Тайны северного клана

Пролог. Изабела А’девиь.

Я не спала.
В доме тихо. Деревянные стены иногда потрескивают — рассыхаются, отец все собирается их утеплить, да руки не доходят. За окном шумит лес, наш старый добрый лес, где я выросла, где каждая тропинка исхожена босиком.
Я лежала на диване в гостиной, завернувшись в плед. Сабли — под рукой, на полу, в ножнах. Нестер всегда говорила: «Оружие должно быть ближе, чем подушка. Подушкой врага не зарубишь». Она учила меня с пяти лет — вбивала стойку, хват, шаг. Два клинка, легкие, быстрые. Наши семейные вечера часто заканчивались тем, что мы выходили во двор и фехтовали при свете фонарика на телефоне. Соседи привыкли.
Наверху спала Нестер, старшая сестра. Рядом с ней Уайлдер, ее муж, наш брат. В спальне напротив отец — он завтра чуть свет на охоту, встанет затемно, сварить кофе и уйти в лес, как делал всю мою жизнь. Райн с Асторией в комнате в конце коридора. Когда он привел ее, мы все сначала присматривались. А потом Астория научила Кайлу печь те самые булочки с корицей, и стало ясно — она наша.
Джарет — наш дядя и крестный. Он наверху, с арбалетом под рукой и кружкой остывшего чая. Джарет говорит, что в доме душно, а ему нужен ветер в лицо. Мы просто знаем, что он любит ночь и любит нас, поэтому караулит.
Большая семья. Шумная, тесная, вечно кто-то лезет не в свое дело, орет музыка, спорят, кто будет готовить ужин, а потом все мирятся на кухне за чаем. Наша. Любимая.
Я уже почти задремала, когда услышала.
Скрип. Не половицы — дверь. Черного хода, что ведет в кладовку. Джарет бы так не скрипнул — он бесшумный, как лесной дух. И слишком близко.
Я села. Сердце забилось ровно, глубоко, как Нестер учила: «Страх — это топливо. Не дай ему погасить огонь, пусть горит в кулаках».
Пальцы сомкнулись на рукоятях. Сабли выскользнули из ножен без звука — кожа смазана, металл притерт. Я встала с дивана босиком, половицы холодили пятки, но я знала каждую доску, каждую щель, каждый скрип этой старой рухляди — не скрипнула.
В кладовке возня. Чужая. И запах — сырой земли, гнилых кореньев и чего-то сладковато-тошного, от чего внутри все перевернулось.
Я шагнула к двери в коридор.
И тут дом взорвался криком.
Кайла заорала так, что у меня сердце остановилось. Не испуганно — предупреждающе. Наша Кайла, которая всегда первой чует беду. Лейсан закричала следом, но там уже было не предупреждение — там была боль.
Я рванула с места. Лестница — три ступеньки одним прыжком, коридор — раз, два, три шага. Дверь в комнату девчонок распахнута, и в свете ночника я увидела.
Кайла стояла на кровати с бейсбольной битой, размахиваясь, как заправский игрок — наша школа, Нестер учила. Лейсан была на полу, закрывая голову руками, а над ней нависала тень. Человек? Не человек. Серая кожа, вывернутые суставы, длинные пальцы с когтями, пасть полная игл.
Я прыгнула.
Два шага, разворот, правая сабля пошла вверх — рубящий от плеча. Я не целилась, просто рубила туда, где должна быть шея. Лезвие вошло легко, но тварь дернулась, заверещала, и удар пришелся вскользь. Я добила левой — всадила по уши в спину, провернула и выдернула.
Тварь рухнула на Лейсан. Я отшвырнула ее ногой, схватила сестру за шкирку, поставила на ноги. Цела. Кровь на рукаве, но своя, не ее — моя? Нет, я не ранена. Чужая.
— В коридор! — рявкнула я. — К лестнице! Бегом!
Кайла спрыгнула с кровати, схватила Лейсан за руку, и они рванули. Я за ними, прикрывая спину.
В коридоре уже горел свет. Джарет влетел с крыльца с арбалетом, развернулся, выстрелил куда-то мимо меня — я услышала, как болт вошел в плоть за спиной. Обернулась — еще одна тень оседала на пол, разбрызгивая черную жижу.
— На кухню! Все на кухню! — орал Джарет, перезаряжая на бегу. — Там выход в гараж, забаррикадируетесь!
Из спальни родителей вылетел отец — голый по пояс, в спортивных штанах, с охотничьим ножом в одной руке и топориком в другой. Лицо злое, сосредоточенное, он кивнул мне, мол, жив, цел, работаем, и рванул к лестнице на второй этаж, откуда уже доносился грохот.
Я за ним.
На втором этаже творился ад. Дверь в спальню Нестер и Уайлдера была выбита, и оттуда вылетали языки пламени. Настоящего пламени. Астория стояла в проеме, и руки у нее горели. Вот что значит верховная ведьма огня. Она швыряла огненные шары в тварей, что лезли из окна, и те визжали, вспыхивая, как сухие ветки.
— Иза, налево! — гаркнул Райн, вылетая из-за ее спины с тесаком, и я послушалась, даже не думая.
Метнулась влево, где из двери соседней спальни вылезала еще одна тварь, и встретила ее двумя клинками. Скрестила лезвия на горле — и дернула в стороны. Голова покатилась по ковру, тело еще дергалось, когда я уже разворачивалась к следующей.
Уайлдер вылетел из спальни, с ножом в каждой руке, и с ходу врезался в троих, что ломились через разбитое окно в конце коридора. Он дрался как зверь — молча, страшно, эффективно. Нестер выскочила следом — сильная, злая, с двустволкой наперевес, пальнула дуплетом прямо в морду очередной твари, и та снесла головой перила, улетая вниз.
Я прыгнула вперед, прикрывая Уайлдеру спину. Сабли пели в воздухе — рубящие, колющие, режущие. Нестерова школа. Два клинка, два лезвия, смерть с обеих рук. Тварь слева — левая сабля встречает, правая добивает. Тварь справа — уйти с линии, рубануть по ногам, добить в падении. Дышать. Двигаться. Не думать.
— Изабела!
Голос Астории. Я обернулась — она прикрывала Райна, который возился с раненой Кайлой? Нет, с Лейсан. Лейсан сидела на полу, зажимая плечо, и кровь текла сквозь пальцы. Астория одной рукой жгла тварей, второй держала салфетку, прижимая к ране.
— Вниз! — заорала Нестер. — Все вниз, в подвал! Живо!
