Тайное послание моему другу в овечьей шкуре

Глава 1. Первая встреча с городом

Дверь магазина неуверенно приоткрылась и оттуда прямо по ступенькам вылетел человечек — малыш споткнулся о себя самого и приземлился носом на асфальт. Я машинально дернулась к нему, но не успела: всего мгновение и уже послышался крик.

Вернее, сначала раздалась оглушительная тишина. Это всегда так — все дети начинают реветь совершенно одинаково и это трогает что-то внутри, чего лучше не трогать: сначала с малышом совершается нечто ужасное, а потом наступает тишина. Будто этот маленький человек еще не понял, что с ним произошло, не понял, что сейчас наступит боль или обида, а потому молчит и набирает воздуха.

Ребенок на асфальте глубоко вдохнул, трижды заглатывая воздух, а потом пронзительно заверещал. На крик тут же примчалась мама; схватила малыша и то ли ругая его, то ли жалея и причитая, поволокла за собой. Они оба снова скрылись в магазине. Плач тут же затих. Неприятнее и болезненнее звука просто не придумаешь.

Я стояла у магазина уже полчаса, не решаясь зайти. Все оглядывалась по сторонам, рассматривая местность знакомую мне, но всю понемногу изменившуюся, обросшую новыми деталями или лишившуюся старых. Перекатываясь с пятки на носок, я все не могла решиться: нужно подождать, когда покупатели выйдут оттуда. А они выходили, но спустя минуту появлялись, конечно, новые, а этой минуты мне не хватало, чтобы сделать шаг. Поэтому я дышала утренним июньским воздухом, перекатывалась и пыталась осознать, что делаю здесь. И сейчас. Совершенная неясность.

«Приехала к бабушке на летние каникулы», — отличная формулировка, не учитывая только того, что я не приехала, а буквально пустилась в бегство, не на отдых, а в вынужденную ссылку и не к бабушке, а к едва знакомой тётушке. А вот как раз у бабушкиного магазина я стою уже кучу времени и не могу зайти к ней. Это же сюрприз, она наверняка охнет, театрально всплеснет руками и полезет целоваться. То, что надо подростковой коже в любое время года, но в летнюю жару особенно — просто доктор прописал.

Вот я зайду к ней, она подивится, а потом придется все объяснить. Хоть что-то объяснить.

Я не успела домыслить свой план — мне как-то не особенно и хотелось его додумывать — дверь резко и с силой распахнулась, а оттуда вышла сначала женщина с красным, но довольным малышом (тем самым) и моя бабушка.

— Ну давайте, Марочка, заходите еще! — бабушка говорила с женщиной так увлеченно, что не заметила меня, стоящую прямо перед ней. А потом она добавила, теребя ребенка по голове, — а ты чего убегать-то вздумал, а? Не убегай больше, да? Не будешь убегать от мамы, тебе же носочки выбирала, ну… Ой!..

Я расплылась в улыбке. Ничего не могу поделать с этой привычкой; когда вижу кого-то знакомого, не могу сдержать самой откровенно дурацкой и широкой своей улыбки.

— Мира приехала!.. Ну давай, Марочка, до свидания! Видишь, внучка приехала!..

И женщина исчезла как по волшебству, потому что бабушка больше не удерживала ее возле нас своими разговорами.

Теперь бабушка обхватила мое лицо руками, крепко сжала и принялась целовать поочередно в щеки и нос. Я вся зажалась и сморщилась, но её нельзя было остановить. Мы так и стояли посреди безлюдной улицы: чемодан в моих руках, и я в бабушкиных.

— Ты чего решила приехать-то?..

Первая бабушкина реакция показалась мне какой-то разочарованной. Глаза ее уж точно не блестели. Может, она просто устала.

— Да так… Обстановку сменить, — я виновато отвела взгляд, будто мне не разрешено было без спроса появляться здесь.

Мне в двадцать лет.

