Тайная дочь бога и тёмный страж

Глава 1. Та, которой не должно быть

В ту ночь, когда всё началось, я шла воровать у мёртвых.

Не из любви к золоту. Не из дурной смелости. И уж точно не потому, что мне вдруг захотелось приключений.

Я шла на старое Смоленское кладбище за серебристыми листьями лунной сены — редкого растения, которое могло сбить жар у тёти Миры.

Если бы кто-нибудь сказал мне неделю назад, что я, Иара Рут, двадцати шести лет, учительница маленькой школы в трущобах Васильевского острова, ночью полезу через ограду закрытого кладбища, я бы только устало покачала головой.

Но у отчаяния свои привычки.

Когда женщина, вырастившая тебя, уже третий день горит в лихорадке, правила перестают иметь значение. Когда лекарь разводит руками и говорит, что простые отвары больше не помогут, выбора тоже не остаётся. Либо серебряная настойка из Верхнего города, цена которой для меня была почти издевательством, либо лунная сена — если я настолько безумна, чтобы искать её там, где старые камни всё ещё помнят магию.

Серебряной настойки у меня не было.

Оставалось безумие.

Васильевский остров той ночью был сырым, тёмным и злым. Ветер тянулся с воды, лез под воротник, под юбку, под кожу. В канавах стояла чёрная вода. Откуда-то пахло углём, солью и ржавчиной.

Я жила здесь всю жизнь. В той части острова, о которой люди из Верхнего города обычно не вспоминали. Для них это был просто серый угол Петербурга. Для нас — дом.

Здесь жили грузчики, прачки, швеи, вдовы, лодочники, дети с вечно обветренными руками и женщины, слишком рано научившиеся не ждать от жизни слишком многого.

Здесь же была наша школа.

Холодная. Тесная. С печкой, которая всегда требовала больше дров, чем мы могли ей дать. С детьми, которые иногда засыпали над тетрадями не от скуки, а от голода и усталости. Я учила их читать, писать, считать и — насколько хватало сил — не стыдиться того, что им хочется знать больше.

Марта Зорина, моя самая упрямая ученица, приходила раньше всех, даже в лютый холод. А Инга Белецкая, строгая директриса, умела смотреть так, что утихал целый класс, но всё равно оставляла для школьной печки лишнее полено, если видела, что дети мёрзнут.

Это было самое близкое к чуду, что у меня было.

Не любовь. Не счастье. Не судьба.

В двадцать шесть лет у женщины вполне может не случиться ничего великого. Особенно если она живёт в трущобах Васильевского острова, преподаёт детям из бедных семей и каждый вечер считает, хватит ли денег на уголь, хлеб и лекарства.

Я давно перестала ждать чего-то для себя.

Но тётю Миру терять не собиралась.

Я остановилась у чугунной ограды кладбища и подняла глаза.

За решёткой темнели кресты, склепы, голые деревья и высокие белёсые статуи. Именно они тревожили меня сильнее всего. Это были не ангелы и не святые. Слишком красивые. Слишком холодные. Слишком высокомерные даже в камне.

Старые боги.

Те самые, о которых людям вроде меня полагалось знать только одно: когда-то они предали мир, а потом исчезли.

Люди всё равно шептались.

Шептались, что когда-то Петербург был другим. Светлым. Богатым. Сытным. Что вода была чище, зимы мягче, мосты красивее. Что было больше музыки, больше садов, больше воздуха для жизни. А потом боги ушли, и вместе с ними ушла почти вся магия.

Я никогда особенно не верила в красивые сказки о прошлом.

Слишком тяжёлой была настоящая жизнь.

И всё же, глядя на неподвижные фигуры за оградой, я чувствовала: здесь что-то не так. Не просто кладбище. Не просто закрытый участок. Здесь сам воздух был другим. Натянутым. Живым. Словно ждал.

Я крепче сжала корзинку. Другой рукой проверила нож, спрятанный в рукаве. Я взяла его не для защиты — хотя сейчас хотелось думать именно так, — а чтобы срезать лунную сену у самого корня и не повредить листья.

Тётя Мира бредила уже третью ночь. Иногда приходила в себя и пыталась что-то сказать. Иногда звала мою мать по имени, хотя обычно почти не говорила о ней. А иногда смотрела в пустой угол и шептала:

— Только не сейчас... только не сейчас...

От этого мне становилось холоднее, чем от ветра.

Я перелезла через ограду.

Юбка зацепилась за железо, я едва не порвала подол, тихо выругалась и спрыгнула на мокрую землю. Под подошвами мягко хлюпнула сырость.

Я замерла и прислушалась.

Тишина.

Но не обычная. Не городская. Не кладбищенская.

Здесь была другая тишина. Глубже. Как будто это место давно перестало принадлежать живым и терпело нас только по необходимости.

Я пошла между могилами быстро, но осторожно. Под ногами скользили плиты. Между ними лежал туман. Впереди белела старая часовня. А за ней, по слухам, начинался тот самый круглый участок, где между треснувших камней иногда проступали серебристые листья лунной сены.

Я шла и думала о школе. О Марте, которая наверняка и завтра пришла бы раньше всех и села бы на первую парту, будто арифметика — главное счастье её жизни. О том, как Инга Белецкая поджимает губы, когда я опаздываю, но всё равно оставляет мне немного дров для печки. О том, что дети в Нижнем городе до смешного упрямо держатся за знания, если им хоть кто-то покажет, что они имеют на них право.

Странно, о чём думаешь, когда идёшь воровать у мёртвых.

Не о смерти.

О жизни.

Часовню я обогнула быстро. И почти сразу увидела круг.

Четыре огромные статуи поднимались среди треснувших плит. Одна — женская, с каменными лозами, обвивающими руки. Вторая — в тяжёлом плаще. Третья — будто выточенная из воды. И четвёртая — мужская, с прекрасным лицом, которое даже в трещинах камня казалось слишком совершенным, чтобы быть человеческим.

От него хотелось отвернуться.

Но не получалось.

И там, у самой кромки круга, между плитами, росло то, за чем я пришла.

Тонкие серебристые листья светились в темноте, как слабый иней.

Я резко выдохнула.

Нашла.

Мне захотелось сесть прямо на землю и расплакаться от облегчения.