***
Потом была кухня. Заблокированная дверь в гараж, задвинутый стол, прижатые к стене Кайла и Лейсан. Астория перевязывала Лейсан — обычными бинтами, руки уже не горели, только тлели кончики пальцев слабым оранжевым светом. Райн сидел рядом, держал сестру за руку, гладил по голове и шептал что-то успокаивающее.
Уайлдер и Джарет стояли у дверей с оружием наготове. Отец — у окна, смотрел в щель между ставнями, сжимая топор.
Нестер подошла ко мне, отобрала сабли, положила на стол. Обняла. Крепко, по-нашему, по-семейному.
— Живая, — сказала она. — Молодец.
Я уткнулась носом ей в плечо и выдохнула. Только сейчас поняла, что дрожу.
— Что это было? — спросила я глухо.
— Ведьмы, — ответила Нестер.
Кайла подползла к Лейсан, прижалась к ней, и они сидели вдвоем, как в детстве, когда боялись грозы. Только теперь гроза была настоящая.
Я смотрела на них. На отца у окна, на Джарета с арбалетом, на Уайлдера, который все еще тяжело дышал после драки, на Райна, обнимающего свою огненную жену. На Нестер, которая гладила меня по голове, как маленькую.
— Мы справимся, — сказала я. — Мы же вместе.
Нестер усмехнулась:
— Это точно. Вместе мы — сила.
За окном начало светать. Лес просыпался, птицы запели. Как будто не было этой ночи. Как будто мир не перевернулся.
Но он перевернулся.
И теперь мы знали правду.
Ведьмы существуют.
И у нас есть Астория, которая умеет жечь огнем.
И друг у друга.
А значит — справимся.

Глава 1. Изабела.

Дом гудел. Не так, как раньше — шумно, весело, жизнью. Теперь гул был тихим, напряженным, как тетива перед выстрелом. Первые два дня после нападения мы почти не спали. Дежурили посменно, проверяли периметр, заколачивали окна на втором этаже. Отец наконец-то начал утеплять стены — благо, доски и ватин нашлись в сарае. Работа помогала не думать.
Лейсан ходила с перевязанным плечом, но уже улыбалась. Кайла не выпускала биту из рук и спала теперь в нашей с Лейсан комнате — мы сдвинули кровати, так было спокойнее. Астория жгла свечи одну за другой, восстанавливаясь. Она сказала, что огненная магия высасывает силы, как долгий бег. Райн носил ей чай и смотрел так, будто она — весь его мир.
Джарет пропадал в лесу с рассвета до заката — выслеживал, проверял, не осталось ли следов. Возвращался злой и молчаливый. Отец варил кофе литрами и чистил ружье снова и снова.
Я думала, что самое страшное позади. Что мы отбились, и теперь будем просто жить дальше — чинить дом, лечить раны, ждать следующей ночи и готовиться к ней.
Я ошиблась.
***
На третий день, ближе к вечеру, Нестер позвала меня в отцовскую комнату.
— Белла, зайди. Поговорить надо.
По ее голосу я сразу поняла: что-то серьезное. Нестер не умела скрывать напряжение — оно пряталось в складке между бровей и в том, как она сжимала пальцы в кулак, даже когда просто стояла.
В комнате отца было накурено. Дедовский кабинет, куда нас, мелких, раньше не пускали, а теперь собирались всей семьей только в самые черные часы. Отец сидел в старом кресле у окна, Джарет стоял, прислонившись плечом к косяку. Нестер села на подлокотник отцовского кресла. Мне места не осталось — я осталась стоять у двери, чувствуя себя маленькой девочкой, которую вызвали к доске за провинность.
— Садись, дочка, — отец кивнул на табурет. — Разговор долгий.
Я села. Сердце уже колотилось где-то в горле.
— Мы связались с кланом Вестеринг, — начал Джарет без предисловий. — Это было... непросто. Но старые каналы еще работают.
Я знала про Вестерингов. Кто в нашем мире не знал? Один из сильнейших старых кланов. Богатые, влиятельные, закрытые. Они жили в горном замке где-то на севере и не лезли в чужие дела. До вчерашнего дня я вообще не думала, что они существуют где-то, кроме старых историй, которые Джарет рассказывал у костра.
— И? — спросила я, хотя уже начала догадываться. И догадка эта холодила спину хуже любого ночного кошмара.
— На нас напали не просто так, — отец сжал переносицу, разминая усталость. — Это была разведка. Наш клан — один из последних, кто еще держится сам по себе. Мы сильные, Иза. Но нас мало. А те, кто придет следом... их будет много.
— Ведьмы собирают армию, — тихо добавила Нестер. — Это только начало. Им нужны территории, ресурсы, люди. Мы — кусок, который они хотят откусить.
— Мы не отдадим ни пяди, — упрямо мотнула я головой. — У нас есть оружие, есть дом, есть вы. Мы справимся.
— Справимся, — согласился Джарет. — Но ценой. Кровью. Может быть, кого-то из нас. Или всех сразу.
Он посмотрел на меня — и в его глазах было что-то, от чего мне захотелось провалиться сквозь пол. Жалость? Вина? Или просто усталость человека, который слишком долго защищал семью и слишком хорошо знал цену этой защиты.
— Мы связались с Вестерингами, — повторил Джарет. — Предложили союз. Военный. Территориальный. Они согласились.
— Это же хорошо, — я не понимала, почему они так смотрят. — Если они сильные, если они помогут...
— Помогут, — перебил отец. — Но не просто так. Вестеринги — старый клан. Они чтят традиции. Для них союз — это не бумага с подписями. Это кровь.
Я замерла.
— Что значит — кровь?
Тишина стала такой плотной, что уши заложило. Отец отвел взгляд. Джарет смотрел в пол. Нестер стиснула кулак так, что костяшки побелели.
— Брачный союз, — сказала она наконец. Голос у нее сел, охрип, будто она прокричала всю ночь. — Чтобы кланы стали одним целым. Чтобы кровь смешалась. Чтобы гарантии были нерушимыми.
Я смотрела на нее и не понимала. Или не хотела понимать.
— Кто? — спросила я шепотом. — Кайла? Лейсан? Они же дети еще...
— Изабела, — позвал отец.
И все встало на свои места.
***
Я вышла из комнаты через час.
Не помню, что я говорила. Кажется, кричала. Кажется, била кулаками в грудь Джарету, а он стоял, как каменный, и позволял. Кажется, отец пытался меня обнять, а я вырывалась, шипела, царапалась, как дикая кошка. Нестер молчала. Она просто сидела и смотрела на меня — и в ее глазах были слезы, которых я никогда не видела у старшей сестры.
