Тайная дочь для чемпиона

Глава 1

Каждый шаг по гладко уложенной кофейного цвета тротуарной плитке давался тяжело. Этому не было объяснения. Просто атмосфера вокруг особняка Фетисовых была слишком напряженной. Машины приезжали и уезжали. Суетились люди, охрана и другие работники поместья. Автоматически поддавшись этой суете, я сама казалась запыхавшейся. А было всего восемь утра.

Войдя через дверь для персонала, коим я и являлась здесь, меня тут же подхватила Ольга и потащила в крыло первого этажа, отведенного для горничных, поваров, охраны и всех, кто был ответственен за содержание огромной территории и не менее огромного особняка, возвышающегося в центре.

— Ты чего так долго? — прокричала она шепотом.

— Долго? — ответила я ей так же тихо, с трудом поспевая за ней. — Я приехала вовремя. Как обычно. А вот что тут происходит, я бы хотела знать. Да поскорее.

— Ты серьезно?

Она остановилась посреди коридора и развернула меня к себе за плечи.

— Ты не слышала, что ли?

— Да о чем, Оль? Я едва переступила порог, поздоровалась с охранником и все.

— Вчера была гонка в Остине. Забыла? — она смотрит на меня как на первую в мире обладательницу второй головы.

Каждый раз точно такая же реакция.

— Боже, я ненавижу гонки и не слежу за этой «Формулой-1», так что можешь рассказывать сразу, без вступлений.

Я ненавижу в принципе транспорт. Но гонки и скорость меня пугают так, что я начинаю задыхаться. Мой отец много лет назад чуть не погиб в страшной аварии и долго… очень долго был прикован к инвалидному креслу. У нас с мамой и братом не было денег оплачивать дорогие лечебницы и занятия с личными реабилитологами. Все что нам давало государство, мы использовали по полной. Но оно давало мало.

Слава богу, интернет уже существовал. Поэтому мы активно им пользовались. Если честно, смотря назад в те времена, когда каждый день был для папы и нас пыткой, я не знаю, каким образом мы смогли все преодолеть. И главное, каким образом он снова стал ходить. С костылями, потом с тростью, конечно, но это больше, чем мы могли себе представить.

Так что, если меня спросят, считаю ли я скорость и эти чертовы гонки самоубийством или вызовом смерти, я не раздумывая отвечу: да.

— До сих пор не верю, что ты не смотришь их. Ладно. В общем, там на трассе что-то случилось, — она перешла на еще менее слышный шепот, или же это я перестала слышать достаточно хорошо после ее слов «что-то случилось».

— Хозяйский сын… — прошептала я.

— Говорят, что все плохо. Очень плохо. Алевтина Викторовна прилетела сюда сразу же и раздает указания. Андрей Николаевич остался с Богданом.

Мне можно было бы гордиться тем, что я работаю на хозяев, чей сын — мировая знаменитость автоспорта. Он не первым из российских пилотов уверенно вошел в «Формулу-1». Он еще и уверенно получал очки от одной гонки к другой.

Может быть, я и не смотрю новости спорта, но я их слышу. Ведь в этом доме отовсюду говорят о знаменитом и подающем надежды Фетисове Богдане. Говорили даже, что он может стать чемпионом в этом сезоне. Оставалось всего пять этапов до окончания. Он прошел двадцать. И вот к чему это привело.

— Боже, — сорвалось с моих губ.

— Да. Я смотрела отрывки из новостей. Это все британец. Во всяком случае так говорят.

Из-за угла коридора показалась высокая фигура нашей хозяйки, и мы резко отпрянули друг от друга.

На лице Алевтины Викторовны не было никаких эмоций, кроме собранности… и печали, что пряталась за этим фасадом.

— Милана, ты наконец приехала. Собери свои вещи. С этого дня ты работаешь в доме моего сына вместе с Ольгой. С прежней оплатой, но скорректированным графиком смен, о котором вы узнаете позже. У сына горничных не было, так как он большую часть времени проводил в поездках, а когда возвращался, уборкой занимался клининг.

— А…

— Прошу, без вопросов. Это были тяжелые сутки. В особняке Богдана начнется ремонт, как только дизайнер нарисует… в общем, следите за порядком. К приезду Богдана все должно быть в идеальном состоянии.

— А когда он… приедет? — вопрос сорвался с губ и прозвучал так глупо. Но было поздно бить себя за это.

Всегда собранная и деловая женщина сейчас смотрела на меня разбитым взглядом, так что у меня потянулись к ней руки, чтобы обнять. Но я сдержала этот неуместный порыв.

— Я не имею ни малейшего понятия. Вас отвезет водитель. Экономка Богдана покажет вам все. Я приеду после обеда.

Когда она развернулась и быстрыми, но словно пьяными шагами стала удаляться, я не сдержалась.

— Мне очень жаль, что с вашим сыном такое произошло.

Хозяйка замерла, и ее плечи опустились буквально на секунду. Затем она развернулась к нам вполоборота и посмотрела прямо на меня.

— Спасибо. Но пусть это будут первые и последние слова о нем, что ты скажешь таким тоном и употребишь этот набор. Богдан слишком упрям и целеустремлен, чтобы принять жалость. Он скорее примет вызов.

— Простите, — тут же осеклась я и опустила голову.

Когда ее шаги стали тише и вовсе исчезли, мы с Олей выдохнули.

Глава 2

Ремонт в доме Фетисова-младшего был масштабным. Перестройка потребовалась во всем левом крыле. За месяц убрали пороги между комнатами (на всем первом этаже) и сделали широкие проемы), всем необходимым снабдили спальню, ванную и небольшую гостиную. Также оборудовали тренажерный зал и массажную комнату.

Алевтина Викторовна контролировала каждый этап и согласовывала любые изменения лично. Насколько я знала, Богдана уже привезли в Россию. Поэтому женщина теперь появлялась чаще.

Закончив с уборкой на третьем этаже, который теперь будет использоваться куда реже, если вообще будет, я спустилась на первый и услышала, как хлопнула дубовая входная дверь.

— Эй, почему меня никто не встречает? — послышался высокий женский голос. И так как на горизонте не было ни единой души, ведь мы только и делали, что мыли и терли что-то целыми днями, избавляя дом от любой строительной пыли, я преодолела небольшой холл и вышла навстречу гостье.

Ей оказалась высокая брюнетка. Я бы сказала, что в ней было два метра роста, особенно на тех убийственных каблуках, которыми она постукивала, направляясь ко мне, словно локомотив.

Она была одета в нюдовый костюм с теми самыми модными широкими брюками и уже снимала короткое пальто, которое тут же полетело мне в лицо.

— Чего застыла?

Каблуки поцокали дальше, оставляя следы осенней грязи, образовавшейся после проливного октябрьского дождя. Половину прошлого вечера я выглядывала в окно и надеялась, что дождь прекратится. Но с утра по величине луж я поняла, что закончился он лишь на рассвете.

— Вы оставляете следы, — сказала я растерянно.

— Что? — девушка развернулась и посмотрела на грязь от своей обуви. — Так вытри немедленно, — фыркнула она и пошла дальше к лестнице, по которой я только что спустилась.

— Стойте, — я последовала за ней. — Куда вы? Кто вы такая?

— Милана? — меня позвала экономка Богдана Андреевича — Зоя Лукьяновна.

Она была милой и приятной женщиной шестидесяти лет, окутывающей атмосферой тепла и уюта, словно ты оказываешься в доме бабушки и наслаждаешься ее присутствием.

— Камилла, добрый день, — посмотрела она на девушку, которая пыталась стереть меня с лица земли своим презрением.

— Научите свой персонал узнавать важных людей, вхожих в этот дом, — ответила она, не потрудившись поздороваться, и стала подниматься по лестнице.

Я подошла к женщине ближе и, чуть склонившись к уху, прошептала:

— Кто это?

— Беда, — ответила она со смешком. — Давай повесим пальто и выпьем чаю.

— А она?

— О ней не беспокойся. Небось за вещами приехала. Что ей теперь еще делать, коль Богдан невыездной будет. Вечеринки и показы никто не отменял.

— Стойте, так она… с ним? — моему удивлению не было предела.

«Ну почему мужчины ведутся на подобных женщин, отрицая все хорошее в тех, кто способен дать гораздо больше, чем длинные ноги и шикарные волосы?»

Зоя Лукьяновна махнула рукой и пошла дальше. Я хоть и сделала то же самое, но все равно оборачивалась периодически, словно эта Камилла могла внезапно появиться позади и ударить.

Работая в доме Фетисовых, я, конечно, встречала их сына, но никогда не видела его девушку. Это Ольга знала все и отслеживала, я — нет. Меня популярность, мягко говоря, пугала… с некоторых пор.

После ужасного инцидента два года назад с бывшим женихом и моим позорным увольнением из школы я старалась быть тихой. Не то чтобы я была звездой до этого. Но те, кто связан с образовательной системой, точно узнали бы меня, замелькай я вдруг на экране.

— Ну что, как прошла встреча с мадам Фетисовой? — Оля усмехнулась, опускаясь на стул за накрытый для нас стол молодым, не очень разговорчивым поваром Каем.

— Стойте, так она его жена? — мое недоумение вышло на новый уровень.

— В мечтах, — ответили Зоя и Ольга в голос.

— Она, конечно, представляется невестой Богдана, но никто кольца все еще не видел. Даже помолвочного.

— Потому что его нет, — отрезала Зоя Лукьяновна.

Этот факт заставил меня рассмеяться, несмотря на собственный опыт и отмененную свадьбу. Но при воспоминании о прошлом по телу пробежала внезапная дрожь, и я содрогнулась.

— Ты чего? Холодно?

— Немного, — солгала я, и Кай тут же подошел к окну, чтобы его прикрыть. — Так вы думаете, что она собирается уйти и больше не претендовать на кольцо, о котором мечтала?

— Статус ей нужен, а не проблемы «колясочника», — экономка посмотрела на нас строго, словно мать, отчитывающая за что-то ребенка. — Мой мальчик как сел в это кресло, так и встанет с него, вот увидите, — с холодной убежденностью пресекла любые дальнейшие разговоры и присоединилась к нам за столом.

Не успели мы закончить трапезу, упомянутая вначале разговора девушка без кольца вошла к нам и с отвращением втянула воздух.

— Боже, почему тут так воняет?

Мы посмотрели на нее, но отвечать никто не торопился.

Глава 3

Я бежала так быстро, что, когда наконец остановилась, обнаружила себя стоящей на кухне.

Моё сердце билось как у пойманной в клетку птицы и вот-вот разорвалось бы, пробеги я еще немного.

— Ты в порядке? — раздался голос Кая, и я кивнула, сделав глубокий вдох. — Что случилось? Выглядишь будто убегала от стаи собак.

— Кое-что похуже. Встретилась с хозяином этого дома.

— О, Богдан вернулся? — его брови взмыли вверх.

— Ты тоже не ожидал, что это произойдёт сегодня, не так ли?

— Мы ждали его на следующей неделе. По крайней мере, так говорила его мать.

— Ну, он дома, злой и сказал мне убираться вон. Планирую так и поступить.

Он с пониманием поджал губы и посмотрел за мою спину.

— Здравствуйте, Алевтина Викторовна.

— Здравствуй, Кай. Ты не мог бы оставить нас с Миланой наедине?

Я тут же обернулась на её голос и с некоторым испугом ждала, что же это будет. Увольнение? Возвращение к ней в дом? Признаюсь, этого я бы и хотела.

Она слышала всё произошедшее минутой ранее, так как, когда я выбегала из спальни её сына, и она и её муж были там.

— Давай сядем?

Она с милой улыбкой и очень даже располагающей указала на стол, где есть персонал. Я кивнула и последовала в ту сторону.

Мы сели напротив друг друга. Я молчала, она, скорее всего, подбирала слова.

— Во-первых, я прошу прощения за поведение моего сына, — я кивнула, давая понять, что извинения приняты. Вряд ли я получу их от хама. — Я не оправдываю его грубость, но прошу понимания.

— Простите?

— Сейчас... Богдан очень уязвим.

Как только она сказала мне это, я тут же прикрыла глаза и отвернулась к окну.

Когда мой папа оказался в таком же положении, он был взрослым мужчиной, у которого были жена и двое детей. И хоть он был кормильцем для нас, это не то же самое, я полагаю, что лишиться возможности ходить для более молодого парня с кучей амбиций. И всё же... это для любого стресс, страх и боль.

Мой отец впадал в уныние. Когда нам озвучивали цифры за лечение, мы ужасались и теряли надежды. Это страшно — хотеть ходить, знать, что возможность есть, но нет средств.

Порой он психовал. Но он всегда сдерживался.

— Извините меня, ради бога, но я не смогу работать в этом доме, если меня каждый раз будут окрикивать и прогонять за попытку убрать комнату или помыть пол.

— Это как раз второе, что я хотела сказать. Я предупрежу всех, кто работает в этом доме, и ты первая, что даже если он будет убедителен в своей просьбе уйти — не делайте этого. Ни в коем случае.

— И терпеть это?

Моё удивление достигло потолка.

Она не могла говорить серьёзно, потому что есть предел человечности и хамства.

— Я поговорю с Богданом, Милана. Этот этап пройдёт, меня предупредил врач о его злости. Прошу.

Конечно, он сейчас привыкает к новым обстоятельствам. Его раздражает малейшее сочувствие и внутри бунт. Но я-то не виновата. И всё же, мне здесь хорошо платят. Алевтина Викторовна была ко мне снисходительна на этапе обучения, и я могу хотя бы попытаться отплатить ей тем же.

— Чисто ради любопытства, а у вас всё еще можно остаться работать? А сюда новую горничную вместо меня нанять?

