, что, когда она вошла в здание музея, часы в холле показывали ровно девять. Кстати, надо проверить, правильно ли они ходят, – подумал Лыков, делая пометку на полях ежедневника. – Пойдем дальше».

По словам заведующей фондом, она взяла ключ от своего кабинета, который единственный из комнат сотрудников, не считая бухгалтерии, находится на ближайшей к холлу стороне коридора, и пробыла у себя около двадцати минут. Затем она вышла и, заметив, что дверь расположенной рядом с ее кабинетом подсобки чуть приоткрыта, решила, что пришла Клара Миктатовна. Она воспользовалась случаем и заглянула, чтобы проверить, забрала ли уборщица свою садовую лестницу, которую та недавно купила и держала в подсобке, загромождая и без того тесную комнатушку, приспособленную для хранения архивных документов, гипсовых копий, списанного инвентаря и прочих не слишком нужных вещей, которыми были заставлены полки узких металлических стеллажей, стоящих вдоль стен. Лестницы не было, но дверь в чуланчик уборщицы, находившийся в глубине подсобного помещения, была приоткрыта. Мирра Георгиевна окликнула ее, затем, не получив ответа, попыталась войти. Однако дверь в чулан, открывающаяся внутрь, не поддавалась, как будто что-то, находящееся за ней, мешало ей открыться. Тогда она, со всей силы надавив на дверь, просунула голову в образовавшуюся щель и заглянула в чулан. К своему ужасу прямо за дверью она обнаружила скорченное тело уборщицы.