— Мы не хотим тебя терять, — сказала она потом, когда я выдохлась и сидела на полу, прижимаясь спиной к стене. — Ты же понимаешь? Если бы был другой выход...
— Другого выхода нет, — эхом повторил Джарет. — Вестеринги поставили условие. Немор — их наследник. Ему нужна жена из сильного рода. Они выбрали тебя.
— Почему я? — спросила я глухо. — Почему не ты, Нестер? Ты старшая. Ты глава после отца. У тебя муж уже есть, но развод...
— Я предлагала, — Нестер усмехнулась горько. — Сказала, что Уайлдер поймет, что мы что-нибудь придумаем. Но Белла, я замужем больше десяти лет! У меня дочь! Ничего не выйдет. Им нужна ты.
— Почему? — повторила я, и в голосе прорезалась злость.
— Потому что ты — лучшая, — ответил отец просто. — Твои сабли. Твоя скорость. Твоя кровь. Нестер сильная, но она уже в браке. А ты — наша новая ветвь. Ты — будущее клана. Им нужно будущее, Иза. Наследники. Сильные дети.
Я закрыла глаза.
В голове крутилось: Немор Вестеринг. Я никогда его не видела. Никогда о нем не слышала. Просто имя — холодное, чужое, как северный ветер. И этот ветер должен был унести меня из дома. Из этого старого деревянного дома, где пахнет отцовским кофе и мамиными цветами, хотя мамы давно нет. Из комнаты, где мы с Лейсан шепчемся по ночам. С кухни, где Астория печет булочки с корицей, а Кайла вечно таскает их горячими, обжигая пальцы. От сабель, которые Нестер вкладывала мне в руки с пяти лет.
— Я не хочу, — сказала я. Тихо, потому что кричать уже не было сил.
— Мы знаем, — Джарет наконец подошел и сел рядом, положил тяжелую ладонь мне на плечо. — Если бы мы могли лечь костьми вместо тебя — легли бы. Ты же знаешь.
Я знала.
И это было хуже всего.
***
В коридоре меня ждала Астория.
Она стояла у окна, за которым уже начинало темнеть, и куталась в огромный вязаный свитер Райна. Руки ее больше не светились — только обычные пальцы, тонкие, с обкусанными ногтями.
— Ты слышала? — спросила я, останавливаясь рядом.
— Весь дом слышал, — Астория повернулась ко мне. Глаза у нее были красные — то ли от недосыпа, то ли от слез. — Райн рвался к отцу, хотел спорить. Я не пустила.
— Почему?
— Потому что спорить не о чем. — Она говорила тихо, но твердо. — Я видела, что придет. Я ведьма, Иза. Я чувствую смерть, когда она дышит в затылок. Если бы вы не позвали Вестерингов... через месяц от этого дома остались бы головешки. А от нас — кости.
Я сглотнула ком в горле.
— Я не хочу замуж за чужого.
— Знаю.
— Я не хочу уезжать.
— Знаю.
— Я хочу драться. Рядом с вами. Защищать вас. Умереть, если надо, но здесь, в своем лесу, а не в каком-то там замке...
— Иза. — Астория взяла меня за руку. Ладонь у нее была горячая, почти обжигающая — огонь внутри не угасал никогда. — Ты будешь драться. Ты будешь защищать. Но по-другому. Ты станешь щитом для всех нас — просто в другом месте. С другим оружием.
Я посмотрела на нее.
— Какое у меня там оружие? Чужой муж? Чужие стены?
— Ты, — ответила Астория. — Твое сердце. Твоя верность. Ты поедешь туда и станешь нашей связью. Нашей кровью в их жилах. Они не смогут предать нас, потому что ты будешь частью их семьи. А если попробуют... — она улыбнулась, и в улыбке мелькнуло что-то опасное, ведьминское. — Я научу тебя жечь огнем без спичек. И тогда посмотрим, кто кого.
Я не выдержала — рассмеялась. Сквозь слезы, сквозь дрожь, сквозь всю эту чертову безысходность.
— Ты сумасшедшая.
— Семья, — пожала плечами Астория. — Мы все тут такие.
***
Ночью я не спала.
Лежала на диване в гостиной, завернувшись в тот же плед, с теми же саблями на полу. Слушала, как потрескивают стены, как шумит лес за окном, как дышит дом — моя крепость, моя клетка, моя любовь.
Наверху спали все. Нестер с Уайлдером. Райн с Асторией. Кайла и Лейсан — теперь вместе, в одной постели, прижавшись друг к другу, как котята. Джарет на своем посту, с арбалетом и остывшим чаем. Отец — с ружьем под боком и сном вполглаза.
Большая семья. Шумная, тесная, вечно кто-то лезет не в свое дело, орет музыка, спорят, кто будет готовить ужин, а потом все мирятся на кухне за чаем.
Наша. Любимая.
Я буду защищать вас, — подумала я, глядя в темноту. — Даже если для этого придется уйти.
Даже если для этого придется стать чужой.
Немор Вестеринг.
Интересно, он хоть человек? Или такая же тварь, как те, что лезли в окна? Астория говорит, что старые кланы хранят кровь. Что они сильные, но не злые. Что, может быть, мне повезет.
Может быть.
А может быть, я просто научусь драться двумя клинками в одиночку против целого мира.
Это я умею.
Этому Нестер научила.
***
Утром я поднялась к отцу и сказала:
— Я согласна.
Он долго смотрел на меня. Потом кивнул — один раз, резко. Обнял — крепко, как в детстве, когда я падала с велосипеда и разбивала коленки.
— Прости, дочка, — шепнул он в макушку.
— Ничего, пап. — Я зажмурилась, чтобы не разреветься. — Я же А’девиль. Мы не ломаемся.
— Не ломаемся, — повторил он.
За окном вставало солнце. Лес просыпался, птицы запели.
Как будто мир не перевернулся снова.
Но он перевернулся.
И теперь я знала правду.
Иногда защищать семью — значит уйти из семьи.
Но уйти — не значит предать.
Я вернусь.
Я всегда возвращаюсь.
Я же Изабела А’девиль.
Два клинка, одно сердце и целый лес за спиной.

Глава 2. Изабела.

Сборы заняли два дня.
Два дня, которые я запомню наизусть. Каждую минуту, каждый взгляд, каждое прикосновение — как будто уже прощалась. Как будто меня хоронили заживо, а я должна была улыбаться и делать вид, что все в порядке.
Мать учила: «А’девиль не сдаются. А’девиль делают, что должны».
Я делала.