Она улыбнулась, и это был её ответ.

— Только поговорите с сыном.

— Обязательно. Но все претензии, пожалуйста, озвучивайте.

— Поверьте, я так и сделаю.

— Спасибо.

Она вышла, а Кай вернулся на кухню.

— Кофе? Чай? Лимонад?

— Холодно для лимонада. Давай чай с лимоном.

— Как скажешь. Вопрос решили?

— Да. Она попросила не увольняться, даже если хозяин будет настоятельно об этом просить.

Кай усмехнулся, а я вот не нашла в этом ничего смешного.

— Он нормальный мужик.

— А сколько ему, кстати?

— Тридцать шесть.

— Ого, и правда мужик. В нормальности я сомневаюсь, — прошептала последнее, сложа ладони трубочкой.

— Я серьёзно. А как работодатель еще лучше. Он платил мне даже пока отсутствовал месяцами.

— О, ну это класс. А вот характер…

— Думаю, это сейчас он такой. Сама подумай.

— Да знаю я, что это такое. Но ты бы слышал, как он орал. Я туда больше ни ногой. Ольгу отправлять буду.

Кай усмехнулся.

— Что?

— Да так.

— Что? Говори уже.

Он взял обе наши чашки и поставил на стол: одну передо мной, вторую для себя и сел на то же место, где недавно сидела Алевтина Викторовна.

3.1

Все в этом тоне было пропитано отвратительной желчью, которая фонтанировала из него каждый раз, когда он открывал рот.

Первая реакция на подобный тон? Попытка договориться, разумеется.

Господи, я работала учителем. Сколько упрямых детей я видела за свой короткий стаж работы? Очень много. Хватило в общем. Когда ребенок упрямится, я не могу идти лоб в лоб и упрямиться в ответ. Я ищу обходной путь, чтобы он шел на контакт.

— Я просто… — пытаюсь ответить, но куда там.

Мистер «я-ненавижу-весь-мир» настроен решительно и просто перебивает, словно мой лепет ему не интересен и вовсе, как и тот факт, что я умею говорить.

— Я тебя уволил. Почему ты еще здесь?

— Прошу про…

— Что бы ни говорила моя мать, здесь хозяин я, — продолжает он меня отчитывать. — И я решаю, кто будет работать в моем доме и мыть полы в моей комнате. Если я сказал, что тебя здесь быть не должно, значит, я именно это и имел в виду.

— Так это монолог или диалог? Я могу что-то сказать в ответ или перебьете снова?

Он скидывает с плеч полотенце, обнажая жилистый торс, покрытый потом, и проезжает мимо меня.

«Это что, его ответ? Ладно».

Я разворачиваюсь, вытаскиваю тряпку из стойки для уборки, которую тащила за собой, и полироль для мебели и других поверхностей.

Он все еще отвернут и остановился у комода, из которого достает какие-то вещи. Я же прохожу мимо и, брызнув на подоконник, начинаю его протирать.

— Ты… ты что делаешь, рыжая?

В ответ на его «рыжая» я разворачиваюсь, открыв рот.

«Как он смеет?»

Фетисов выглядит так, словно сам от себя не ожидал подобного. Но не предпринимает попыток извиниться или что-то в этом роде. Но нашу битву взглядов прерывает смешок, донесшийся от двери.

Мы оба смотрим туда и видим его тренера, реабилитолога. Или кто он там такой.

Коля опускает кулак, будто прокашлялся, и подходит к коляске Богдана.

— Я смотрю, ты и впрямь в настроении. Поехали, я помогу. Милана, простите его. Он встал не с той ноги.

Услышав мое имя, Богдан поворачивает ко мне голову, а может, из-за того, что я почти рассмеялась с шутки. Убирает руки реабилитолога с ручек и едет в ванную с шипящим «Я сам».

Когда дверь захлопывается за ним, я вздрагиваю.

Видит бог, я не такая храбрая, как выглядела сейчас. С такими людьми контактировать очень сложно. Хотя причину их такой власти я даже не понимаю. Они всего лишь имеют много денег.

— Послушайте…

— На «ты» со мной, пожалуйста. Уверена, мы одного возраста или около того.

— Не вопрос, — кивает мужчина. — Он вспыльчив. Люди, прикованные к коляске, грубы, потому что видят то, чего нет.

— Надо же, — усмехаюсь. — И что, например? — складываю руки на груди.

— Они видят жалость к себе. С характером, подобным его, жалость = преступлению.

— Ну, я знаю человека, который был на его месте, и он никогда не проявлял агрессию и хамство. Ни к близким, ни к незнакомым людям. А гордости в нем, как и храбрости, побольше будет.

— Милана, я понимаю. Просто постарайся не обращать внимания.

— Он рычит мне прямо в ухо, это действует на нервы.

— Тем более не обращай внимания. Он должен понять, что ты тот еще оловянный солдатик.

— Да? — качаю головой. — Вот только я работаю здесь. И работаю горничной, а не нянькой.

Взяв тряпку и полироль, бросаю их в тележку и ухожу.

Остаток дня я не сталкивалась с ним ни разу. Лишь слышала ворчание, когда убирала неподалеку, но совету Николая все же прислушалась и просто не обращала внимания.

Следующий день я провела, убираясь в своей съемной студии. Со всеми этими переменами в доме Фетисовых я словно упала в чашу со стрессом и только что из нее выбралась.

Пока я убирала квартиру, за окном лил дождь. И, как всегда, глядя на лужи за окном, я представила, как грязно будет завтра, да еще и холодно.

Сев за стол с чашкой чая, позвонила маме. Узнала, как у них с отцом дела. Что Егор получил хорошую работу, и на душе стало теплее. Брат у нас отличником был и в школе, и в институте. Поступил на бюджет и закончил его этим летом, получив красный диплом.

Три месяца он был стажером в IT-компании. Теперь он официально зачислен в штат.

— Здорово, мам. Думаю, никто из нас не сомневался в его умениях.

Стало немного стыдно.

Конечно, я не своими руками сделала то, что не сотрешь. И все же… я лишилась возможности гордиться собой и слышать, как горды за меня родители. Но они всей истории, слава богу, не знают. Я бы никогда не смогла посмотреть родным в глаза или заговорить.

— Согласна. Как у тебя дела?

Мама работала горничной много лет. Сейчас у нее больные ноги, и она сидит дома. Она меня и пристроила к Фетисовым по знакомству.

Глава 4

Богдан

На моих висках выступил пот, пока я переключал скорость, и мой болид снова вырвался вперед. Глаза ловили происходящее рядом. А «шпилька» уже показалась в пределах ста метров.

Напряжение в мышцах рук покалывало аж до самых кончиков пальцев.

Зажав кнопку, я попытался войти в крутой поворот, но внезапно потерял управление и сцепку с трассой. Затем мир стал вращаться, пока не провалился в черную, беспроглядную мглу.

Глаза распахнулись, и воздух, сжатый в тугой комок, вырвался кашлем из моего горла. Тело дрожало и было мокрым, а глаза жгло.

— Черт… — прокряхтел я, облокачиваясь на локоть и подтягивая тело вверх по этой долбанной кровати для инвалидов. Для таких как я.

Чертовы привычки. Чертовы ноги. Чертова жизнь.

В такие моменты, как сраные сны, я просыпаюсь в поту, на адреналине и ощущаю боль во всем теле. Всего на секунду… одну единственную секунду я прежний человек. А потом я пытаюсь пошевелиться, и жизнь мощным броском о землю возвращает меня в реальность. Возвращается и память.

Я всегда собранный, не склонный к импульсивности и чрезмерной агрессии человек, теперь совсем другой. Злости во мне столько, что я не знаю, куда ее деть.

Я ем и злюсь, сплю и снова злость. Даже когда вижу других людей, кто часто действовал умиротворяюще, — сразу злость. И дело не только в том, что я не хочу видеть в их глазах жалость, сожаление. Я должен был стать чемпионом. Я почти им стал. Но вместо кубка я получил перелом проклятого позвоночника и коляску.

За дверью послышался шорох. Затем стук в соседней комнате. Но я не шелохнулся. И даже когда вошла мама, я даже не посмотрел в ее сторону. Только стук каблуков давал понять, из какого угла в какой она ходит.

— Доброе утро, сынок.

— У меня ощущение, что в моем доме завелись тараканы.

— Ты не можешь называть людей такими словами. Они заботятся о чистоте в твоем доме.

— Да. Этим как раз должна заниматься клининговая компания. Господи, ты даже садовника наняла.

— Не нанимала, — отмахивается она, отодвигая шторы на втором окне и впуская слишком яркий солнечный свет в мою комнату. — Это сын Павла.

— Сын твоего садовника? Господи, у них там династия садовников? — я закрываю лицо ладонями и стону.

— Прекрати. И не смей так с ними себя вести. Будь благодарен.

— Цифры в чеке — моя благодарность.

— Богдан, — она понижает голос. — Бедная девочка уже боится тебя.

— Рыжая? — тут же приподнимаю с подушки голову.

Она сужает глаза и делает то самое выражение лица с губами в одну линию и напряжением во всем теле.

— Ладно, — тяну я, садясь с перекатом на локоть. Крепко держась за поручни.

— Николай уже допивает кофе и скоро будет здесь, — мама мнется, и я смотрю на нее с подозрением. — Помочь с…

— Нет, — резко отвечаю ей, и она, натянув на лицо улыбку, подходит, чтобы оставить поцелуй на макушке.

— Я люблю тебя, сынок.

Дождавшись, пока закроется дверь, я сжимаю стальную конструкцию как можно сильнее.

Вот об этом я говорил. Мне не нужна помощь. Мне нужно, чтобы меня оставили в покое. Это разве много?

Коля входит навеселе с пончиком в зубах.

— Привет.

Мы с ним не были близкими друзьями. Но знали друг друга. Тусовка в целом тоже одна. Тем более Камилла любила быть в центре внимания, где и когда угодно, поэтому мы с ним часто пересекались, когда я не был за границей.

— Ты хоть что-то оставляешь в холодильнике? — недовольно ворчу на него, но ему плевать, судя по ответной на мои слова улыбке.

— Тебе все равно нельзя это есть. Готов?

— Да.

Он помогает мне сесть в коляску, так как я пока еще не в состоянии вытворять подобные финты. Но колеса я кручу в сторону комнаты для занятий сам.

Занятия идут дерьмово.

Мышцы ноют. Тело словно деревянное.

— Не психуй.

Не желая нагрубить другу, стараюсь сдержаться и промолчать. Но когда снова ничего не выходит, я крепко ругаюсь и падаю на спину.

— Все это чушь. Все это, — толкаю железяки и остаюсь лежать на матах, смотря в потолок. — Это все не имеет смысла.

— Если ты так говоришь, тогда какого черта я встаю так рано и прихожу сюда? У меня три пациента с тобой. Что я здесь делаю, Богдан?

Он впервые говорит со мной в таком тоне. И я понимаю, что достал его своим поведением. Если честно, злость и меня утомляет. А ведь я на начальном этапе. В самом начале пути, и я не имею понятия, какой длины этот путь.

— Ладно, чувак. Извини.

— На сегодня все. Сейчас разомнем мышцы и в душ.

— Хорошо.

Он не заставляет укладываться на кушетку для массажа, а наоборот, сам садится ко мне на маты и принимается за разогрев мышц, которые никуда не годятся.

4.1

Может, мне и показалось, что она закончила, то все верно… показалось. Рыжая наполняет легкие воздухом и продолжает:

— Сломано не все тело. Руки-то целы? Голова цела. Тело двигается. Есть возможность встать и снова пойти летящей походкой. Так почему я должна вас жалеть?

От подобной речи я начинаю закипать.

— Какого… — вот только все, что мне удается вставить, это лишь одно слово. Она снова говорит, и ее голос, кажется, повышается на полтона каждую секунду.

— Да, это не то же самое. Но вы вообще в курсе, как поднимаются другие люди? Они тоже не просят жалости. Не прощают ее. Так их и не жалко. На них смотришь с восхищением и даришь поддержку. Смотришь не с жалостью, а с обидой, что это с ним произошло. Но это ведь не значит, что все кончено. А вы тут со своей жалостью. «Ой, не смотрите на меня», — кривит она и лицо, и голос, делая его писклявым. — Я убираться сюда хожу, а не сестру милосердия играю. Так что прекратите уже меня прогонять или… или кричать.

Ее зрачки начинают бегать по не очень большому пространству ванной. Видимо, она уже поняла, что говорила, как и с кем.

Моя злость улетучивается за секунду, оставляя на лице только кривую и наглую ухмылку. Назовем ее «победоносной».

— Рад, что ты все поняла после своей никчемной речи. Забирай свою тряпку и проваливай из моего дома.

Откатившись назад, я указываю рукой на проход.

Она смотрит на меня не очень решительно. И я уже думаю, что сейчас начнется парад слез, женских штучек по типу: «Я не хотела», «Простите». Но веснушке удается и тут меня удивить. Она бросает тряпку на мой стул в душевой. Выходит из нее. Затем, пройдя мимо меня, исчезает за дверью комнаты.

— Какого хрена это было? — бормочу я и, подъехав к порогу своей комнаты, захлопываю с силой дверь.

От этого хлопка у меня что-то словно взрывается в голове и остается там болевой пульсацией.

— Черт, — хватаюсь за ободки коляски и закрываюсь в ванной комнате. Не на замок, конечно. Мама позаботилась о том, чтобы у меня не было никакого уединения под благим намерением «безопасности ради».

Душ не приносит облегчения. Тело очень слабое, а после тренировок и массажа особенно. Поэтому, позвав Николая, без слов позволяю ему помочь мне лечь на постель и быстро засыпаю. В этот раз без сновидений. Из-за тех кошмаров я стараюсь спать меньше. Но проживать потерю единственного, что было в моей жизни ценного и того, что вдохновляло, двигало вперед, — пытка.