— Ну, понятно! — бабушка все еще как-то полупечально-полуустало улыбалась своей розовой помадой и бегала взглядом то по мне, то по чемодану. Мы с ним оба выглядели как многочасовая поездка на поезде.

Если бабушке было все понятно, то я бы хотела, чтобы она поделилась со мной своим откровением. Потому что я чувствовала себя сейчас перед ней как тот самый ребенок, свалившийся на асфальт и ждущий объяснений, ждущий, когда уже можно начать реветь.

Если бы бабушка продолжила так: «Отдыхать поди приехала, сейчас же каникулы, сил наберешься хоть подальше от своей учебы!» — то я бы ей охотно поверила. Даже какое-нибудь «Ну и хорошо, что ты теперь тут, давно не виделись!» — меня бы более чем устроило. Но бабушка спросила:

— Ну что, насколько приехала-то хоть?..

— Не знаю, на пару месяцев, наверное, до конца каникул, может. А что? — я уже почувствовала какой-то подвох в ее вопросе.

— Долго… Ну а жить-то где будешь? У меня что ли?.. — бабушка виновато хихикнула на последнем вопросе. Такая у нее была особенность — смешками маскировать неловкость.

— Да не, у тёти Амалии, — мне не хотелось говорить об этом ей вот так сразу, будто бы я совершаю предательство. И я тоже замялась, — она сама позвала меня, сказала, что Истре нужна компания на каникулах…

Это настолько сильно не походило даже на «я недоговариваю, а не вру», что я тут же покраснела. Всегда краснею, это даже как-то неприлично иной раз выглядит, но ничего поделать с собой не могу.

— А-а… Ну хорошо, если мешать ей не будешь, то хорошо… У меня-то дома, ты знаешь, места нет!.. не разойтись нам с тобой будет!.. — она снова хихикнула, и у меня внутри от этих ее смешков все окончательно сжалось.

«Ага, знаю», — подумала я про себя, но ей отвечать не стала, потому что выдала бы лишнее. Вместо этого, я решила, что разговор можно остановить на такой пока что спокойной и понятной ноте:

Глава 2. Начинается самое интересное

— Мы знакомы?..

Я с усилием подняла голову, стараясь до последнего не отрывать взгляд от книги. Голос, раздавшийся надо мной, все еще звучал в голове каким-то далеким эхом. Голос казался знакомым, но на ум сразу ничего не приходило.

— М?

Рядом со мной стоял мужчина. Вернее, поскольку я сидела, он стоял надо мной, даже нависал немного, отчего по всему телу молниеносно разлился нехороший обжигающий холодок. Я тут же встала, собираясь уйти прочь. Ничего доброго не могли принести встречи в полумраке с какими-то мужчинами, которые сами первыми подходят к тебе, да еще и с таким странным вопросом. Это я должна была спросить, знакомы ли мы…

«Нет, вы, кажется, обознались», — отрезала я, уже совсем не глядя на него, и бросилась прочь, изо всех сил стараясь заглушить нарастающую внутри панику.

Но вдруг его крепкая рука схватилась за мое запястье. Меня будто оглушили — тяжелым ударом хлопнули по ушам. Я снова окоченела на секунду, как зверь, ослепленный ярким светом.

Мужчина понял, что допустил ошибку, и тут же разжал мою руку, а затем быстро добавил:

— Ведь это ты внучка Норы?.. Ты еще поздоровалась со мной тогда в подъезде? Ведь это же я тебя тогда видел?

«Так и знала, что не нужно было ни с кем здороваться!» — промелькнуло у меня в голове. Я все еще не понимала, что происходит, а главное — убегать мне или выслушать его.

С моего приезда в родной город прошла целая неделя, наполненная неизвестно какими радостями жизни, пока я дожидалась наступления субботы — рабочего выходного дня.