Утром первого дня пришла Лейсан. Села на край моей кровати, обхватила колени руками, уставилась в пол. Молчала так долго, что я уже начала пугаться.
— Ты вернешься? — спросила наконец. Голос тихий, ломкий, как лед по весне.
Я присела рядом. Обняла ее за плечи — осторожно, чтобы не задеть перевязанную руку.
— Вернусь.
— Врешь.
— Не вру. — Я развернула ее к себе, заглянула в глаза. — Слушай меня, мелкая. Я уезжаю не навсегда. Я уезжаю, чтобы вы все были в безопасности. Это моя работа, поняла? Моя работа — защищать семью.
— Работа — это Джарет в лес ходит, — насупилась Лейсан. — А ты — ты просто сестра. Ты должна быть здесь.
— Я и буду. — Я прижала ее голову к своему плечу, чтобы она не видела моего лица. — Здесь, в ваших сердцах. А тело... тело подождет.
Лейсан шмыгнула носом.
— Глупая ты, Иза.
— Знаю.
Она уткнулась мне в ключицу и замерла. Я гладила ее по волосам и смотрела в окно, за которым шумел лес — мой лес, родной, живой. Думала о том, что через два дня я пойду через него не на охоту и не в дозор, а в неизвестность.
И что неизвестность эту зовут Немор Вестеринг.
***
Кайла вела себя иначе.
Она ворвалась в комнату без стука, когда я сворачивала теплые носки в дорожную сумку. Встала в дверях, скрестив руки на груди. Бита привычно торчала из-за спины.
— Ты это серьезно?
— Кайла, не начинай.
— Я спрашиваю: ты серьезно собралась замуж за какого-то хмыря из-за того, что папе так надо?
Я выпрямилась. Посмотрела на нее — упрямую, злую, с мокрыми глазами, которые она отчаянно пыталась сделать сухими.
— Не из-за папы. Из-за вас.
— Мы не просили.
— А я не спрашиваю.
Она сделала шаг вперед, потом еще один. Остановилась в полуметре, сжимая кулаки.
— Ты трусиха, Иза. Настоящий воин не сдается. Настоящий воин дерется до конца.
Я могла бы обидеться. Могла бы ответить резко, поставить на место — я старше, я опытнее, я не обязана перед ней отчитываться. Вместо этого я подошла и обняла ее. Кайла дернулась, попыталась вырваться, а потом обмякла и уткнулась лбом мне в плечо.
— Я не сдаюсь, — тихо сказала я. — Я меняю поле боя. Понимаешь разницу?
— Нет, — буркнула она в свитер.
— Потом поймешь.
Мы стояли так долго. Пока Кайла не всхлипнула в последний раз, не отстранилась и не утерла нос рукавом.
— Если он тебя обидит, я приеду и разобью ему голову этой битой. Понял, этот твой... Немор?
— Поняла, — улыбнулась я. — Я ему передам.
— Передай. — Кайла развернулась и вышла, громко топая, чтобы скрыть, что она вообще-то плакала.
***
Астория пришла вечером.
В руках у нее был узелок — холщовый, невзрачный, перевязанный бечевкой.
— Это тебе, — сказала она, протягивая его мне. — Свадебный подарок.
Я развязала узелок. Внутри лежал браслет — простой кожаный шнурок с тремя бусинами. Одна деревянная, от сабли Джарета. Одна каменная, от крыльца нашего дома. И одна... я поднесла ее к свету — огненная, рубиновая, с искрой внутри.
— Это моя кровь, — тихо сказала Астория. — Капля, запечатанная в камень. Если будет совсем плохо — раздави бусину. Я почувствую. И приду.
— Астория...
— Молчи. — Она подняла руку, останавливая меня. — Ты не одна, Иза. Даже там. Даже если стены чужие и лес чужой. Ты не одна.
Я надела браслет. Кожа мягко легла на запястье, бусины тихо звякнули.
— Я вернусь, — сказала я.
— Знаю. — Астория улыбнулась. — Я же вижу.
Она ушла так же тихо, как появилась. А я еще долго сидела, глядя на огонек в бусине. На маленький кусочек дома, который увожу с собой.
***
Второй день прошел в суете.
Отец таскал дрова, хотя дров и так было полно. Нестер проверяла оружие — мое, свое, Джарета, даже Кайлину биту. Джарет чертил карты, объяснял маршрут, показывал, где можно укрыться, если вдруг... Он не договорил, но я поняла. Если вдруг я решу бежать.
Я слушала и запоминала. Каждую тропу, каждый овраг, каждый ручей, где можно смыть следы. Не потому что собиралась сбежать сразу. А потому что знать — это оружие. А оружие я никогда не бросала.
Вечером Нестер зашла ко мне.
— Можно?
Я кивнула. Она села на пол, рядом с моей сумкой, и долго молчала. Потом заговорила — тихо, глухо, как будто каждое слово давалось ей с трудом.
— Я должна была тебя уберечь. Ты же знаешь? После мамы я... я за старшую. Я должна была.
— Ты уберегла, — ответила я. — Ты научила меня драться.
— Научить драться и уберечь от замужества с чужим — разные вещи.
— Нестер. — Я села рядом, взяла ее за руку. — Если бы не ты, я бы сломалась в первый же год после мамы. Ты была мне матерью. Ты остаешься мне матерью. И не смей себя винить.
Она сжала мои пальцы. Сильно, до хруста.
— Если он посмеет...
— Я ему ноги поотрываю, — закончила я за нее. — Саблями. Ты меня учила.
Нестер усмехнулась. Сквозь слезы, сквозь дрожь — усмехнулась.
— Учила. И не зря, надеюсь.
— Не зря.
Мы сидели на полу, две взрослые женщины, две сестры, две воина, и молчали. И в этом молчании было больше любви, чем в любых словах.
***
Утром третьего дня я вышла на крыльцо.
Лес встречал меня тишиной. Осенней, прозрачной, чуть влажной — ночью прошел дождь, и пахло прелой листвой и свободой.
Свободой.
Смешно. Я уезжаю в замок, к чужим людям, в чужую постель, а лес пахнет свободой.
— Готова?
Отец стоял за спиной. Я не слышала, как он подошел — старый воин, умеет ступать тише кошки.
— Готова, пап.
Он обнял меня. Крепко, как тогда, в детстве, когда я упала с велосипеда. Только теперь коленки целы, а душа — в кровь.
— Ты сильная, Иза. Ты справишься.
— Я знаю.
— И помни: ты всегда можешь вернуться. Что бы ни случилось. Даже если весь клан Вестерингов встанет на пути — ты прорубишься. Потому что ты — А’девиль.