Воспоминания о первом заезде. О первой победе и мысли, которая стала стимулом для заезда длиною в годы жизни, отданные этому спорту, кружат в голове постоянно. Они как лишенное смысла доказательство, что именно я потерял в том заезде.

Буду ли я способен снова оказаться на трассе? Буду ли готов повторить гонку в Ф-1. Потому что я не хочу быть чемпионом наполовину. Спортсменом, который так и остался в шаге от кубка.

Из мыслей и поверхностного сна меня выдергивает шорох в комнате.

Шторы задвинуты, и потому в комнате достаточно темно.

— Ма? — хриплым ото сна голосом зову ее, приподнимая голову и рассматривая силуэт в углу комнаты.

— Можешь называть меня как угодно, — сексуальным и одновременно отвратным голосом шепчет Камилла.

— Господи, какого черта ты здесь делаешь?

Она резко бьет по стене ладонью, и загораются все лампы разом, отчего в глазах вспыхивает боль.

— Твою мать, Камс, — закрываю лицо ладонью.

— О, так ты меня все-таки узнал?

— Боже, — накинув на голову одеяло, удерживаю его что есть силы, услышав, что она перемещается по комнате. Зная Камиллу, уверен, она тут же сдернет одеяло с моего тела, чего я не хочу. – Ты забыла какие-то вещи и пришла за ними?

— Я пришла за тобой, дурачок.

— Я не твоя сумочка или туфли. Если это все…

— Заткнись и прекрати вести себя как обиженный мальчишка.

На это заявление у меня нет никакого заявления, кроме смеха.

— Ты смеешься надо мной?

Убрав одеяло с лица, я смотрю на то, как она с интересом разглядывает мою новую кровать и комнату. Уверен, мысль, чтобы заняться сексом на этом чудовище железном, у нее даже не появлялась. По взгляду ясно все без слов.

— Удивительно, но да. Раньше ты меня рассмешить не могла.

— Перестань, — отмахивается она и подходит ближе. Ближе, но недостаточно, чтобы хотя бы прикоснуться ко мне, словно я заразный. — Я узнала, что ты дома и приехала тебя навестить.

Она выставляет напоказ свою фигуру, подтянутую грудь и шелковистые волосы. Обдает шлейфом подаренных мной духов, но стоит от меня в километре, давая еще больше пояснений своего нахождения в моей комнате и моем доме.

— Учитывая тот факт, что ты пулей улетела из Остина, когда я еще даже не вышел из-под наркоза. Забрала вещи из дома. И вот, я уже неделю как дома. А ты решила меня навестить? Что это за слово такое в твоем лексиконе?

— Богдан, я была напугана. Это я стояла среди зрителей и смотрела на твою искореженную машину. Ты не можешь судить меня так строго. Да, я забрала вещи, но находиться здесь без тебя было просто невыносимо. Я была напугана.

Глава 5

Милана

Меня редко будят ночные звонки. Во всяком случае, после пережитого ужаса с бывшим и стыда, когда мой номер телефона стал доступен многим старшеклассникам, которые обрывали его днем и ночью, пока я не сменила номер, не было такого давно.

Подскочив на кровати, схватила смартфон в руки и выдохнула, увидев номер Оли. Но после облегчения подкрался страх. Почему она звонит в три ночи?

— Да? — ответила ей, прижав телефон к уху.

— Милан, привет.

Ее голос был болезненным.

— Привет. Ты заболела?

— Черт знает. Но я в нескольких минутах от того, чтобы увидеть свой желудок.

— Ох, нет.

— Ага. Меня с восьми часов рвет. Наверное, ротавирус. Думала, может, жирный ужин тому виной, но во мне не осталось ни ужина, ни выпитой воды.

— Мне жаль.

— В общем, я хотела попросить…

— Можешь не делать этого. Я выйду за тебя и завтра, и сколько нужно.

— Точно?

— Разумеется. Поправляйся и на всякий случай обратись в больницу. Обезвоживание, знаешь ли, вещь опасная.

— С утра позвоню дежурному врачу. Ох, кажется, меня… — дальше послышался ее бег и не самые приятные звуки, прежде чем я отключила вызов.

— Боже, — упала на постель, но затем поднялась и прошла на кухню. Выпила стакан воды и услышала стук по металлическому подоконнику. — Может, хватит уже дождя? — проворчала, смотря на окна, по стеклам которых стекали толстые струи воды, и пошла обратно в кровать.

Утром забег по лужам был тем еще приключением. Но, с успехом преодолев его, я у ворот столкнулась с Николаем, который приехал на работу.

— Привет. Не рановато?

— Доброе утро. У меня есть дела, поэтому сегодня пораньше освободиться нужно. Садись, до двери как минимум триста метров.

— Сомневаюсь. Не больше пятидесяти, пожалуй, так что пройдусь, но спасибо за предложение.

Он пожал плечами и с широкой улыбкой поехал дальше, а я последовала за ним.

Коля дождался меня у входа и придержал дверь.

— Если хочешь, я буду тебя по утрам подвозить. Мне не сложно. Встаю рано, так что…

— Не стоит, спасибо. Утренние маршрутки и автобусы меня не страшат.

— Второй отказ за одно утро, чем я заслужил гнев богов.

Его слова вызвали во мне смех. И хоть мужчина был красивым, интересным, даже милым, я не была готова к отношениям или, чему-то такому с кем-либо.

— Не принимай на свой счет.

— О, стало легче. Спасибо.

Разошлись мы у коридора. У него была своя комната. У нас своя. Переодевшись в форму, я вышла из комнаты и направилась на кухню.

Кай уже готовился спасти человечество и заканчивал варку огромного чайника кофе.

— Ты?

— И тебе доброе утро.

— А Ольга?

— Надеюсь, ты не против моей компании?

— Нисколько. Давай за стол.

— Спасибо. Оля приболела. Так что я полагаю, эта неделя полностью за мной.

— Она в порядке?

— Надеюсь. Мы с ней не созванивались с утра. Но ночью она не была в порядке точно.

— Ясно.

Он поставил две чашки на стол и сел напротив.

— Это лучший кофе, который я пила в своей жизни. И это не лесть.

— Весь секрет в зернах.

— Я полагаю, мне не суждено узнать фирму кофе и все такое?

— Ни за что.

— Я должна была попробовать.

Сделав еще один глоток кофе, поняла, что парень не пошевелился ни разу.

— Что? — вскинула брови кверху, обнаружив на себе его изучающий взгляд.

— Как с Богданом дела?

— У кого? У меня? — я ткнула пальцем в свою грудь.

— Ага.

— У меня с ним нет никаких дел. Даже зарплату перечисляет Алевтина Викторовна.

— Ты поняла, о чем я.

— Пфф, — выдохнула и облокотилась на спинку стула. – Если честно, я решила не обращать на него внимание. Но знаешь, когда он начинает говорить со мной, я просто срываюсь. И самое забавное, я учитель начальных классов. Я само спокойствие. У меня были такие бунтари, что другие учителя были готовы купить новые нервные клетки. И вот я задаюсь вопросом, почему этот человек меня так сильно… эм… задевает?

Кай смотрит не моргая, а потом, не сказав ни слова, просто улыбается.

— Ты вроде как хотел поговорить? Задал вопрос и все такое.

— Ты сама поняла, что нужно делать.

— Да? Я хотела уволиться. Два раза. И оба раза меня уговорили остаться.

5.1

Из моей груди вырвался испуганный вскрик, прежде чем я сорвалась с места на помощь Богдану.

Его перекошенное от страданий лицо тут же сменилось на новую эмоцию. Эмоцию, которая была мне очень знакома.

— Ты… ты… п-проваливай отсюда, — прошипел упрямый мул, кряхтя и посмотрел на меня со всей что в нем только имелась злостью.

— Так я взяла и послушала, — отвечаю, сев рядом с ним, оценивая масштаб беды, в которую он сам себя загнал. – Сейчас…

— …ты пойдешь отсюда, — перебивает он меня, не дав договорить. – Мне не нужна твоя помощь.

— Да чтоб тебя, — встаю и смотрю на него, кипя, искрясь и просто фонтанируя от злости. – Что я вообще здесь делаю? Пусть ваша мать с этим разбирается, — срываюсь и выхожу из комнаты.

Тогда-то я услышала его страдальческое: — Рыжая.

Замерев на пороге его комнаты, пытаюсь отдышаться, словно за мной гналось стадо бизонов.

Я пытаюсь быть сдержанной. Пытаюсь быть человечной. Но это невозможно, когда он посылает меня, валяясь без сил на полу ванной.

— Рыжая?

— Рыжая? — возвращаюсь обратно и смотрю на Фетисова, который отчаянно прикрывает свое мужское достоинство.

Схватив полотенце, бросаю ему, но упрямо не спрашиваю, зачем остановил и чего хочет.

Богдан прикрывает бедра и опирается на локти, чтобы смотреть на меня.

— Не вздумай, — говорит запыхавшимся голосом.

— Помогать вам? Теперь и не подумаю, даже если на животе станцуете танец осьминога.

Он морщится, словно у него аллергия на шутки.

— Не говори никому.

— Вот еще. Вы упали. И вам явно больно. О, и еще вам, мистер «я сам», нужно подняться обратно.

— Я сам.

— Ну да. Сейчас позвоню Николаю…

— Я сказал, не нужно.

— И что вы предлагаете? Домыть пол и пойти по своим делам?

Он стискивает зубы. Отворачивается.

— Помоги.

— Простите?

Мой шок был в шоке от того, что его шокировал этот нахал. Как вам такой каламбур?

— Помоги, — произносит громче.

— Уверена, я просто не расслышала фальшивенькое «пожалуйста».

Подхожу к нему и, если честно, не знаю, как быть. Если бы это был ребенок лет двенадцати, я бы что-то смогла предпринять, а тут мужчина, как трое двенадцатилеток. Хотя, если его спасать по частям, то мы справимся.

— Ты поможешь или как?

— Планирую распилить вас, потому что я уверена, в вас килограмм девяносто. В три раза больше того веса, который я смогу поднять.

— Просто пододвинь чертову коляску.

— И?

— Я на нее залезу.

— Как же. А паутина у вас не вылетает случайно с внутренней стороны запястий?

Он нахмурился и так посмотрел, словно только что заметил, что я стою прямо перед ним.

— Ты надо мной смеешься?

— Нет. Боюсь, что вы покроетесь волдырями, если услышите мой смех, а у меня супрастина с собой нет.

Закатив глаза, я взялась за поручни коляски. Развернула ее и поставила рядом.

— Это плохая затея.

— Колеса зафиксируй. Там… — пытается он объяснить, но я быстро опускаю специальные «педальки» и жду, что он скажет еще. - Откуда ты знаешь, что надо делать?

— Я многое знаю. Как и то, что ваша травма…

— Помоги подняться, — снова перебивает.

Сев рядом с ним, я служу поддержкой для мужчины. Но он так сильно навалился, что я не в силах подняться ни на сантиметр.

Мы оба стонем, кряхтим, покрываемся потом, однако ничего не выходит.

— Боже, — валюсь почти рядом с ним, чувствуя, как горят мышцы пресса и рук.

— Нужно попытаться снова.

— Нужно попросить помочь кого-нибудь. Кая, например.

— Исключено.

— Он свой парень.

— Отдохнула? – спрашивает, не желая слушать мои предложения.

Вторая попытка снова провалилась. Только силы зря потратили.

— Я больше не могу, — почти мертвым голосом жалуюсь и, тут же посмотрев на коляску, улавливаю в голове идею, которая может сработать. – Что, если я положу коляску на спинку?

— А ты ее потом поднимешь со мной вместе?

— Откуда мне знать? Но если мы снова попытаемся, я…

На губах застывает шутка, которую я хотела произнести, но оборвала.

Он смотрит в ожидании, что я продолжу, но от меня исходит лишь молчание.

— Проверь задние колеса, чтобы точно были неподвижны. Я буду стараться отталкиваться от пола рукой сбоку.

Подскочив, я проверяю коляску. Опускаю ее на спинку и опять же помогаю Богдану в нее забраться. Судя по тому, как он дышит, боль становится сильней.

Глава 6

Богдан

Перелистывая очередную страницу странной и совершенно неинтересной книги, меня прерывает мама.

Она врывается в гостиную, где я провожу не так много времени, предпочитая спальню, и фактически сбивает с ног своим криком, полным возмущения. Точнее, будь я сейчас на ногах. Но на самом деле, будь мои ноги здоровы, я бы не находился здесь с этой отвратительной книгой.

— Ты это видел? — Ее крик словно игра на рояле. Каждая буква звучит выше предыдущей.

На мои колени опускается ее рабочий планшет с огромной фотографией Камиллы. Точнее, располовиненной надвое. Первая — она входит в ворота моего дома с улыбкой на губах. Вторая — выбегает в слезах.

И имей все нормальное зрение, то заметили бы, что это все чушь собачья и постановка, а слезы на щеках — банальный дождь. Или доработка фотографа. И ведь никто не задастся вопросом: «Откуда там был фотограф, что успел запечатлеть все от начала и до конца?».

«Он отверг меня, но я не сдамся!» — читаю заголовок и морщусь.

— Кто вообще читает эту хрень?

— Примерно миллион человек. А еще есть приверженцы бумажной версии.

— И?

Она открывает рот и тут же закрывает, потому что в дверь стучат, затем та отъезжает в сторону, и входит рыжая.

— Входи, Милана. Оставь чай на столике. Спасибо.