Если коротко, то здесь я совершенно скучала. Поначалу мне казалось, что, встретившись вновь с давно знакомыми, но изменившимися местами, я вспомню что-то важное о себе, открою внутри новый источник и все это будет чрезвычайно увлекательно. Однако после разговора с бабушкой ни на первый день моих прогулок в одиночестве, ни на второй или третий, даже на пятый! — никаких возрождений не намечалось. Пожалуй, глупо и даже как-то несправедливо было отправляться на встречу со старым местом, рассчитывая застать его неизменившимся — как было нужно мне. Ведь я же изменилась, и ни себя, ни его не узнаю теперь.

Так, всю неделю я упорно совершала ежедневные вылазки, проверяя, что из моей памяти сохранилось наяву: прошла мимо дома, где раньше мы с мамой жили вдвоем — он как будто бы осел и ссутулился, хотя и так был низкорослым-четырехэтажным. Почему-то больше, чем однажды, мне приблизиться к нему не удалось. Даже на поле высоких дягилей, которые раньше я считала самыми большими в Лесу одуванчиками, взглянула только издалека, потому что не хотелось лезть в высокую траву. Я сиротливо стояла в сторонке и пыталась отыскать глазами окно на втором этаже: кто-то ведь жил теперь в нашем старом доме, в нашей крошечной квартире.

Раньше я не задумывалась об этом, но ведь и квартира прабабушки, находившаяся неподалеку, в которой мы с мамой проводили больше времени, чем дома у себя, была на втором этаже. Все свое детство я смотрела на людей из окна второго этажа — будто бы до всех было рукой подать, но никому снизу до меня не дотянуться.

Весь городок, как ни странно, со временем значительно поуменьшился, даже сжался как-то, будто постепенно превращался в кукольный. Знакомых магазинов почти не осталось: на месте памятных своими дешевыми сладостями лавочек теперь были одинаковые сетевые точки, которых и в моем большом городе навалом. Ни одного знакомого лица, кроме пары стариков, сильно похудевших и посеревших, бродящих по одним и тем же улицам одними и теми же маршрутами еще с моего детства.

И никаких прежних чувств! Никакого узнавания. Даже что-то обратное узнаванию: так бывает, когда кажется, что заметил на улице знакомого и даже улыбнулся человеку, начал махать издалека, а когда вы встречаетесь вблизи, оказывается, что обознались. Вернее, он, конечно, не обознался, ему и должно быть совсем безразлично на тебя. Так и здесь, в этой усовершенствованной, но упрощенной копии прежнего места, ничто уже не поднимало во мне былого восторга.

Никакого восторга не поднимало.

После чаепития я была у бабушки лишь однажды — зашла к ней в магазин поприветствовать, но уже через пять минут мы распрощались с наилучшими пожеланиями на день: к ней пришли покупатели. Невелика потеря. На самом деле, к бабушке мне не то, чтобы хотелось –— выносить ее пустую болтовню, сплошную недосказанность, было тяжело.

Я начала читать роман, найденный у Истры в шкафу. Достать его стоило большого труда, потому что тонкая желтая книжица завалилась в пропасть между рядами других книг и стенкой шкафа, так что я решила, как спасают одинокие бананы на прилавке, спасти ее во что бы то ни стало. Ободрала кожу на руках, которая и так все время сохла (наверное, я привыкла слишком часто мыть руки?) — но достала-таки!

Привычно и радостно было обнаруживать на форзаце каждой книги похожие записи: по диагонали размашистым круглым почерком значилось «Поздравляем с первым сентября! Успехов в учебе и старания», а снизу печатными буквами детским почерком была прибавка «Семейная библиотека Х.» Под таинственным «Х.» скрывалась фамилия моей прабабушки.

Никогда прежде я не слышала о писательнице, и о самом романе, но в нем речь шла о детстве той ушедшей эпохи, когда, наверное, как раз еще прабабушка была молодой. Впечатление захватило меня с первых страниц, потому что наложилось на мои собственные воспоминания, с которыми я никак не могла разобраться, а потому пока только ностальгировала все время.