Я кивнула, уткнувшись носом в его куртку. Чтобы не разреветься.
***
Провожали меня всей семьей.
Лейсан висла на шее и не отпускала. Кайла стояла в стороне, сжимая биту, и смотрела волком. Райн хлопал по плечу и бормотал что-то ободряющее. Астория жгла свечу на крыльце — провожала огнем, чтобы дорога светлой была. Джарет уже сидел в санях, натягивая поводья — он должен был довезти меня до границы.
Нестер подошла последней.
— Держи, — она сунула мне в руки сверток. — Открой, когда уедешь.
— Что это?
— Увидишь.
Она поцеловала меня в лоб — как маму целовала, когда та болела. И отступила.
— Удачи, Изабела.
Я села в машину. Джарет за руль.
Я смотрела на дом, пока он не скрылся за деревьями. На крыльцо, на котором стояли они все — моя семья, моя жизнь, мое сердце. На дым из трубы, на свет в окнах, на сад, где мы с Лейсан играли в войнушку.
А потом лес сомкнулся, и осталась только дорога.
***
Путь через лес занял полдня.
Джарет вел машину и молчал. Я сидела рядом, укутанная в одеяла, и смотрела по сторонам. Запоминала.
Вот здесь — развилка. Налево — к старому капищу, направо — к нашим охотничьим угодьям. Если бежать, лучше налево: там тропы путаные, чужие не ходят.
Вот здесь — ручей. Летом мелкий, сейчас, после дождей, разлился. Брод есть, чуть выше по течению. Лошадь пройдет, человек — тем более.
Вот здесь — овраг. Глубокий, с крутыми склонами. Если спрятаться на дне, сверху не увидят. А если преследуют — можно завалить камнями тропу.
Я запоминала. Каждую деталь, каждую мелочь. Лес говорил со мной на языке, который я понимала с детства. Шелестом листвы, треском веток, далеким криком птицы.
Чем дальше мы уезжали от дома, тем темнее становилось.
Не потому что солнце садилось — оно как раз стояло высоко. Просто лес менялся. Деревья становились выше, толще, старее. Между ними клубился туман — не обычный, утренний, а какой-то... живой. Он тянулся к саням, облизывал полозья, шептал что-то на непонятном языке.
— Ближе к границе, — негромко сказал Джарет, перехватив мой взгляд. — Здесь уже земля Вестерингов начинается. Лес другой.
— Чувствую.
— Ты как?
— Нормально.
Он покосился на меня, но ничего не сказал. Мы оба знали, что «нормально» — это ложь. Но ложь иногда нужна, чтобы не развалиться.
Я снова уставилась в лес. И думала.
Думала о том, что скажу этому Немору при встрече. Что сделаю, если он попробует меня тронуть раньше, чем я буду готова. Куда побегу, если придется бежать сразу.
«Я не буду им женой».
Мысль пришла четкая, холодная, как лезвие сабли.
«Я буду солдатом в тылу врага. Пережду и уйду».
Да, так правильно. Я не игрушка, не вещь, не невеста на выданье. Я — разведчик. Я — диверсант. Я узнаю их слабые места, их тайны, их планы. А когда станет понятно, что союз не нужен или опасен — я уйду.
Или останусь и убью.
Смотря как пойдет.
Я погладила браслет на запястье. Три бусины — дом, семья, Астория. Мой якорь. Мой компас.
— Приехали, — сказал Джарет.
Я подняла голову.
Лес расступился. Перед нами была стена.
***
Не просто стена — граница.
Высокая, серая, сложенная из огромных валунов, поросших мхом. В ней — ворота. Кованые, черные, с гербом: волк, стоящий на скале, и над ним — корона.
Возле ворот стоял седой мужчина.
— Иза, — тихо позвал Джарет. — Держись.
Я кивнула. Расправила плечи. Надела на лицо маску — ту самую, спокойную, которую мать называла «лицом А’девиль».
Машины остановились.
Я встала.
И шагнула навстречу своей новой жизни.
Но в голове стучало, как молот:
«Я не твоя, Немор Вестеринг. Я — ничья. Я — своя. И ты об этом узнаешь. Скоро».

Глава 3. Изабела. 

Ворота закрылись за моей спиной с тяжелым, необратимым лязгом.
Я не обернулась. Не могла позволить себе эту слабость — смотреть, как Джарет разворачивает машину и уезжает обратно в лес, в наш лес, домой. Я просто стояла и смотрела вперед, на дорогу, ведущую вглубь чужих земель.
Люди в черном окружили меня плотным кольцом. Не враждебно — деловито. Как окружают груз, который нужно доставить в целости и сохранности.
— Садись, — коротко бросил старший — седой, с глубоким шрамом через всю щеку. Кивнул на видавший уазик с тонированными стеклами.
Я молча открыла дверь, забросила сумку на заднее сиденье, села рядом с водителем. Сабли привычно уперлись в спинку — пришлось чуть наклониться вперед, чтобы не упираться лопатками.
— Пристегнись, — сказал седой, садясь сзади.
Я усмехнулась про себя, но ремень застегнула.
Машина завелась с натужным рыком, развернулась на месте и покатила по грунтовке, уходя все дальше от границы. От дома.
***
Дорога петляла между сопками.
Я смотрела в окно и пыталась запоминать. Но запоминать было нечего — сплошной лес, сопки, редкие просветы. Ни ориентиров, ни развилок, ни столбов с указателями. Чужая земля. Чужой лес.
— Далеко еще? — спросила я.
— Полчаса, — бросил водитель, не оборачиваясь.
Я откинулась на сиденье. Считала про себя минуты.
Машина то ныряла в низины, где пахло сыростью и прелой листвой, то карабкалась наверх, и тогда открывались виды на бесконечные ряды сопок, поросших темным лесом. Где-то там, за горизонтом, остался наш дом. Наша поляна. Наш старый деревянный дом с верандой, где по утрам Нестер пила кофе и смотрела на восход.
Здесь все было другим.
Даже небо — чужое, высокое, бледно-голубое, как выцветшая джинса.
И запах.
Пахло здесь странно. Дымом — много, густо, как будто топили сразу все печи. И хвоей — резкой, смолянистой, почти приторной. Эти два запаха смешивались, перебивали друг друга и в итоге рождали что-то третье, чужое, незнакомое. Запах, который не станет родным никогда.
— Скоро поселок, — сказал седой.
Я напряглась.
***
Поселок оказался не поселком — скорее базой.