«Милана», — пробую на вкус буквы, из которых состоит ее имя. Кислые. Рыжие.

Я слежу за каждым ее шагом. Она проходит мимо меня и оставляет аромат… сирени? Странный выбор. Но я не зацикливаюсь и продолжаю смотреть ей вслед.

Рыжая ставит поднос на столик. Но не уходит. Вместо того чтобы скрыться с моих глаз, она склоняется немного и расставляет чашки на блюдцах, чайник и какие-то сладости на столике. О, еще она не забывает положить салфетки по обе стороны и только после этого, взяв тот самый поднос, выпрямляется и оборачивается.

Ее взгляд тут же находит мой, и я жду… Это всегда просто. Она решит, что теперь я ей должен. Она будет ждать от меня покладистости, пресмыкания и, возможно, решит, что если я смягчусь, то мы станем друзьями. Затем у нее появится возможность высказать свою жалость при помощи щенячьих взглядов и показушной заботы.

Секунда заканчивается. Мгновение исчезает. Она смотрит. Но смотрит не так, как я ожидал.

В ее зеленых глазах скорее недоумение и… вызов?

«Какого черта?»

— Богдан? — зовет меня мама. — Боже, спасибо, Милана. Можешь идти, если что, я тебя позову.

— Что?

— Девочка спросила, нужно ли еще что-то, а ты сверлишь ее недовольным взглядом.

Я снова смотрю на рыжую и вижу, как она ухмыляется, прежде чем скрыться за дверью.

Это еще что такое?

После того унижения, через которое я прошел пару дней назад, мы с ней вообще не пересекались. Она приходила в то время, пока я занимался с Николаем или уезжал в клинику. В комнатах и ванной все всегда сверкало и витал аромат свежести. Видеть ее совсем не хотелось.

Мне все казалось, что вот-вот войдет мама и станет орать по поводу моего падения. Или же меня просто упекут в больницу до конца жизни, чтобы за мной ухаживала колонна санитаров.

Но она не проговорилась. Хотя я ждал именно этого. Она меня ненавидит. Зачем молчать? В этом не было смысла. И, признаться, я думал об этом все эти дни, пока сейчас не понял, что она… ведет себя так, будто ничего не было.

— Плевать! — бормочу недовольно и кручу колеса ближе к столу, куда направилась и мама.

— Что?

— Плевать, говорю, на это, — кладу планшет на стол. — Я не звезда эстрады. Мне все равно на эту светскую фигню.

— Прекрати выражаться, боже. Но это твой имидж. И ты должен ответить.

— Комментарий написать под статьей? Мам, я не хочу. Мне все равно. Когда я встану на ноги, вообще забуду обо всем.

— Обо мне с отцом, надеюсь, вспомнишь.

Я смеюсь и обнимаю ее, дотянувшись, но чувствую небольшую боль. Боль, которая пока что после падения не прошла.

Мама словно ощущает мое напряжение и тут же разворачивается, убрав руку со своих плеч.

— В чем дело?

— В смысле?

— Богдан, что с тобой? Ты напрягся. Болит? Что-то изменилось?

— Господи, я напрягся, потому что потянулся к тебе, а ты меня уже списываешь со счетов.

— Сынок, — она протягивает руку и гладит по щеке ладонью. — Я твоя мама.

— Прости.

Закончив с чаем, во время которого мама расспрашивает о моем самочувствии и прогрессе, который, если честно, отсутствует вовсе, она проверяет комнату и, убедившись, что я в порядке, начинает собираться.

— Попроси отца, чтобы он разобрался со статьей. Потому что своего пиар-агента я отправил в отпуск. Мы не станем отвечать на это дерьмо.

— Хорошо, родной, — она целует меня в макушку и, улыбнувшись, уходит.

6.1

Гул в комнате нарастает. Я слежу за кочующим из рук в руки гаджетом, и не будь мои ноги «мертвы», уже бы встал и выхватил проклятый смартфон.

— Включи звук. Скорее, — нетерпеливо начинают они орать, звонко хлопая в ладоши от нетерпения. Будто какие-то подростки.

Никогда не страдал такой ерундой. Моя жизнь была посвящена гонкам. Я сутками мог не вылезать из гаража. С отцом, дедом, потом уже сам. Да, я любил вечеринки и посещал их, когда стал взрослее. Я занимался сексом. Не имел каких-то серьезных отношений с девушками, потому что часто это заканчивалось плачевно. Для них.

Я в разъездах. А они не готовы ждать. Но на короткий срок рады пользоваться мои средства и связи, посещая громкие мероприятия, куда меня приглашали. Я все это знал и позволял ровно столько, сколько был готов позволить. Граница всегда имелась.

Камилла же… ей я был более нужен, чем она мне. Поэтому она терпела. Летала со мной из одной страны в другую. Но я никогда не был как эти люди со мной в одной комнате.

Мой отец многому меня научил. Мои дедушки тоже. Но я никогда не видел, чтобы они не уважали женщин. Особенно своих женщин.

Звук на телефоне становится предельно громким. Поэтому этого оказывается достаточно для понимания происходящего. Смотреть видео мне уже не нужно. Только если убедиться, что это не ошибка. Что девушка на том паршивом видео — та самая, что находится под моей крышей.

«— Покрутись, Мил», — просит мужской голос.

— О да, пусть покрутится, мы хотим видеть все, — подначивают эти недоумки, сбившись в кучу, будто там онлайн-трансляция.

«— Что с тобой сегодня?» — теперь звучит женский голос. Бесспорно узнаваемый мной после нескольких диалогов с рыжей.

«— Хочу тебя видеть. Ну же, сделай это для меня», — мужской голос хрипит, а она смеется. Дура.

— О-о-о… Да, черт возьми…

— Послушная девочка, — начинаются комментарии.

— Сочная.

— Дай сюда, — не выдерживаю я, обрывая веселье своим криком.

— Ты чего, чемпион?

На меня смотрят как на сумасшедшего, но лишь потому, что не видели со стороны себя. Стадо похотливых подростков, честное слово.

— Сам посмотреть хочет, — смеется Миша и, встав, забирает у них свой телефон, тут же передавая мне его в руки. — Я никогда не ошибаюсь на лица, — говорит с ехидной улыбкой, а затем, отступив на пару шагов, садится на свое место.

Я первым делом убираю звук, лишь затем смотрю в экран.

Вглядываться нет смысла. Даже с плохим качеством видео девушка на видео знакома. Не узнать буйные рыжие волосы невозможно. Как и то, что она не имеет понятия о съемке. Все вполне очевидно. Очевидно для меня.

«Но что он за подонок, так поступать с девушкой?»

Быстро скинув себе ссылку на почту, закрываю вкладку и возвращаю телефон Мише, бросив тот ему в руки.

— Эй, поаккуратней. Он новый, — возмущается он, убирая его в карман.

Я прошиваю его тяжелым взглядом. Не до сантиментов.

— Проваливайте, — чуть ли не рычу, но все еще пытаюсь держать себя в руках.

— Богдан, — Левицкий встает и подходит ко мне, пока эти идиоты начинают обсуждать, что себе хотят такую же горничную. — Ты чего? Устал, а?

— Слышь, а тебе ничего так, повезло, — звучат на фоне голоса, отвлекая от мысли, что я пытался сдержаться.

— Ага. Все при дамочке, еще и чистюля. Аппарат-то твой работает в отличие от ног, а, чемпион?

Громкий смех разносится по комнате, пока я теряю терпение окончательно.

— Я сказал тебе проваливать из моего дома. Или мне говорить через охрану? — мой вопрос обращен к Мише.

— Какого ты себя как урод ведешь? — это уже кто-то, на кого я не смотрю, потому что мой взгляд удерживает один человек. Заваривший это дерьмо. — Не в настроении, тогда нафига звал? Пошли отсюда, народ.

Они начинают подниматься поочередно с дивана и бросать на меня недовольные взгляды, прежде чем развернуться и уйти. Я провожаю каждого в спину.

Задерживается, помимо Левицкого, этот Миша, но, ни слова не сказав, уходит с ухмылкой на лице.

— Ты чего? — спрашивает друг. — У вас с ней замут какой-то намечался? Сорян, дружище, тебе же не нужна подстилка какая-то, которая снимается в…

— Либо приходи в следующий раз один, — обрываю его на полуслове, — либо не приходи вообще. А девушку оставьте в покое. Проследи за своим «другом», чтобы не вздумал что-то предпринять в ее отношении.

— Да не ершись ты, — отмахивается он. — Ты же знаешь, переключатся на другую шкуру через пять минут. Тем более видео не лучшего качества, чтобы засмотреть его до дыр.

— Ты можешь просто уйти, а? Мне это дерьмо не интересно. Вы что, в десятом классе?

— Короче, понятно, ты не в настроении, — сразу же сдает он и, развернувшись, направляется к двери, махнув рукой. — Позвоню потом. Давай.

Я жду, пока он выйдет, потом сразу же еду к комоду, на котором оставил телефон, и открываю ссылку. Затем копирую ее и открываю новое письмо.

Глава 7

Милана

Приносить закуски для Богдана и его компании мне не хотелось. Но Кай занимался ужином, Зою Лукьяновну я не хотела обременять целым подносом чипсов и разнообразных напитков: энергетиков и… всякой дряни. Отправилась сама и была права. Все как на подбор — нахалы и просто неприятные личности. Скажи мне, кто твой друг, не так ли? Будь у их взглядов руки, я была бы облапана в самых интимных местах. И это при том, что моя форма горничной достаточно консервативная, за что я благодарна Алевтине Викторовне.

Фактически сбежав с того крыла словно с места преступления, я занялась главной гостиной на первом этаже. Там мы моем полы дважды за утро, так как это время посещений Богдана врачами, семьей и, очевидно, друзьями. Третий и заключительный раз — перед уходом.

Почти закончив, я обернулась и прошлась по комнате критическим взглядом. Отметила неровно лежащие подушки на большом П-образном диване. Поправила их. Затем — чуть испорченную волну штор. Сделав складку плавной, отправилась уже в комнату отдыха, чтобы причесаться и подготовиться к позднему обеду, как из крыла Фетисова вывалилась гурьба мужчин. Они были такими шумными и быстрыми, что я даже не успела пробежать вперед, чтобы скрыться с их нахальных глаз. Что самое поражающее — взгляды стали другими.

Я их узнала тут же. На меня так смотрели массово. И это липкое чувство стыда и мерзости снова зашевелилось под кожей, покрывая ее слоем грязи.

— Глянь на нее…

— Закончишь здесь, приходи ко мне. У меня найдутся другие поверхности для полировки.

Мерзкий гогот заполонил пространство и отскакивал как теннисный шарик от стен с характерным клацающим звуком.

«Бог мой!» — пронеслось в моей голове, когда вышел последний, как я думала, гость.

Мужчина прошелся по мне взглядом и усмехнулся. Словно я стояла перед ним голой. И это означало одно…

Мимо резко пронесся еще один человек, так что закружилась голова.

— Откуда ты взялась только, — проворчал он, не останавливаясь, и захлопнул за собой дверь.

Тишина контрастировала с тем шумом, который только что сотряс этот дом. Но вихрь внутри меня лишь нарастал.

Прошлое, которое не должно было меня найти, дышало в мою спину. А может, даже в лицо, просто я пока что отказывалась в это верить.

Тихий звук колес инвалидного кресла Богдана донесся до меня в тот момент, когда он уже остановился в паре метров.

«Надеюсь, он не станет мне отдавать выходное пособие. Я со стыда сгорю, если он попробует это сделать».

Приготовившись к крику, смеху, унизительным комментариям, я хотела закрыть глаза и принять все это стойко. Но решила, что это будет еще более унизительно. Я выстояла в школе все нападки учителей, начальства, даже насмешки старшеклассников. Выстою и перед этим заносчивым засранцем. А то, что он именно такой, я уже успела понять.

Едва его губы приоткрылись, я уже почти слышала: «Ты уволена», «Проваливай из моего дома». Там было еще много подобных и менее цензурных слов. Но я услышала не это.

— Иди за мной, — он тут же развернул коляску и поехал обратно в свое крыло.

И тут я поняла, что он может сказать еще более мерзкие слова, чем я предполагала до этого. Иначе зачем ему оставаться со мной наедине.

Никто не подумает, что я не знала о съемке. Никто не догадается, что я жертва подлого ублюдка — бывшего жениха, который так со мной поступил. Никому нет дела до правды, когда перед вами обнаженная девушка на экране занимается сексом. Ты автоматически зарабатываешь клеймо.

Переведя дыхание, я вытягиваю шею, потому что иначе свалюсь на пол тучкой, умеющей только плакать, и иду.

— Закрой дверь, — командует он, остановив кресло у диванов, почти в центре комнаты, и я снова делаю ровно то, что он говорит. Но не прохожу дальше порога больше чем на метр.

Проходит молчаливое мгновение. Затем второе и третье. И когда я говорю «молчаливое» — это подразумевает пристальный взгляд и ни единого звука.

Устав от нервов, которые обострили все мои чувства, так что мне стало дурно, я не выдерживаю.

— Говорите уже, и я пойду.

— Говорить? Мне? И куда ты пойдешь?

— Да бросьте. Вы уже все знаете.

— Это не говорит о том, что я хочу высказываться. Я хочу услышать подробную версию произошедшего.

— Подробную версию? Вам пересказать происходящее на видео?

— Нет. Я не смотрел его, но догадался насчет содержимого. Глянул, только чтобы удостовериться, твой ли это голос.

«Он что, издевается надо мной?»

Скепсис, очевидно, отразился на моем лице, и он усмехнулся.

— Скажем так, мне не интересны подобные вещи, особенно когда они сняты без чьего-либо согласия. Так понятнее?