Глава 3. Сахия

В те времена всегда было очень холодно. Воздух полнился чем-то тугим и пробирающим до самого нутра. Вдыхаешь его – и чувствуешь, как ноздри щиплет изнутри морозом. Хотя у Сахии была феноменальная память, она совсем не помнила своего детства, смешавшегося в один короткий холодный день.

Единственное воспоминание, считавшееся ею своим первым, она берегла: когда, заслышав разговоры взрослых – чужих взрослых – во дворе дома, девочка почувствовала, что хочет спрятаться. Часы, проведенные под низким кухонным столом, накрытым ситцевой скатертью в пол, где ее почему-то так никто и не нашел, — эти часы сгрудились в одно мгновение; в дырчатом узоре она видела входивших. С шумом эти чужие появились на пороге дома, а потом ее маленькой сестры не стало. Неизвестные люди забрали ее с собой, и больше девочки никогда не увиделись – Сахия тогда еще не знала, что навсегда запомнит младшую сестру трехлетним несмышленышем.

Сахие уже восемь, но она такая тощая, что девочки вдвоем больше напоминали погодок и могли носить одну и ту же одежду. Поэтому Сахию под столом и не заметили, она поместилась там, как котенок, вот ее и не нашли, и не забрали.

Но на том бесконечное мгновение детства заканчивалось. В этот же вечер Сахия узнала от бабушки, у которой жила последнее время, что вчера не стало матери. Отец, безвинно заключенный в тюрьме, повесился там еще до того, как младшая сестра научилась узнавать мать и не плакать при виде знакомых. Еще до того, как сама Сахия научилась понимать, что такое «повеситься».

Бабушка рассказала потом девочке много лет спустя, что и ее должны были в тот день забрать вместе с младшенькой дальние родственники, но так и не сложилось – с того дня, проведенного под столом, девочка стала расти с бабушкой и дедом, стариками, на чьем попечении уже и так было, кроме нее, трое чужих, приемных, детей. Но на удачу Сахия оказалась среди них самой старшей, а потому начала стремительнее прежнего взрослеть.

На это не ушло много времени: Сахия поправилась, окрепла каждодневной тяжелой работой по хозяйству и решила, что станет опорой для своей семьи. Хотя собственной опоры девочка лишилась безвозвратно; пройдет много лет, но слезы литься так и не перестанут.

Двухэтажный деревянный дом, огороженный голубым забором-колышками, огромные картофельные поля, рябина во дворе; потом – двухэтажный каменный магазин-универмаг с десятью отделами, в нем – темная комнатка с маленьким окошком под потолком, письменный стол и цифры в толстых клетчатых тетрадях. У Сахии за четыре класса школы обнаружилась не только впечатляющая память, но и выразительная «для такой крошечной девчонки» способность к арифметике. Бывшие учителя, спустя десяток лет встречавшие Сахию в универмаге, непрестанно восхищались тем, какой писанной красавицей она стала, «что и не узнать!» – хотя сама девушка этого за собой и не замечала. Но уходя своей дорогой, все вздыхали как один: «Не тут твое место, дочка, поучиться бы еще…+-»

Сахия же, будто бы до нее могли долетать эти вздохи, саму себя уговаривала: «Я отсюда, и быть мне здесь».

До шестнадцати лет Сахия знала, что любить – это для взрослых; она любить не умеет. Она робела, проходя мимо шумных компаний ребят, хотя уже много лет не боялась ни крови, ни боли, ни холода. Сахия догадывалась, что черные косы, которые она в спешке перед утренней готовкой заплетает, глядя в окно, притягивают тех, что стараются казаться шумным и бойким в компании других парней. Она часто слышала, как бабушка дивилась на голубые глазища внучки, которые становились вместе с ней только больше и яснее. Хотя работа и сделала худое и неловкое девчоночье тело сильным и выносливым, но со временем это тело неизбежно делалось еще и каким-то мягким и упругим.