Дома здесь были врыты в сопки. Буквально. Склоны холмов прорезали окна — обычные пластиковые стеклопакеты, торчащие из земли, как глаза диковинных зверей. Из земли торчали закопченные трубы, антенны, спутниковые тарелки. А кое-где виднелись двери — металлические, обшитые деревом, прямо врезанные в камень.
Люди жили внутри холмов. Как звери в норах. Или как партизаны — те, кому важнее скрытность, чем красота.
— Это что? — спросила я.
— Наши дома, — коротко ответил седой. — Тепло так лучше держится. Ветры у нас злые, сама узнаешь.
Я узнаю. Я здесь теперь жить буду.
Мысль ударила под дых, но я не позволила лицу дрогнуть.
Уазик катил по единственной улице — грунтовке, разбитой тяжелыми колесами. Люди провожали нас взглядами.
Они выходили из своих нор — из дверей в сопках, из пристроек, из-за загонов со скотиной — и смотрели. Не враждебно, нет. Скорее оценивающе. Как смотрят на новую лошадь или на незнакомый инструмент: сгодится — не сгодится, приживется — сломается.
Я сидела прямо, смотрела перед собой и делала вид, что не замечаю.
Но внутри все кипело.
***
Поселок тянулся долго, потом сопки расступились, и мы выехали к главному холму.
Он был выше остальных. Круче. На его вершине темнел забор — не просто сетка-рабица, а настоящий частокол из бревен, высокий, глухой, с колючей проволокой поверху. За ним угадывались крыши — обычные, двускатные, из профнастила. И вышка с антеннами. И будка с охраной у ворот.
— Резиденция Вестерингов, — сказал седой. — Приехали.
Машина остановилась перед воротами. Они разъехались медленно, с противным механическим скрипом.
Уазик въехал внутрь.
***
Я вышла на гравий, разминая затекшие ноги. Захлопнула дверь, забрала сумку. Огляделась.
Двор как двор. Большой, утрамбованный, с парой навесов, поленницей дров под длинным козырьком, старой «Нивой» без колес и ржавой бочкой для мусора. Дом — врыт в сопку, как и все здесь, только больше, основательнее. Крыльцо деревянное, со следами свежей краски. Над дверью — герб: волк на скале, выжженный паяльником по дереву.
И посреди этого двора, у поленницы, стоял он.
Немор Вестеринг.
Я узнала его сразу — по широким плечам, по темным волосам, стянутым в хвост на затылке. Он стоял ко мне спиной и рубил дрова.
Рубил так, будто каждый полень был его личным врагом.
Колун взлетал и падал, взлетал и падал, с хрустом разнося дерево в щепки. Мышцы на спине ходили ходуном под мокрой от пота футболкой. Удары были тяжелыми, злыми, почти бешеными.
Люди в черном остались у ворот. Я пошла одна.
Остановилась в нескольких шагах. Он меня не замечал — или делал вид, что не замечает.
Я ждала.
Колун взлетел снова, со свистом рассек воздух, и очередное полено разлетелось надвое с таким треском, будто кость переломили.
— Здравствуй, — сказала я. Спокойно, ровно, без дрожи в голосе.
Он замер. Опустил колун. Медленно повернулся.
И я наконец увидела его лицо.
Тяжелое. Угловатое. Скулы острые, челюсть квадратная, брови темные, почти сросшиеся на переносице. Глаза — серые, холодные, как вода в горном ручье. И в этих глазах — ничего. Ни интереса, ни злости, ни даже презрения. Пустота.
Он смотрел на меня, как на мебель. Как на дрова, которые только что рубил.
— Я Изабела А’девиль, — сказала я, четко выговаривая каждое слово. — Та, с кем твой род заключил союз.
Он даже не кивнул.
Просто вытер пот со лба рукавом, перехватил колун поудобнее и бросил, не глядя:
— Мне плевать, как тебя зовут. Делай что скажут и не лезь.
И отвернулся.
Снова взлетел колун. Снова хрустнуло полено.
Я стояла и смотрела на его широкую спину, на взмокшую футболку, на то, как он со всей дури лупит по несчастным дровам, и чувствовала, как внутри закипает что-то горячее, злое, неконтролируемое.
Руки сами сжались в кулаки.
Я сделала шаг вперед. Потом еще один. Остановилась прямо у него за спиной — так близко, что, если бы он резко развернулся с колуном, мог бы задеть.
— Не лезть, — сказала я. Голос мой звучал тихо и холодно, как сталь, которую только что достали из снега. — Не лезть — это единственное, что я умею лучше всего.
Он замер. Не обернулся, но я видела, как напряглись мышцы на шее.
Я развернулась и пошла прочь.
К крыльцу. К двери. К неизвестности.
Не попрощалась.
Не оглянулась.
Но спиной чувствовала его взгляд — тяжелый, колючий, как щепки от его дров.
***
У крыльца я остановилась.
Дверь открылась раньше, чем я успела постучать.
На пороге стоял мужчина. Старше Немора, старше моего отца. Седой, гладко выбритый, в дорогом свитере ручной вязки. Улыбался — широко, открыто, доброжелательно. Но глаза...
Глаза смотрели изучающе. Холодно. Как у коллекционера, который оценивает новое приобретение.
— Изабела! — раскинул он руки, будто мы были старыми друзьями. — Наконец-то! А мы заждались. С дороги небось устала, продрогла? Заходи, заходи, сейчас чайку организуем...
Он говорил и говорил, а я стояла и слушала. И чувствовала фальшь.
Она сочилась из каждого его слова, из каждой улыбки, из каждого доброжелательного жеста. Слишком сладко. Слишком приторно. Как те дешевые конфеты, которыми Кайла когда-то объелась до тошноты.
— Вы, наверное, Арло? — перебила я. Вежливо, но без улыбки.
Он моргнул. Улыбка на секунду дрогнула — и снова расцвела во всей красе.
— Да-да, Арло Вестеринг. Глава клана. Отец этого неслуха, — он кивнул во двор, где все еще стучал колун. — Ты уж не обессудь, Изабела. Немор у нас с характером. Мать рано потерял, вот и... сам понимаешь. Но ты не обращай внимания. Со временем притретесь.
Я смотрела в его улыбающееся лицо и думала: «Врешь. Все врешь. И про сына врешь, и про радушие, и про то, что рад меня видеть».
Вслух сказала:
— Я понимаю. Я ко многому привычная.
— Вот и славно! — Арло хлопнул в ладоши. — Проходи, я тебе комнату покажу. Располагайся, отдыхай с дороги. А вечером посидим, поговорим по-семейному. Ты же теперь наша, Изабела. Семья.