Шокированно киваю.

— А теперь расскажи.

— Зачем? Какая разница, почему это произошло? Если видео пробралось к вам…

Мою грудь сдавило от боли за родителей и вообще родных, от кого я скрывала эту грязь. На этот раз я вряд ли их защищу от грязной правды.

7.1

Богдан

Я не лучший человек. У меня есть минусы и огромные пробелы в поведении, излишняя эмоциональность, и мой спортивный интерес проявляется во многих жизненных ситуациях. Но я чертовски сильно презираю того подонка, который заставил молодую женщину пройти через подобное испытание, как то, что сейчас мне рассказала ры... Милана.

И нет, я не испытываю к ней жалости, как к бедняжке, которую опорочил конченный мудак. Скорее, я в некоторой степени горжусь ею. Уважаю смелость и умение постоять за себя. Не в тот момент, потому что ей следовало давать отпор пожестче, заткнуть всех за пояс, но я понимаю, почему она этого не сделала. Так что нет жалости, которая скорее будет оскорбительна. Однако я сожалею о случившемся с ней и нерожденным ребенком.

Это жестоко.

— Мне жаль, — произнося эти слова, я останавливаю коляску и смотрю на Милану.

Она не поворачивает головы и смотрит куда-то вдаль, кивая и поджимая губы. Я замечаю, как она кусает щеку изнутри.

— Я узнала о беременности, и ее буквально через неделю не стало. Это... Это было слишком.

Крылья ее, как мне кажется, слишком маленького, чуть вздернутого носа начинают трепетать, и девушка тут же поднимает руку, чтобы пальцами снять с щеки слезу.

— Я не говорила об этом никому, — ее голос стал похожим на мозаику: прыгающий и звонкий, либо глухой и сиплый. — Вообще. Не хотела жалости и взглядов, которые было бы вынести тяжелее, чем одиночество в тот момент. Потом рассказывать уже не было смысла. Эта история осталась между мной и моим врачом.

— Понимаю тебя.

Она переводит на меня взгляд и... словно знает, о чем мы оба думаем.

Когда я проснулся на больничной койке, не чувствуя ног, с болью в голове и всем теле, огромным жирным крестом на карьере, всего чего мне хотелось — одиночества.

Но рядом была плачущая мама, отец, который только и делал, что поджимал губы, будучи немногословным от природы человеком.

Я не хотел видеть всего этого. Не хотел слышать их сочувствия. Наверное, и сейчас не хочу. Но к некоторым вещам привыкаешь. С другими удается смириться.

— Что было потом? — задаю вопрос, чтобы продолжить разговор, иначе момент станет слишком эмоциональным, если еще не стал.

Милана начинает двигаться вперед первой, и я делаю то же самое.

— Пфф... — вздыхает она и, прочистив горло, продолжает. — Я уделила немного времени из того, что у меня было, на жалость к себе, на боль и утрату. Затем пришла к Андрею и потребовала объяснений, удаления этого видео. Тогда на меня свалился ужас всей ситуации. В смысле... видео, где я занимаюсь сексом, летало по этим мерзким сайтам. Я отошла от потери ребенка и только тогда поняла, что на самом деле случилось. Мне казалось, я свихнусь.

— И что он сделал?

— Сказал, что ничего не может поделать с тем, что я шлюха.

— Урод, — не удерживаюсь от комментария.

— Это точно. Не поверите, но мне помог учитель информатики. Это был молодой учитель, как и я. Не знаю, почему я решила, что он это сделает. Но он с радостью согласился. Мне было ужасно стыдно. Но я все равно шла на встречу с ним почти каждый день и следила за тем, как он ищет это видео по сайтам и удаляет, жалуется и так далее. Я даже не знала, что подобных сайтов так много. Думала, что удалили все, но оглядывалась каждый день. Так пролетели два года моей карьеры в качестве горничной.

— Почему горничная? Разве ты не могла просто устроиться в другую школу?

Она усмехается, и это звучит скорее безнадежно, чем весело.

— Преподавательский круг очень узкий. Поэтому, когда я пришла в другую школу, мне просто улыбнулись в лицо, отказывая в работе. Я поняла все сразу и больше не пыталась. К тому же я больше не хотела унижений, поэтому решила, что горничной я могу быть незаметной, особенно в доме вашей матери. Кто мог бы меня там узнать. Но...

— Узнали в моем, — закончил за нее предложение.

— Да.

— Ты не виновата, ты ведь это знаешь?

— Знаю, но посмотрите на своих друзей, разве они подумали так же?

— Они идиоты, Милана, — заявляю чуть сердито.

— Это неважно, — ее голос внезапно сменяется деловым, и мы останавливаемся в точке, откуда начинали прогулку. — Полагаю, вашей помощью будет увольнение без огласки причины?

Я запрокидываю голову и смотрю на нее снизу вверх. Она такая маленькая, что, сидя в кресле, понимаю, насколько буду выше нее, когда встану на ноги. Этот факт почему-то забавляет.

Рыжая складывает руки на груди, словно обороняясь от моей улыбки.

— Увольнение? — спрашиваю насмешливо и качусь к дому, потому что у нее посинели от холода губы.

Она не реагирует сразу. Лишь когда я оказываюсь передними колесами на невысоком пандусе, слышу ее шаги и вопрос, летящий в спину:

— Что значит этот тон?

— Какой тон? — не останавливаюсь, дразню ее, внезапно поняв, что мое настроение стало гораздо лучше.

— Тот тон, которым вы спросили: «Увольнение?» — произносит словно моим голосом, только немного кривя его.

Глава 8

Милана

Взяв лекарство для Богдана, зависаю на своих мыслях, в которых идёт бурное обсуждение ситуации и спор с самой собой.

Фетисова можно сравнить с занозой в одном месте. Так с чего ему меня спасать? У меня нет сомнений, что это какая-то игра. Но было бы интересно узнать заранее, что за игра? Быть готовой к удару. И в то же время я размышляю о том, к чему Фетисову понадобилось бы меня топить «грязным» прошлым? Я же не какая-то там звезда, чью репутацию можно «подмочить», а потом наслаждаться зрелищем. Чтобы избавиться от меня, ему просто нужно сказать: «Ты уволена».

В этом заключается проблема доверия. Люди и так не доверяют всем подряд, что вполне нормально. Но когда предают близкие и любимые, ты даже не веришь, что кто-то может просто бескорыстно помочь другому человеку.

Наполнив стакан водой, я ставлю его на маленький поднос рядом с таблетницей и выхожу с кухни.

— Милана, — слышу голос Зои Лукьяновны и останавливаюсь. — Ты к Богдану?

— Да, нужно отнести таблетки.

— Ну как он там? Не ворчит больше?

— Как сказать, — улыбаюсь ей. — Зависит от времени суток, — шучу, и она смеётся.

— Сейчас первые результаты появятся — тут же замолчит и сосредоточится на этом.

— А что вообще говорят врачи, вам неизвестно?

— Ох, говорят разное. Травма тяжёлая, и всё на грани.

Я тут же вспоминаю о его падении, и меня подмывает рассказать ей о случившемся, но я прикусываю язык и, завершив разговор, иду в хозяйское крыло.

Он уже снял свитер и, устало облокотившись на локти, опустил голову.

— Вам помочь? — спрашиваю тихо, чтобы не вспугнуть. Момент показался каким-то личным, вторгаться не хотелось.

— Чёрт возьми, — вздыхает он. — Не нужна мне помощь. Прекрати уже.

Сейчас он звучал грубее, чем пару минут назад, когда даже его глаза искрились от хорошего настроения. Показалось, что он даже на человека с обычными чувствами похож. Но я не стала обращать внимание на эту враждебность и прошла по комнате к тумбочке.

— Ваше лекарство. Я позову Кая, так как Николая нет.

Услышав бормотание в спину, не останавливаясь, снова направилась на кухню.

— Кай, там Богдану нужна помощь, а Коли нет.

Он тут же оставил нарезку овощей и, сняв перчатки, без слов отправился к нему.

Выждав некоторое время после возвращения парня на кухню, я иду в спальню Фетисова и всё, что вижу, — это спящего мужчину. Поэтому приглушаю свет и прикрываю за собой дверь.

Вспомнив, что я даже не обедала, составляю компанию Каю и с удовольствием наблюдаю за тем, как он готовит, пока наслаждаюсь вкусной едой.

— Слушай, а вы теперь друзья с Богданом? — спрашивает он, не отвлекаясь от нарезки и кучи других дел.

— Откуда такие выводы?

Разумеется, я понимаю, что он увидел, как мы гуляли.

— Ты провела с ним часа два, не меньше, — он подмигивает, сверкая белозубой улыбкой.

— Какой хитрый взгляд, — усмехаюсь. — Может, он меня заставил?

— Может. Но ведь он этого не делал?

— Спрашиваешь или утверждаешь?

— Ты без синяков и, — кивает на мои руки, — кулаки целые, явно не боролись.

— О, да ладно тебе. Я бы не стала показывать ему свои силы, а вот тебя на лопатки уложу, — тычу в его сторону вилкой.

Он опускает нож, смотря при этом на меня достаточно серьёзным взглядом, а после начинает громко хохотать.

— Девчонка с юмором — это просто находка.

Оставив разговор, я доедаю и встаю, чтобы поставить тарелку и приборы в посудомоечную машину. Затем сажусь на стул и пью ароматный чай с малиной и мятой.

— Ты мне раньше не казался таким разговорчивым.

— Мне требуется время, чтобы заговорить с теми, кого я не знаю, — он пожимает плечами и срывает с веточки розмарин, аромат которого тут же заполняет пространство вокруг меня, так как я сижу прямо рядом с пучком трав.

— Теперь я свой человек, да?

— Типа того.

— Тогда рассказывай, почему ты решил стать поваром.

— Звучит словно приказ, — он снова посмеивается, но всё же делится своей историей*.

Следующий день начинается так же, как и предыдущие. Я по-прежнему избегаю Фетисова, потому что была свидетелем перемены его настроения, и видеть это снова не хочу. Но я не могу не задаваться вопросом, о какой помощи шла речь.

Чуть позже я узнала, что избегать мужчину нужды не было. Его чуть раньше, чем я приехала на работу, забрали в медицинский центр, и волнение захлестнуло меня с головой.

— Боли какие-то были, и Алевтина Викторовна не стала ждать, — только и ответила Зоя Лукьяновна, оставляя раздрай внутри меня.

Признаться, что я видела его падение? Дождаться новостей из больницы? Сразу собрать вещи к тому моменту?

Глава 9

Богдан

— Ну же, напряги мышцы, — подгоняет меня Коля, когда я и так уже на пределе своих возможностей. Стараюсь как могу, но всё равно не достигаю поставленной им цели. — Пробуй согнуть пальцы, затем ослабь.

— Не получается, — шиплю, сжимая челюсти в жёсткий замок.

— Я прошу пробовать, Богдан, и вижу, что получается, а что нет. Я тебя направляю, чтобы мы двигались дальше.

Пытаюсь снова, но словно жгут мои мышцы.

— Так, ясно. Попробуй потянуть на себя носок.

— Ты издеваешься? Я пальцы не сгибаю, пока ты не…

— Богдан, — строго осаждает он, и я делаю попытку. То же самое.

Раздражает. Так сильно бесит, что не могу контролировать себя.

— Чёрт возьми, — выкрикиваю, опустившись на мат с тяжёлым ударом спиной.

— Полегче, а? Или решил остаться неходячим? — жёстко пригвождает меня. — Нахрена я с тобой в таком случае вожусь каждый день?

— Какая разница? Ты сказал, что скоро пойдут заметные улучшения. Их нет.

— Заметные улучшения — для меня как реабилитолога, но не для тебя. Или ты хотел сесть за руль через месяц и выиграть гонку к январю? Говорили ведь уже об этом.

— Иди ты.

Отворачиваюсь, потому что чувствую, как в венах пульсирует злость. Не хочу грубить — выходит само собой. Но с Николаем проще, потому что нет жалости, как у других. Нет взглядов, от которых хочется орать на всех вокруг.

— Ранний восстановительный период — от одного до трёх месяцев, — напоминает он. — Прошло полтора, а ты уже можешь сидеть и даже корсет почти не носишь. Полгода на то, чтобы уменьшить тонус мышц, укрепить их и привести в порядок координацию. И наконец начать заниматься на тренажёрах полноценно. Разработать суставы. И… ходить. Чего ты добиваешься?

— Ты серьёзно? — срываюсь на крик. — Это я лежу здесь парализованный наполовину тела. Откуда тебе знать, чего я добиваюсь и насколько сильно этого хочу?

— Оттуда, что я каждый день на протяжении десяти лет вижу тех, кто хочет вернуться к прежней жизни, — говорит в ответ таким же строгим и достаточно громким голосом, чтобы меня перекричать. — И не у всех получается сделать это, как бы они ни старались. Потому что порой одного желания и стараний попросту недостаточно. Травма тяжёлая у тебя, Богдан. Не испытывай удачу и не испорть всё, раз уж ты решил попытаться.

— К чёрту твою удачу, — прикрываю одной рукой лицо. Дышу. Судорожно сопротивляюсь желанию всё послать подальше. Затем, сжав челюсти, превозмогая боль, делаю упор на локтях и приподнимаю верхнюю часть тела.

— Нужно убрать болевой синдром, чтобы твоя мать не сошла с ума в следующий раз, да и нам чтобы было проще заниматься, не отвлекаясь. И не забывай про мои рекомендации, но не перегружай организм.

— Помню, — отвечаю сквозь зубы, оставляя при себе информацию о том, что я занимаюсь иногда без его участия и ведома.

К концу занятий я вымотан, и с меня течёт пот сильнее обычного.