Сердце девушки распахивалось обеими створками только в лесу. Сахия не робела, попадая в глухую и темную лесную чащу, оказываясь в ней совсем одна. О! до чего она трепетала в такие минуты, когда девушку окружал лишь шёпот ветвей и листвы, трава кутала голые стопы, а небо совсем скрывалось за пушистыми зелеными макушками! Где еще быть ей, если не здесь? Сахия родилась где-то глубоко в этой необъятной чаще, здесь же родилось и ее сердце, только в лесу оно не болело и не казалось ей надорванным.

Все, что сохранилось у Сахии от матери, был этот лес. Еще задолго до того, как выучить свою первую песню, девочка знала его язык. Они с мамой и младшей сестрой выходили поздно вечером или рано утром, чтобы почувствовать себя частью большого мира. Однажды давно-давно, прячась в лесу от обиды на отца, отругавшего девочку за что-то, Сахия встретила в нем мальчишку, соседского сына, наверное, но тот лишь отпугнул ее своим видом и настойчивым желанием подружиться, Сахия убежала прочь. Тогда, еще девочкой, она и решила, что лес принадлежит ей, а она ему, и нет места для других в их союзе.

Её лес был светлым и приветливым. Нет, он не ждал других людей, она одна в нём и управлялась! Деревья, знакомые с самого детства, узнавали в девочке давнего друга и рассказывали обо всём, что сами помнили. Много лет спустя Сахие стало казаться, что это именно лес научил её всё запоминать и всё помнить.

Кроме шёпота ветвей и ветров в Лесу иногда встречались духи: бело-серыми бабочками, бельчатами, лисами и тенями оборачивались эти переменчивые лесные существа. Особенно дороги были девушке птицы, потому что птичьими сердцами одаривали тех – это она понимала хорошо – кто когда-то всего лишился. Духи с птичьими сердцами рассказывали ей самые необыкновенные истории, хотя их жизни зачастую были короткими, но сияли, как звезды в августе, прежде чем навсегда раствориться во тьме.

Глава 4. Котик

Я сидела на широком подоконнике в комнате Истры у распахнутого окна и смотрела на улицу: небо затянуло серыми тучами, воздух стал тяжелым и влажным, а во дворе все равно носились дети — компания шумных мальчишек в том неприятном возрасте, когда все состоят из одних только колючек и норовят уколоть других. Они окружили высокое дерево и стали решать, кто полезет на него за мячом, заброшенным на самый верх. «Что тебе, слабо? — С чего это слабо! А раз такой умный, сам лезь!»

Слезла с подоконника я, чтобы закрыть окно и не видеть, как один или второй свалятся с ветки. А про себя подумала о том, что никогда никого и ничего не бояться – это и есть трусость признаться себе и другим в том, что бояться можно очень многого: диких зверей, дикой природы, диких людей. Стать смелым – значит лишиться рассудка, потому что отвага всегда граничит с потерей рассудка. Настоящее противоядие от страха – это отсутствие интереса к происходящему. Как я могу беспокоиться и тревожиться из-за чего-то, если меня это нисколько не волнует?

То ли погода влияла на меня пасмурно, то ли это я портила погоду, но чувствовала с самого пробуждения себя совершенно невыносимо. Еще и сон приснился такой, что лучше бы ничего не снилось вовсе: я запомнила лишь в общих чертах, что Идэр пригласил меня прогуляться в лес, а сам бросил там одну и исчез — сначала я растерялась, но потом стала искать дорогу, отчего только еще больше заблудилась. Да уж, и без посланий от собственного бессознательного все с этими парнями, у которых томный усталый взгляд и широкие плечи, понятно. Но даже помечтать нельзя что ли...

Интересно, пойдет ли сегодня дождь?

Я снова прислонила голову к окну, разглядывая серое небо. Как один, но всё же очень хорошо помню те дни, когда возвращалась из школы всегда одинаковым путем: сначала мимо железной дороги – по старому наполовину деревянному мосту, а потом мимо пожарной станции. Моих одноклассников не раз водили на экскурсию на эту или любую другую станцию, а я почему-то всегда пропускала эти экскурсии и, живя совсем близко к этому месту, всегда лишь разглядывала его снаружи, только догадываясь, какое оно внутри.