Семья.
Я перешагнула порог и вошла в дом, врытый в чужую сопку.
Внутри пахло деревом, табаком и еще чем-то неуловимо чужим. Уютно, тепло, по-домашнему. Но мне хотелось выть.
Я здесь теперь жить буду.
В доме с чужими людьми, с чужим запахом, с чужим мужчиной, которому плевать, как меня зовут.
Арло проводил меня до комнаты на втором этаже — обычной спальни с широкой кроватью, платяным шкафом и окном, выходящим во двор. Половицы скрипели под ногами, батареи горячо дышали теплом, на подоконнике стоял чахлый цветок в горшке.
— Располагайся, — повторил Арло. — Если что-то нужно — кричи. Тут все свои.
Он ушел, оставив меня одну.
Я села на кровать. Сжала руками край одеяла. Посидела так минуту, другую.
Потом встала, подошла к окну и выглянула во двор.
Немор все еще рубил дрова.
Колун взлетал и падал. Взлетал и падал. Спина под мокрой футболкой ходила ходуном.
Я смотрела на него и думала: «Что с тобой случилось, Немор Вестеринг? Почему ты такой злой? Или ты всегда был таким?»
Он вдруг остановился. Замер. Медленно поднял голову и посмотрел прямо на мое окно.
Я не отшатнулась. Не отвела взгляд.
Мы смотрели друг на друга через стекло — я в тепле, он на холоде, с колуном в руке и потом на лбу.
Смотрели долго.
Потом он отвернулся, воткнул колун в чурбак и пошел к сараю.
А я осталась стоять у окна.
И впервые за весь этот долгий, бесконечный день позволила себе улыбнуться.
«Не лезть, значит? — подумала я. — Посмотрим, Немор Вестеринг. Посмотрим, кто кого пересмотрит».
За окном темнело. Лес за сопками гудел, как старый провод под напряжением.
Я достала из сумки браслет с тремя бусинами. Надела на запястье. Погладила огненную — подарок Астории.
— Я не одна, — шепнула я в тишину чужой комнаты. — Я никогда не одна.
И принялась раскладывать вещи.
Потому что война только начиналась.
А солдат в тылу врага должен быть готов ко всему.

Глава 4. Изабела.

Первая ночь в чужом доме выдалась бессонной.
Я лежала на широкой кровати, ворочалась с боку на бок, считала трещины на потолке. Дом гудел — не так, как наш, родной, где каждая половица пела знакомую песню. Здесь гул был глухим, подземным, будто стены дышали нехорошими снами.
Спать я так и не смогла.
Поднялась затемно, умылась ледяной водой из-под крана, оделась потеплее. Сабли — на пояс, под куртку, чтобы не мозолили глаза. Астория говорила: «В чужом доме оружие должно быть ближе, чем зубная щетка».
Я выскользнула в коридор.
Дом спал. Тяжело, глухо, как спят люди, которым нечего бояться. Или те, кто боится так давно, что разучился просыпаться по-настоящему.
Я пошла на запах — там, где кухня, там и выход во двор. Старая привычка: сначала изучи периметр, потом знакомься с людьми.
***
Заднее крыльцо встретило меня холодом и серым утренним светом.
Двор был пуст. Только куры копошились в загоне, да старая собака дремала у будки, положив морду на лапы. Я сделала шаг, другой — и замерла.
У стены, на перевернутом ящике, сидела девушка.
Она чистила коренья. Длинные, узловатые, похожие на спрутов — таких я никогда не видела. Пальцы у нее двигались быстро, ловко, будто делали это всю жизнь. Кожура падала в миску с водой, обнажая беловатую мякоть.
Девушка подняла голову.
Лет шестнадцать-семнадцать, не больше. Волосы пепельные, стянуты в тугой узел на затылке. Лицо острое, бледное, с темными кругами под глазами. Одета в старый свитер явно с чужого плеча — рукава закатаны, ворот растянут.
Она смотрела на меня испуганно. Как зверек, который замер посреди тропы и не знает: бежать или замереть, чтобы не заметили.
Но в этом испуге было что-то еще. Цепкое. Наблюдательное. Она смотрела не на лицо — на руки. На пояс. На то, как я стою — носки чуть врозь, колени пружинят, вес распределен равномерно. Боевая стойка, въевшаяся в кровь за годы тренировок.
— Привет, — сказала я тихо, чтобы не спугнуть. — Я Изабела.
Девушка молчала.
— Я здесь новая. — Я сделала шаг ближе. — Можно с тобой посидеть?
Ни ответа. Ни кивка. Только пальцы сильнее сжали корень.
Я вздохнула, присела на корточки в паре метров от нее. Достала из кармана яблоко — прихватила с кухни, когда шла. Надкусила. Жевала медленно, глядя по сторонам, делая вид, что не замечаю ее взгляда.
Тишина тянулась долго.
Потом девушка опустила глаза. Оглянулась — на дом, на дверь, на окна. И быстро, одним движением, провела пальцем по земле.
Я посмотрела.
На влажной глине проступил рисунок: глаз. В треугольнике. Обычный человеческий глаз, смотрящий прямо на меня.
— Что это? — спросила я тихо.
Девушка торопливо затерла рисунок ногой. Снова уставилась в свои коренья. Пальцы дрожали.
Я кивнула. Медленно поднялась.
— Спасибо, — сказала я. — Я запомню.
Она не ответила. Но когда я уже повернулась уходить, краем глаза заметила — она чуть заметно кивнула.
В сторону дома. В сторону окон.
И я поняла: она не просто боится. Она предупреждает.
***
День тянулся бесконечно.
Я ходила по базе, запоминала расположение построек, считала людей. Мужчины с оружием — много, почти все. Женщины — с детьми, с бельем, с корзинами. Дети шныряли под ногами, чумазые, быстрые, как ртуть.
На меня смотрели.
По-разному. Кто-то с любопытством, кто-то с неприязнью, кто-то просто скользил взглядом и отворачивался. Я кивала, здоровалась, улыбалась — насколько умела. Внутри скребло кошками.
К вечеру я нашла мастерскую.
Стояла на отшибе, у самого забора, сложенная из горбыля и старого шифера. Внутри гудел станок, пахло металлом и машинным маслом. Я заглянула в приоткрытую дверь.
Мужчина в промасленной телогрейке точил что-то на наждаке. Искры летели во все стороны, выхватывая из темноты его сосредоточенное лицо.
Я постучала по косяку.
Он обернулся, выключил станок.
— Чего?
— Посмотреть можно? — я шагнула внутрь.