— Отличный день, ты молодец, — хвалит он меня, помогая лечь на массажный стол.

Когда Коля начинает разминать какие-то точки на спине, я почти стону — настолько это больно и приятно одновременно.

— Чувствую, как начинает спадать спазм. Хороший признак, — комментирует он, не имея понятия о том, что я просто хочу не шевелиться.

Ещё час спустя я снова в кресле, и последнее, о чём я думаю, — душ.

— Даже не вздумай — душ обязателен, — словно читая мои мысли, смеётся он за моей спиной.

— Я бы не отказался от ванны, если честно.

— Скоро пойдёт бассейн. Недельки две — и начнём.

— Хорошо.

Заехав в комнату, я тут же ощущаю аромат свежести и чистого белья, а ещё средств, которыми рыжая протирает в комнате пыль. Тут же вспоминаю о том, что вчера мы так с ней и не договорили.

— Давай в ванную, у меня осталось полчаса, и я должен выходить, чтобы успеть к другому пациенту.

— Справлюсь, — отмахиваюсь.

— У тебя мышцы дрожат. Ты даже шампунь будешь открывать с усилием, поверь мне.

Ничего не сказав на это, я уезжаю в ванную и понимаю, что он был прав уже через пару минут. Я ощущаю себя достаточно сильным, но такое простое дело, как колпачок шампуня, кажется невыполнимым.

— Вот же чёрт, — ругаюсь, но всё же справляюсь с этим.

Коля помогает устроиться на кровати. Напоминает про таблетки, дыхательную гимнастику и требует два часа спокойствия и сна, начиная с этой минуты. И хоть я с ним согласен, у меня есть парочка важных вопросов.

— На этом откланяюсь. Заеду вечером ещё.

— Давай. И, Коль… — он останавливается на пороге, обернувшись. — Спасибо.

Он ухмыляется и, кивнув, исчезает за дверью.

Приняв лекарство, запиваю его стаканом воды, осушив тот полностью, и беру в руки телефон.

На почте, как я и предполагал, есть письмо:

9.1

Милана

— Устала? — Зоя Лукьяновна присоединяется ко мне за столиком, чтобы выпить чаю.

Она проводила инвентаризацию и делала онлайн-заказ в магазине, чтобы мы с Олей могли держать дом в порядке, а холодильник Кая был полным продуктов. Я ушла из прачечной пять минут назад, и вот мы сидим вместе за столом.

Настроение после намёков Коли так и не поднялось до необходимого максимума, чтобы не рычать на всех вокруг и не ходить, как сказал Кай, «с кислой миной». Я пыталась абстрагироваться и ни с кем не общаться.

Это глупо, но я всё ещё злюсь. После того как меня не поняли коллеги, не выслушали и заранее осудили, хоть и было за что, я настороженно отношусь к людям в целом и новым знакомым. Если близкие способны ударить в спину и столкнуть с обрыва, то что говорить о тех, кто «проходящие» в нашей жизни. Им ничего не стоит макнуть нас в грязь лицом и чистыми пойти дальше. Николай — представитель тех самых людей. Во всяком случае, он умеет заранее осуждать и делать неправильные выводы.

— Немного, — отвечаю женщине и глубже утопаю в уютном коконе бархатного стула с округлой спинкой.

— А чего не так?

— Что именно?

— Настроение, лицо и… аура в целом.

— Скажете тоже — аура, — усмехаюсь беззлобно.

— Она самая. Рядом с тобой сидишь, и тоска берёт.

— Да просто… не обращайте внимания.

— У меня трое взрослых и самостоятельных детей, милая моя девочка, я не могу не обращать внимания, особенно если меня об этом просят.

— Мне тоже интересно послушать, — доносится сзади, и я отчего-то моментально подскакиваю на ноги, почти опрокинув чашки и стол в целом. Только чудом всё остаётся в сохранности.

— Боже, — прикладываю одну ладонь к груди, другую ко лбу.

— Это всего лишь я.

— Богдан, — улыбается Зоя Лукьяновна.

— Я вашу сотрудницу могу забрать для прогулки?

— Да!

— Нет! — говорим мы с ней в голос. — У меня куча работы, — даю намёк женщине, что прогулка в мои планы не входила.

— Ты её на пятёрку уже выполнила, — отмахивается и смотрит на Богдана. — Забирай её, может, повеселеет.

— А как же полы и смена постельного белья? Ещё стирка?

Рикошетом она отвечает, что я уже всё сделала.

— Можно мне яблоко, пока не уехал?

— Конечно, — она подскакивает и даёт чемпиону то, что он просит, фактически меня саму на блюдечко кладёт, выталкивая за дверь.

Одевшись, мы выходим из дома и начинаем путь с того же места, что и в прошлый раз.

Я понимаю, что ему скучно, но зачем меня таскать за собой — вот это остаётся загадкой. И пока я раздумываю о причинах его приглашения погулять, он первым начинает разговор.

— Я тебе так надоел?

— У меня просто много работы, ведь за этим я сюда приезжаю, раз уж вы меня не уволили, — напоминаю Фетисову.

— Причин для увольнения, кажется, нет. Откуда такое рвение?

Он спокойно направляет джойстик, а я удивлённо смотрю на него, потому что подвох буквально на поверхности лежит.

— Вы меня с первой встречи стали гнать из дома. Но я всё ещё не понимаю…

— Ты была за границей? — перебивает он меня внезапным вопросом.

— Что?

— За границей была?

«Он серьёзно?»

Куда бы я поехала с моей зарплатой учителя началки?

— Конечно, — иронизирую я.

— Правда? Куда ездила?

Я чуть ли не давлюсь от смеха.

— Весь мир объездила. Этой ночью вернулась из Эмиратов. Следующей планирую в Бразилию по-быстрому слетать и вернуться к утру. Смотря что приснится.

— А, понял. Это был юмор.

— Конечно. Я была в санатории «Красная Талка» однажды, потому что маме дали две путевки. По второй поехал брат. На тот момент я была семиклассницей. В восьмом я выиграла конкурс сочинений на тему: «Уголки нашей страны» и полетела в Санкт-Петербург на экскурсию. Ну и участвовала в разных школьных мероприятиях, хотя за границы Края мы не выезжали никогда.

— И всё? — спрашивает он после короткой паузы, во время которой, видимо, ожидал продолжение моего рассказа.

— Да. На этом география моих путешествий заканчивается.

— Скудно. А твой жених не справлялся с этим?

При упоминании Андрея внутри автоматически всё запротестовало. Даже говорить о нём не хочется, если честно.

— Андрей планировал многое. Но, как показала история наших отношений, планировать могут все, следовать своим словам — меньшинство.

— Кем он работает, что не смог тебя даже на наши курорты свозить?

— Менеджер по продажам. У него зарплата от сделок зависит и процентов от них.

Глава 10

После того эмоционального разговора с Фетисовым прошло достаточно времени. Если быть точней — неделя. Ноябрь почти закончился и поражал своим теплом для поздней осени. Привычно было, если судить по предыдущим годам, что к этому времени уже кое-где лежал снег. Этой осенью не было ни единой снежинки, и встал вопрос о том, какой же будет в итоге Новый год? Но о погоде я думала лишь в те моменты, когда о ней говорила мама. Я последнюю неделю думала лишь о том, что сказал Богдан.

Почему он посчитал меня трусихой? Я что, должна была с кулаками лезть во все школы города и отвоевывать свою честь? От одной только мысли снова вернуться туда меня начинало трясти. Я пережила то потрясение и вышла из ситуации с ясной головой. Но в то же время я понимала и другое — оставаться горничной было нельзя.

Однако у меня нет другого образования. И что в итоге мне делать?

Я была в тупике во всех смыслах этого слова. А еще раздражало, что я думала об этом постоянно. Но странно, что он больше не пытался со мной что-то обсудить. Словно мы вернулись к тому, с чего начинали. Правда, меня больше не увольняли и не кричали. Я его почти и не видела. Как только Ольга вышла на работу, я появлялась в особняке через день и на выходных. Убиралась в его крыле, когда они с Николаем занимались, в остальное время он не показывался.

Вот и сегодня я по привычке вошла в гостиную Фетисова и обнаружила его у стеллажей с книгами, на которые он смотрел, словно решал задачу по тригонометрии.

— Вам помочь? — усмехнулась и прошла вперед, таща за собой тележку.

— О, а вот и ты, рыжая. Думал, ты меня избегаешь.

Богдан развернул свою коляску, но в остальном больше не пошевелился. Сложил руки на груди и следил за каждым моим шагом.

— С чего бы мне избегать человека, который платит мне зарплату?

Вытащив из корзины «антипыль» и тряпку, кладу их на подставку и начинаю надевать перчатки.

— Остришь? — улыбнулся он, и словно мир замер. Он и правда улыбается? — Значит, все и правда в порядке. Не обиделась и не ходишь в слезах.

— А у вас, я вижу, с лицевыми нервами всё в порядке. Улыбаетесь.

Он улыбнулся снова, и я тоже, но быстро убрала с губ эту нелепость.

— Сегодня без занятий?

— Ага. Коля уехал по делам. Я сегодня с домашкой сижу.

— Он сказал вам тренировать технику чтения?

— Ого, что это с тобой?

Прикусить бы мне язык, но я и правда была в настроении.

— Снега хочется, а его всё нет. Страшно представить, каким будет Новый год. Мама в шаге от нервного срыва.

Богдан хихикнул и откатился в сторону, освобождая мне место для уборки стеллажей, хотя я об этом не просила.

Подставив табурет-стремянку, я начинаю с верхних полок. Там, конечно, за сутки пыль не собирается совсем, но мы с Олей всё равно убираем каждую поверхность.

— Снега, значит?

— Ага. Я пообещала ей заморозить побольше льда и поставить на праздничный стол.

На это Богдан, что меня поразило, расхохотался.

Закончив со стеллажом, я всё же спросила, переходя к другой мебели.

— Вы искали книгу?

— Вроде того.

— Какую?

— Ты читаешь?

— Да. У меня всегда что-то лежит на тумбе у дивана. В свободное время я читаю. А вы?

— Не-а.

Он положил руки на подлокотники коляски и выглядел странно расслабленным. Обычно Фетисов был зажатым и словно на грани, но не сейчас.

— Тогда зачем вам книга? Готовились к ритуалу по сожжению классической литературы, судя по наполнению полок.

— Скучно было. Почему бы не прочесть скучную книгу?

— Странный способ отогнать скуку, но спорить не стану. Так вы нашли ту самую книгу?

— Она на самой верхней полке.

— Вот как. И что же это?

Оставив тряпку и спрей, я подхожу к стеллажу, подставляю стремянку и оборачиваюсь к Богдану, который смотрит на меня, словно сдерживая смех.

— Что? — не понимаю его реакции.

— Почему ты не видишь в людях подвоха? — тут же задает вопрос, стирая веселье с лица.

— Подвоха?

— Называй как хочешь. Я мог солгать, чтобы посмотреть на твои ноги, даже заглянуть под юбку, если на то пошло. А ты уже забралась на эту штуковину и при этом даже не подумала, что я могу быть мудаком, который над тобой смеется.

«Ах, вот оно что. Он продолжает меня испытывать?»

— Потому что, если я буду такой циничной, мне будет сложно жить. Я не такой человек. А вы? Вы такой?

Вместо ответа на мой вопрос, он перевел взгляд чуть левее от моей головы и сказал:

— Дюма.

Повернувшись, я вытащила книгу с синим корешком и спустилась по ступенькам. Затем подошла к Богдану и протянула книгу.

10.1

Богдан

Марк.

На экране телефона высветилось имя товарища по команде.

Не то чтобы я избегал их. Я просто хотел, чтобы они сосредоточились на гонках. Штерн — наш второй пилот из Германии — тоже показывал хорошие результаты, но… чемпионом его вряд ли назовут, как и нашу команду в целом. Это было своего рода пощёчиной, когда я думал об упущенных возможностях. Так как же я мог позвонить Марку и хотя бы узнать, как у них дела в Вегасе и когда они вылетают в Катар?

Я не мог. Особенно после того, как ублюдку Хеггинсону просто организовали штраф на фоне поданного нами иска в суд. На данный момент они не выявили нарушений, даже в том, что он своим слипстримом и дальнейшим обгоном спровоцировал снижение управляемости моего болида, подрезав прямо перед шпилькой, когда не имел на это права. Они просто остановили гонку после аварии, выкинув красный флаг. На следующий день просто повторили основную гонку, и всё. А я отходил от наркоза. Пересматривать те кадры было худшим испытанием в жизни.

Но я не был трусом. И потому коснулся зелёного кружка, установилось соединение, и из динамика донеслось весёлое:

— Привет, чемпион.

Я оставался для них хоть и «безногим», но чемпионом. На заднем фоне послышались весёлые «приветы» от других членов команды, и я… чёрт возьми, я почти прослезился.

Я должен был быть с ними там. Я должен был стоять первым. Стать чемпионом. А теперь я даже не знаю, буду ли ходить в будущем.

— Привет, дружище, — ответил чуть более сдержанно. Горло вообще сдавило похуже, чем в искореженном болиде перед тем, как я потерял сознание.

— Как ты там?

— Почти здоров.

— Это правильно.

— Вы?

— Ну, вчера Штерн финишировал четвёртым. Сегодня отдыхаем, а завтра в Катар.

— Ясно. Молодцы. Действительно молодцы.