День за днем я шла мимо голубого забора, краска на котором местами шелушилась, а местами просто бледнела, уходя куда-то вглубь себя и растворяясь насовсем. За забором виднелась беседка, там иногда собирались пожарники. Если мне доводилось их повстречать, то всегда лишь на полмгновения, на два-три шага; я рассматривала их, но улавливала только крупные очертания и тени громких и веселых мужских голосов. Мне нравились эти голоса. Вернее, отблески голосов, которые оседали в моей голове, пока я не добиралась до дома – то есть всегда на одну или две минуты, а потом впечатления резко сменялись, и все забывалось.

В последний год школы, летом, я часто возвращалась от подруги совсем поздно: ясные сумерки сгущались в ясные летние ночи, деревья скрывали в своих коридорах все тени, и было даже жутко. Поэтому из пункта А в пункт назначения «Дом» я шла всегда почти что бегом. Но проходя мимо пожарной станции за голубым облупившимся забором, я замечала свет на втором этаже и останавливалась. Будто мошка, замершая у костра; там точно было больше жизни, она протекала по своим особым законам, непознаваемым мною.

Как-то раз в беседке сидело двое молодых мужчин, один был повернут ко мне спиной, а второй курил, глядя куда-то в обозримую даль, а когда я проходила мимо, он взглянул и на меня. Я даже улыбнулась ему. Мне очень хотелось, чтобы что-нибудь задержало меня рядом с этой тихой и неспешной теплотой чужого очага, который, может, и не бывал никогда таким приятным, как я себе представила его, собирая из осколков мгновений картину, не имеющую никакого отношения к действительности. Но что поделать, я была в выпускном классе, уже этим летом все должно было измениться. Мне хотелось улыбнуться незнакомому мужчине за забором, спустившемуся со второго этажа, где сейчас горел свет — хотелось, чтобы он улыбнулся в ответ.

Наверное, он даже заметил меня. Но я не могла замедлить шага, чтобы проверить это. В прежнем темпе, будто бы против своей воли, зашагала домой, где не было ни очага, ни тепла. У меня получается только представлять себя героем, потому что это легче, чем быть им на самом деле. Когда дрожат руки от запястья до кончиков пальцев, а после сказанных слов весь вечер болит голова, будто ее протаранили чем-то железным; а бой не выигран, удар врагу совсем неощутим.

Я молча глядела в одну точку, прислушиваясь к шепотку шелестящих от порывистого ветра макушек деревьев за окном. «О чем собирался сказать мне тот мужчина?» — подумала вдруг я. Конечно, совсем не вдруг, я думала об этом периодически с той нашей встречи у подъезда. Ведь этот человек, которого я сама даже не признала, нашел меня, чтобы рассказать о чем-то или о чем-то спросить… Вряд ли ему очень хотелось узнать, правда ли я так хорошо учусь, как упоминает об этом бабушка, или что-то в таком духе.

Закинув в сумку зонтик, книгу и блокнот, я отправилась на улицу. У входной двери меня встретила тетя Амалия, спросив, куда я и надолго ли, но лишь с тем, чтобы вручить мне авоську и поручение купить на обратном пути хлеба к ужину. Авоська тоже поместилась в сумку. «В этой семье все так странно: вот теперь я иду искать какого-то незнакомого мужчину, чтобы спросить у него что-нибудь про нас, вместо того, чтобы узнать напрямую, отчего никто здесь больше ни с кем не общается… Может, поэтому мы с мамой и уехали?»

На улице было влажно и противно: воздух такой густой, что вот-вот начнешь задыхаться, и все прилипает к коже, что ни надень, всего оказывается много. Каждый раз я ловлю себя на мысли, что меньше бы нагревалась, ходи помедленнее. И в первую же минуту вспотела. Вспоминая об этом своем чудесном свойстве, я всегда сразу замедляю шаг, но забываюсь уже шагов через пятнадцать и снова бегу, и снова жарко и липко.