Он пожал плечами, отвернулся к верстаку. Я оглядела стены — инструменты, запчасти, несколько готовых клинков на полке. Плохих клинков. Тяжелых, грубых, без души.
— Сама куешь? — спросил мужчина , не оборачиваясь.
— Сама держу. Два клинка.
Он хмыкнул. Покосился на мой пояс, где под курткой угадывались ножны.
— Покажи.
Я вытащила правую саблю. Протянула ему рукоятью вперед.
Он взял осторожно, почти благоговейно. Провел пальцем по лезвию, взвесил на ладони, посмотрел на свет.
— Хорошая работа, — сказал тихо. — Старая. Наша, северная.
— Откуда знаешь?
— По балансу. — Он вернул саблю. — Вестеринги так не куют. У них школа другая, тяжелая. А это... летучее железо. Кровь помнит.
Я спрятала клинок.
— Как тебя зовут?
— Велл. — Он снова отвернулся к верстаку. — Ты это... осторожней тут.
— С чем?
Он молчал долго. Потом бросил коротко, почти не разжимая губ:
— С землей.
И включил станок.
Я постояла еще минуту, глядя на его широкую спину. Потом вышла.
Земля. Глаз в треугольнике. Молчаливая девушка у крыльца.
Здесь что-то было не так.
***
Ужин проходил в большой общей комнате.
Длинный стол, лавки, горячая печь в углу. Пахло щами и хлебом. Люди рассаживались кто где — шумно, тесно, чужие лица мелькали перед глазами.
Мне указали место рядом с Арло. Немор сидел напротив, через два человека, и демонстративно меня не замечал.
Я ела молча, слушала разговоры. Говорили о скотине, о дровах, о том, что снег в этом году ляжет рано. Ни слова о нападении. Ни слова о войне. Ни слова о том, зачем здесь я.
Арло улыбался, подкладывал мне еду, расспрашивал о дороге. Я отвечала односложно. Он не обижался.
После ужина я вышла на крыльцо.
Ночь стояла холодная, звездная. Лес шумел за забором, и в этом шуме мне слышалось что-то родное. Наше.
Я села на ступеньки, завернулась в куртку. Считала звезды.
Дверь скрипнула за спиной.
Немор.
Он вышел, остановился в паре шагов, закурил. Огонек сигареты вспыхивал в темноте, выхватывая его тяжелый подбородок и плотно сжатые губы.
Мы молчали долго. Я смотрела на лес, он — куда-то в сторону.
— Тут есть правила, — сказал он вдруг. Голос низкий, хрипловатый. — Не шастай по ночам. Не суй нос куда не просят. И с Аэрин не разговаривай.
Я повернула голову.
— Кто такая Аэрин?
Он не ответил. Затянулся, выдохнул дым в темноту. Потом кивнул головой на девушку. На ту самую, которая перебирала коренья сегодня утром.
— Зачем ты вышел? — спросила я. — Сказать мне это?
Он посмотрел на меня. В темноте его глаза казались черными, бездонными.
— Предупредить.
— О чем?
— О том, что ты здесь не гостья. — Он раздавил сигарету о перила и ушел в дом, не оглянувшись.
Я осталась сидеть на крыльце.
Не гостья. Кто тогда? Заложница? Разменная монета? Инструмент для продолжения рода?
Я сжала зубы так, что скулы заломило.
— Я Изабела А’девиль, — прошептала я в темноту. — Два клинка. Одно сердце. И целый лес за спиной.
Но лес здесь был чужой. И сердце колотилось где-то в горле.
***
Ночью мне приснился сон.
Я стояла в подвале. Темном, сыром, с земляным полом и низким потолком. В углах шевелилась тьма, живая, густая, как смола. Пахло гнилью и чем-то сладковатым — тем самым запахом, что я почуяла в ночь нападения.
Я хотела уйти, но ноги не слушались.
Из-под пола, из самой земли, пополз голос. Густой, тягучий, как патока. Он обволакивал, просачивался сквозь кожу, забирался внутрь, в самую кровь.
— Ты моя... — шептал голос. — Ты моей крови... моей плоти... моей тьмы... Вернись... вернись ко мне...
Я закричала.
Проснулась от собственного крика.
Сидела на кровати, вся мокрая от пота, сжимая в руке браслет с бусинами. Огненная бусина — подарок Астории — пульсировала теплом, успокаивала, возвращала в реальность.
Сердце колотилось как бешеное.
Я встала, подошла к окну. Ночь за стеклом была тихой, звездной. Ничего не шевелилось.
Но я знала — мне не показалось.
Здесь, под этим домом, врытым в чужую сопку, что-то было. Что-то древнее. Что-то, что звало меня по имени.
Или не меня. Мою кровь.
«Ты моей крови», — сказал голос.
Чьей?
Я смотрела на свои руки. На бусины. На отражение в темном стекле — бледное, с дикими глазами.
Я Изабела А’девиль. Дочь своего отца. Сестра Нестер, Кайлы, Лейсан, Райна. Племянница Джарета.
Чья еще кровь течет во мне?
Ответа не было.
Но утром я снова пошла к заднему крыльцу.
Аэрин сидела на том же месте. Чистила коренья. Подняла на меня глаза — испуганные, цепкие.
Я села рядом. Достала второе яблоко. Протянула ей.
— Расскажи мне про глаз в треугольнике, — тихо сказала я. — Пожалуйста.
Она долго смотрела на яблоко. Потом взяла. Откусила маленький кусочек, прожевала.
И быстро, оглядываясь на дом, нарисовала на земле еще один знак.
Треугольник. Внутри — не глаз. Внутри была женщина с распростертыми руками.
А под ней — пустота.
Я смотрела на рисунок и чувствовала, как холодеет спина.
— Кто это? — спросила я шепотом.
Аэрин затерла рисунок. Встала, подхватила миску с кореньями. И почти беззвучно, одними губами, прошептала:
— Мать.
И ушла в дом, оставив меня сидеть на холодной земле с яблоком в руке и тысячей вопросов без ответов.
Мать.
Чья мать? Аэрин? Немора?
Или моя?
Я посмотрела на дом. На окна, за которыми угадывалась чужая жизнь. На землю под ногами, хранящую тайны, которых мне знать не полагалось.
— Я разберусь, — сказала я тихо. — Я во всем разберусь.
Внутри пульсировала огненная бусина на запястье.
Я была не одна.
Но с каждой минутой все сильнее чувствовала: здесь, в этом доме, в этой земле, спрятано что-то страшное. И оно тянется ко мне.
Потому что я — его крови.
Чьей?
Я должна была узнать.