Давление подскакивает ещё сильнее. Уже не только в горле душит. Где-то в области сердца что-то мерзкое, пугающее расправляет крылья. Хочется крикнуть на друга. Сказать, чтобы отвалил и не звонил до конца моих дней. Чтобы его жена не присылала свои счастливые и заботливые «Поправляйся» и рисунки их маленькой дочери. Хочу, чтобы Стаф тоже этого не делал. И никто из них больше не вспоминал, как меня зовут и на какие цифры заканчивается мой номер телефона. Но больше всего я хочу, чтобы мой чёртов позвоночник не был сломан. И чтобы это был я, кто собирался в полёт из Вегаса в Катар, а после в Абу-Даби. Чтобы на меня по-прежнему смотрели… чтобы чувствовать пальцами вибрацию гонки, дышать тем воздухом и слышать, как слики свистят на гладкой поверхности гоночной трассы.

И вместо того, чтобы осуществить хотя бы первое — крикнуть на друга, — я просто улыбаюсь. Болтаю с ним, словно мои ноги не наполнены свинцом.

— Значит, тридцатое, затем седьмое декабря, и всё?

— Да, но мы мало на что рассчитываем, если честно. Многие… немного потерялись.

— Не имеете права. Я всего лишь один из пилотов. Позаботьтесь о Штерне.

— Передам этим оболтусам твои слова.

— Сам им тоже следуй. Ты главный инженер.

— Обещаю. Тебе «кэп» звонил?

Так мы называем, так сказать, нашего тренера, который раздаёт указания всей команде.

— Звонил. Мы постоянно на связи.

Ложь! Я старался ограничивать наше общение. Он вроде как понимал. Но больше я не стану этого делать. Хватит.

Он замолчал красноречиво. Поэтому, чтобы не скатиться до сентиментального дерьма, я попрощался, сказав быстрое:

— Результативной гонки вам, ребята.

Внезапная тишина стала вмиг невыносимой. Я был на грани. Почти… затем дверь позади резко распахнулась.

— Почему вы сделали это?

«Рыжая».

Ссутулившись немного, я сжал кулаки.

Не хотелось ей грубить. Честно.

Я и так достаточно вёл себя как мудак. Но она пришла не в подходящий момент.

— Уйди, — шепнул я, чувствуя боль в горле.

Она не должна меня видеть сейчас. Считать с лица боль, неудачу и то, как сильно травма вросла в меня за это короткое время, несмотря на то, что эта травма в самом центре моего тела. Она вросла гораздо глубже. И этим я делиться не хотел ни с кем.

— Нет, — упрямо заявила она.

Я мог только представить, что она сейчас стоит, сложа руки на груди. Возможно, запрокинула голову так, чтобы её подбородок смотрел в самый потолок, показывая, насколько она гордая. А может… я вообще ни черта не знаю. Сейчас я был неспособен быть ей компанией или оппонентом для спора.

— Уйди. Не сейчас, рыжая.

Я старался звучать грубо. Но, слыша свой голос, понимал, насколько он выдавал меня.

— Вы удалили видео. Я должна знать, почему вы это сделали, прежде чем решу, говорить ли вам «спасибо» или…

— Или что? — разворачиваю коляску, чтобы посмотреть ей в глаза.

Глава 11

Милана

Я разозлилась. Признаю. Не должна была врываться, требовать объяснений. Не должна была говорить в таком тоне и ещё куча всего, чего я делать даже не планировала. Честно. Просто сначала он ведёт себя как сволочь, затем проявляет заботу с большой… просто огромной буквы «З». А теперь я вижу его сломленного. Да, у него на лице читалось «Помоги» среди бушующей злости сидящего в инвалидном кресле мужчины, даже если упрямые и злые губы твердили обратное и даже несколько обидное.

Поэтому я не ушла. Но очень хотела. Первое, что сигнализировал мне мозг после его выступления: «Пошли отсюда, Милана. Разве не видно, что парень мудак?».

Я была с ним согласна и чертовски желала уйти. Но он мне помог. То видео гуляло по сети все эти два года. Я удаляла его, писала жалобы на эти мерзкие и порочные сайты. Но потом обнаруживала его снова то тут, то там. Это унизительно и ужасно прискорбно, ведь я не актриса взрослого кино. Я простая учительница, которая стала неугодна подонку и трусу бывшему.

Богдан был сломлен. Не только в эту секунду. Травма, которая рушит мечту, ломает душу похлеще мясорубки. Уж мне ли не знать, только травмой выступил мой жених, вот и всё. Зоя Лукьяновна была права — Богдан сильный. Но иногда броня крошится, и ты ничего не можешь с этим поделать, с кучей пепла в руках. Я видела это однажды. И видела, как моя мама, держа за руку отца, звала его с самого дна, куда он уходил, чтобы остаться навсегда. Мой папа — сильный мужчина. Но с ним рядом была сильная женщина. Не только деньги могут исцелить. Это может делать и любовь.

Я, конечно, в статус «любви» для Фетисова не баллотировалась, однако могу стать надёжным плечом.

«Если заслужит». Ха.

Выйдя в коридор, собранная для прогулки, я обнаружила, что там пусто. Сначала хотела пойти и выполнить свои угрозы, но вспомнила, что ему потребуется больше времени на переодевание, чем мне. Поэтому вышла на задний двор, оставив для него вещи и вторую коляску с автоматическим управлением.

Погода была мерзкой. Это ощущение, что снег выпадет уже скоро, остро присутствовало в воздухе. Но было сыро и уныло. Хотелось бы тепла или наконец зимы, а не вот это вот всё.

Потоптавшись на месте, я запрокинула голову. Посмотрела в серое небо. Оглядела голые деревья, послушала редких птиц и улыбнулась. Не знаю почему, если честно. В этот момент дверь хлопнула, и из неё выкатился суровый мужчина.

Я спрятала своё настроение, которое заметно улучшилось, и надела суровую маску.

Подойдя к Богдану, я схватилась за ручки и покатила его вперёд.

— Что ты делаешь?

Он недоумевал. Затем стал раздражаться. Я тоже это умею.

— Я спросил…

— Мой отец был прикован к кровати после страшной аварии, — сказала я быстрым темпом, направляясь к прогулочной дорожке, откуда мы уже дважды начинали наши задушевные разговоры. Этот раз не будет исключением. Мы поговорим. По-моему.

Если сначала я ощущала его сопротивление по поводу того, что я его качу вперёд, то сейчас стало легче.

— Я только сдала экзамены. Брат перешёл в старшую школу. В семье денег никогда не было много, но мы справлялись. Отец был тем, кто приносил больший доход, мама старалась помогать. Мы с братом хоть и были детьми, но не требовали особо ничего. Но родители умудрялись за каждую хорошо оконченную четверть поощрить. Даже если это обычный бисквитный торт с тонким слоем крема. Эти торты были самыми вкусными и любимыми.

Богдан всё ещё молчал, вцепившись в поручни своей коляски. А даже если бы и попытался перебить, я не позволила.

— В тот год мы наконец смогли купить новенькую семёрку. Как сейчас помню то ощущение, что у нас теперь есть машина. И когда я поехала сдавать экзамены в педагогический институт, папа привёз меня сам. Я сдала экзамены с первой попытки и поступила. Наступила зима. Мы готовились к Новому году. Отец поехал за город за ёлкой. Мы всегда ставили живую, а там один старичок продавал самые лучшие и пушистые ели. Папа позвонил и сказал, что выбрал ту самую. Мы его ждали до тех пор, пока нам не позвонили из больницы. К тому моменту мама поседела на половину головы, клянусь.

Я остановилась, не в силах идти дальше. Картинки тех дней стояли перед глазами. Как мы поехали в больницу. Как мама плакала, а до этого кричала, рухнув на пол.

— Рыжая? — донёсся шёпот Богдана, когда я замолчала, переживая всё снова и снова.

— Он столкнулся с фурой. Водитель был в пути много дней, торопился к Новому году домой. Он уснул. Семёрку скрутило так, что отец не должен был выжить. Никто даже не поверил, что папа дышит. Или что он доживёт до приезда в больницу. Выжил. Полежал в коме несколько дней.

«Отдохнул», — сказала тогда мама, рассмеявшись от счастья.

— Милана… — снова попытался достучаться до меня Богдан.

— Его позвоночник был сломан, — продолжила я и опустила взгляд к мужчине, сидевшему напротив меня. — Больница сделала всё, что смогла, бесплатно, остальное — только за деньги, и то не факт, что поможет. Так они говорили нам и закрыли двери.

— Ты не обязана мне это…

— Собирали как могли, хотя бы самую дешёвую реабилитацию. Но куда там. Таких денег у нас не было. Знаете, что мы делали?

Глава 12

Богдан

Теперь она меня точно избегала.

Если до этого, когда Милана умудрялась не попадаться мне на глаза после наших весьма интересных разговоров и прогулок, я думал, что мне показалось, то в этот раз я был в этом уверен.

Я не знаю, почему она поделилась историей своей семьи. Отца.

Я слышал, как сложно ей это давалось, — открыться, дать понять, что речь не о жалости. Мы говорили о силе. На самом деле, после её рассказа я счёл себя трусом и истеричкой.

Серьёзно. Отец Миланы при поддержке семьи встал на ноги без дорогих реабилитологов, клиник и VIP-палат. Это не говорит о том, что я сейчас откажусь от всего, но я точно перестану много говорить во время занятий с Николаем. Такими были мои выводы. Их было достаточно. Но тот факт, что она меня избегает, заставлял бежать за ней. Скорее фигурально, разумеется.

Она убиралась сегодня как молния. Мы с Колей вернулись в комнату чуть раньше, а её уже не было. Не кататься же мне за ней по всему дому. Хотя, когда я вышел, чтобы её найти, мне сказали, что она убирается на этажах. С тех пор прошло не меньше двух часов. Я хотел извиниться и дать понять, что всё останется как раньше, но понял… Возможно, она избегает меня не из-за откровений об отце. Возможно, причина в моём неожиданном порыве остановить её. Перешёл ли я границу, взяв за руку? Учитывая её прошлое, я думаю, она могла неправильно всё истолковать.

После отдыха я выехал в гостиную и хотел отправиться на кухню, когда ко мне вошла мама.

— Ты не спишь, как хорошо. Привет, родной.

— Привет, мам.

Она подошла ближе. Поцеловала в макушку и прошла к дивану, где села и вытащила блокнот. Поэтому я развернулся и подъехал к ней.

— Ты приехала по делу?

— А что? Мне стоило позвонить?

— Мам, — я посмотрел на неё с упрёком.

— Хотела обсудить праздники.

— Например? Поеду ли я кататься на лыжах? Или где проведу Рождество?

— Богдан, пожалуйста, — её глаза стали умоляющими, затем я услышал за спиной шаги.

— Простите, — донёсся голос Рыжей, и я резко обернулся.

Она вошла с подносом в руках.

— Привет.

— Здравствуйте, — ответила она, не поднимая глаз. Поставила поднос на столик и, как обычно, накрыла на стол.

— Спасибо, Милана, — ответил я до того, как это сделает моя мать, услышав только эхо её слов, пронесшихся следом.

Девушка подняла взгляд буквально на секунду и, тут же кивнув, отправилась на выход. Когда я вернулся в исходную позицию, то встретился с заинтересованным взглядом матери.

— Что?

Я был уверен, что сейчас начнётся лекция о том, что для меня сейчас должно быть самым важным, поскольку моя мама нечасто делит людей на касты, хотя сама немерено богата. Даже не знаю, почему подумал об этом сейчас.

— Ты голоден? — спросила она, поднявшись.

— Немного.

Мы ели в молчании. Мама попросила лёгкие закуски и мятный чай, поэтому на перекус ушло не больше десяти минут, в течение которых мы молчали. Наконец, отодвинувшись от стола, я промокнул губы и сел ровно. Мама сделала то же самое, но всё ещё держала чашку в своих изящных руках.

На безымянном правой руки было кольцо отца. Левая была украшена ещё двумя кольцами: одно — от её бабушки, другое — от бабушки, но уже по отцовской линии. Меня всегда восхищала мамина грация. Она могла купаться в деньгах, и знатоки поняли бы её финансовое состояние лишь по одной одежде. Но она не выставляла всё это на показ. Я видел её подруг. Даже моя тётя была такой, при всём её великолепии. На них — уйма украшений, и тянет снобизмом за километр. Моя мама же предпочитала элегантную простоту во всём.

— Почему так смотришь? — спросила она, улыбнувшись и поднеся к губам чашку.

— Да так. Думаю, что конкретно ты хотела обсудить.

Услышав моё напоминание, мама поставила чашку с блюдцем и посмотрела на меня, словно примиряясь заранее.

— Кого бы ты хотел, чтобы я пригласила на праздники?

«Ну, разумеется».

— Если честно, никого, мам.

— Почему?

— Просто… в голове не всплывает никто, кого бы я хотел видеть в новогоднюю ночь, кроме вас с отцом.

Ответив на её вопрос, в мыслях словно красной, но полупрозрачной строкой пронеслось: «И её». Ненавязчиво так, но почему-то имея смысл в этом, и при этом одновременно бессмысленно.

— Богдан?

— Хм?

— Я спросила о том, что заказать Каю?

— А, — отмахнулся, словно не ощутил в голове взрыв, — всё равно.

Следующие полчаса мама рассказывает о своих планах. Созванивается с отцом, который сейчас в отъезде, но скоро вернётся.

— Что ж, мне нужно ехать. Дела не ждут.

— Постой, — останавливаю её, и она опускается в кресло.

Глава 13

Милана

— Поверить не могу, что чердак был настолько захламлён. Это вообще принадлежало бабушке, мам, — указываю на ящик с какими-то старыми вещами, которые я никогда и не помню.

— Милая, мы сюда переехали, и всё. Думаешь, у меня было время лезть на чердак?

— Я не осуждаю, честно. Я скорее недоумеваю.

Отец встаёт с дивана и с улыбкой подходит к нам с мамой, пока я выгребаю из сундука всё ненужное. А ненужное там как раз таки всё.

— Ты смотри, как она заговорила.

— Пап, здесь лежит сломанный плеер кассетный и нерабочий патефон, а ещё куча пластинок. Мы же не собираемся устраивать ретро-распродажу? И куда подевался Егор?

— Он занимается разбором вещей в кладовке, — уже откровенно смеясь, отвечает мама.

— О Боже, я забыла про кладовку во дворе. Главное, чтобы он вернулся до момента, когда стемнеет, зима на улице, знаете ли.

— Думаю, кое-что можно и оставить, — папа кладёт на мои руки ладонь, и я вздыхаю. — Он хоть и сломан, но всё же…

Я поднимаю на него взгляд и вижу, как он смотрит на эти старинные вещи.

— Они дедушкины, да?

— Да, родная. Сжалься.

— Ладно, — тяну я и складываю обратно пластинки и патефон. — Но сломанный плеер и остальное, что я нашла в трёх коробках, — вон из дома.

— Без вопросов.

Добравшись до старых игрушек ещё моего детства, типа шишек стеклянных, фонариков, сосулек и домиков, мама вздыхает, касаясь их.

— Боже, я была уверена, что всё давно разбилось.

— Сейчас это хорошо продаётся, между прочим.

— Да ну, — она смотрит на меня удивлённо.

— Ага. Не миллионы стоит, но пару тысяч выручить можно.

— Вот ещё. Украсим ими в этом году свою ёлку, а не чью-то там. Что скажешь, Коль?

Папа, кивнув, подходит к маме и обнимает её за плечи, переместив трость в другую руку.

Люблю приезжать домой и смотреть на них. Мама и папа — своего рода эталон отношений для меня. Хотя уверена, так думает каждый ребёнок, выросший в любящей семье. Но кто станет меня винить в том, что я видела любовь в каждом дне и любом её проявлении.

Любые испытания — это сложно. Кого-то они заставляют сплотиться. Другие быстро сдаются. Если папа и любил маму до аварии, то после всего, через что они прошли, папа её невозможно обожает и старается сделать мамину жизнь ярче, а ещё легче. Сейчас у неё проблема с ногами, и отец не против носить её на руках. Правда, он не забывает шутить на этот счёт.

«Маша, если упадём, то как всегда вместе», — говорит он ей каждый раз, когда предлагает понести на руках.

Дверь с хлопком закрывается, и мы резко оборачиваемся в ту сторону, откуда появляется Егор.

— Манул я вашу кладовку.

— Не выражайся, — говорим втроём вслух и начинаем смеяться.

— Это не мат.

— Это намёк на мат, — поясняю ему.

— Намёк — ещё не мат. Так что манул…

— Егор, — сурово говорит отец.

— Ну что? Я замёрз как собака.

— Оно и видно, — усмехается мама, идя, очевидно, на кухню. — Шерсти с клок на тебе, вот и замёрз. Это какой же ты породы? Собачий сфинкс?

— Ну, мам, — следует он за ней, стуча зубами.

— Чай всем?

— Да, — кричим хором.

Папа снова перехватывает удобной рукой трость и подходит ко мне.

— Ну, как там твои дела? Не обижает тебя этот засранец?

— Пап.

— Что? Не нравится мне этот пацан.

— Ему почти сорок.

— Вот видишь? Потому что ведёт себя как…

— Нормальный он, — даю скромное пояснение. — Мы вроде даже поладили.

— Это как?

— Мы на стадии дружественного общения.

— Ага, — скептически на меня посмотрев, отец закрывает коробку и двигает её к стене, затем убирает лестницу в сторону. — Ты ему при случае скажи, что я служил в лучших войсках и прыгал с парашютом.

— Обязательно передам.

— Но на твоём месте я бы попробовал пойти снова работать в школу. Не знаю, что там за конфликт у вас был, но уверен, что всё забылось.

При упоминании слова «конфликт» меня топит краской стыда до кончиков ушей. Я буквально чувствую, как температура тела близится к сорока градусам. Если бы он только знал, что это был за конфликт, вряд ли смог бы так же обнимать меня и гордиться.

— Я попробую. Ещё немного накоплю денег и попробую, — даю ложное обещание и, подхватив под локоть, медленно иду с ним на кухню.

Следующие полчаса мы едим и весело обсуждаем Новый год. Затем ещё полтора украшаем ёлку.

Когда время подходит к восьми, я начинаю собираться домой. Но мама, как всегда, в своём репертуаре родителя.

Глава 14

За это утро, встав «немного» раньше, а это примерно за час до будильника, я дважды смыла неуместный для работы макияж. И столько же раз стёрла с губ помаду, остановив выбор на блеске для губ. Как и всю неделю до этого.

В общем, я поехала в особняк Фетисова, как всегда. Ах да, возможно, сегодня мои волосы были слегка выпрямлены. Совсем немного.

Скрывшись в комнате для персонала, переодевшись в удобную форму, я поспешила на кухню и выпила огромную чашку кофе.

— Дома забыла купить кофе? — Кай с улыбкой разглядывал меня, а я разглядывала его предплечья, потому что было на что посмотреть.

— Тату? Я не видела их раньше.

— Потому что я их вроде как скрываю на работе.

— Зачем? Они выглядят красиво, а не так, словно набиты на коленке гвоздём.

— Гвоздём, — смеётся он. — Так и есть. Это стоило кучу денег, — улыбается мужчина ещё шире. — Но это работа. Здесь не принято.

— И что означают все эти линии, завитушки и всё остальное в общем?

— Кофе вкусный? — кивает он на мою кружку, которая давно опустела.

— Ага, — ухмыляюсь тому, что он не ответил на мой вопрос, но через секунду Кай опустил рукава.

— Уже объявили о праздничном ужине и составили меню. Ты далеко живёшь?

— А при чём здесь моё местожительство и меню в доме Фетисовых?

— Поздно закончим.

— Насколько поздно? Я планировала поехать к родителям.

В голове тут же всплыли все мамины опоздания к новогоднему столу. Иногда мы переносили празднование на первое января.

— Попроси, чтобы тебя отпустили пораньше.

— Ну нет. Оставить вас всех без присмотра? Ни за что.

— Как скажешь, мама, — смеётся он и возвращается к кухонному острову, а я направляюсь к двери, чтобы приступить к работе. — Милана? — внезапно останавливает меня Кай.

— М?

— А ты была строгой учительницей?

— Ещё бы. Принимайся за работу, иначе оставлю после уроков, — отвечаю ему своим привычным для учителя голосом и выхожу, веселясь под его смех.

В постирочной разбираю на две кучки бельё. Заполняю машинку первой партией и выбираю нужный цикл, добавив гель и кондиционер.

— Так насколько строгой учительницей ты была? — пугает меня голос за спиной.

— Господи, — вскрикиваю и оборачиваюсь.

— Ты что, и тени своей боишься? — Богдан, посмеиваясь в кулак, смотрит на меня снизу вверх.

— Моя тень не подкрадывается ко мне со спины нарочно и не говорит мужским голосом, особенно когда я занята делом.

— Извини, я ехал за тобой от кухни. Думал, что ты меня заметила.

— Подслушивали, Богдан Андреевич? — подначиваю его.

— У меня слух уникальный. Чем занимаешься?

— Работаю, — указываю на машинку позади, разворачиваюсь и нажимаю «СТАРТ». Дождавшись щелчка дверного замка, я снова встаю к Фетисову лицом. — Почему не занимаетесь?

— Коля опаздывает сегодня. Другому его пациенту сегодня делают операцию, хочет проводить его.

— Ясно. Тогда…

— Какие у тебя планы? — перебивает слегка странным вопросом.

— Планы?

— Сегодня, — подсказывает он.

— У меня вроде как рабочий день. Меня ждёт пыль, бактерии в ванной, грязь на полу и постельное бельё.

— А помимо этого веселья?

— Чашка чая в перерыве и вкусный суп от вашего повара на обед.

— В общем, не занята?

— Я только что…

— Ты видела, что снег выпал?

— Я приехала на работу, так что да, уверена, что заметила.

— Одевайся.

— Что?

— Одевайся. У меня есть план на двоих.

— У меня он тоже есть. На одного.

— Милана, я твой босс.

— И?

— Одевайся. Встретимся у парадной двери.

И с этим ультиматумом он выехал из прачечной.

— Это что вообще значит? — ворчу, но как пуля вылетаю за дверь и спешу в комнату для персонала.

Одевшись, я не стала ждать Богдана у парадного входа. Решила, что выход на задний двор подойдёт лучше. А он словно это знал, потому что появился передо мной с улыбкой.

— Что?

— Ничего.

Сев в машину с помощью водителя, мы выезжаем со двора.

— У меня странное ощущение.

— По какому поводу?

— Я должна работать.

— Тогда воспринимай нашу прогулку как работу.

— Не могу. Моя работа заключается в стирке, вытирании пыли, пола и так далее. А не в поездках по городу в машине.

14.1

Милана

— Ты в порядке? — спрашивает со своего сидения Богдан.

«Нет», — искренне вопит внутренний голос.

Но не поворачивая головы, я отвечаю ему: «Да».

— Уверена?

— Да, — повторяю с нажимом, смотря при этом вперёд.

— А соседнее со мной кресло чем тебя не устроило? — в его голосе слышно веселье.

Не сомневаюсь, что он развлекся. А я? Мне вот как-то не очень, если честно.

После того поцелуя… того волшебного по всем романтическим законам поцелуя, я превратилась в раннюю оттепель и утекла из-под него куда-то в водосток. А лишь после этого поняла, что натворила.

И дело не в том, что мне не понравилось. Как раз наоборот. Я пришла в восторг, что меня так поцеловали. Без натяжки. Не чтобы я сказала «спасибо» за этот крохотный знак внимания и оставила в покое. И не потому, что я выпросила. Меня поцеловали как мужчина целует женщину, которую страстно желает и о которой нежно заботится. Как мужчина, который бесконечно повторяет этими губами: «Я люблю тебя». Это меня ошеломило и потрясло. Потому что так меня никогда не целовали. Никто.

Не устраивая истерики, так как я достаточно взрослая девочка, умеющая принимать последствия, я попросила Максима помочь Фетисову. А после молча направилась к машине. Благо он тоже не пытался меня остановить.

Лишь после того как мы отъехали, он заговорил. Точнее, сначала попытался взять меня за руку, а после спросил, в порядке ли я.

Но я не была в порядке. И ранее, когда собиралась уйти, была права. Мне стоило это сделать. Поцелуй открыл глаза. Немного поздно, но всё же… Богдан мне нравился, и это означало беду. Так вышло, что с самого подросткового периода мои симпатии могли длиться годами, перерастая в глубокую привязанность. Если я что-то чувствовала к парню, то это для меня что-то значило. И да, мне давно не пятнадцать. Но эта непоколебимая черта осталась со мной до сих пор. Оставалось надеяться, что Фетисова она обошла стороной.

— Милан, посмотри на меня, — снова заговорил он, когда я не ответила, и я сдалась, повернув к нему голову.

— Зачем вы это сделали?

— Поцеловал?

Святая простота, только посмотрите.

— Да. Зачем?

— Потому что захотел.

— Так просто, — усмехаюсь и снова отворачиваюсь.

— А какой обычно должен быть для этого повод? Я должен был привести доводы? Написать пояснительную записку? Защитить дипломную работу о том, почему мужчина целует красивую женщину?

— Прекрати.

— О, ты перешла на «ты», — снова отшучивается он.

— Я ваша горничная, Богдан Андреевич.

— А я гонщик «Формулы». Ещё факты? Ты — учитель. Я — проклятый инвалид. Ты — дочь. Я — сын. Можем составить генеалогическое древо и расписать…

— Это не смешно.

— Но это должно быть смешным. Посмотри уже на меня.

Сделав долгий вздох, я поворачиваюсь к нему, и он тут же касается моего лица, насколько это удобно, так как ремни безопасности не дают ему сильно наклоняться.

— Это то, о чём не нужно переживать. Слышишь, рыжая?

— Я не могу.

— Попробуй. Потому что я поцелую тебя снова. И вряд ли в третий раз мы снова сядем и будем беседовать о том, что это нормально.

— А это нормально? — спрашиваю, не до конца уверенная в том, что действительно хочу услышать ответ.

— Целоваться?

Не отвечая, уставилась на него сердито, выжигая вопросительный знак на лбу.

— Это более чем нормально.

— Я не планирую…

— Не надо, — перебивает и, не дав сказать ничего после, проводит большим пальцем по моим губам, захватывая нижнюю, нажимая на её серединку. — Хочется расстегнуть эти дурацкие ремни и показать, насколько это нормально — не планировать ничего. Я не планирую тоже. Но это не значит, что мы не можем.

И вот я чувствую себя той самой маленькой девочкой, которой объясняют, почему два плюс два получается четыре.

Слово «Беда» загорелось красным и перекрыло дневной свет. Я не до конца вышла из одной беды и ныряю в другую? Не слишком ли?

Додумать или что-то решить я не успеваю, потому что машина неожиданно сворачивает на какую-то парковку и тормозит.

— Разве…

— Два вкусных карамельных латте, — поясняет он, когда водитель выходит из автомобиля. — И лучшие пончики в городе.

— Звучит аппетитно, — улыбаюсь я, растеряв все серьёзные мысли.

— На вкус тоже аппетитно, — отвечает Фетисов, не сводя с меня своих пристальных серых глаз.

Впрочем, я тоже не спешу, и всё же…

— Прекрати, — смущённо отворачиваюсь и сильнее натягиваю на голову шапку.

— Что? Я просто смотрел. И, кстати, что с твоими волосами случилось?