Тебя никто не спасет

Пролог. Запах горящей кожи

Огонь не обжигает.

Сначала он просто лижет щиколотки, как зверь, принюхивающийся к добыче.
Тёплый. Почти уютный. Корделия смотрит вниз и видит, как плавятся кружева на подоле платья. Они сворачиваются в чёрные улитки, пахнут горелым шёлком и чем-то сладковатым - её духами. «Базовые ноты триумфа». Она сама создавала этот аромат. Как же глупо на пороге смерти думать о парфюме.

Толпа гудит. Они пришли смотреть. Люди всегда приходят смотреть, как горит ведьма. Им нравится запах. Им нравится крик.

Она не кричит.

- Корделия Грей, - голос глашатая разносится над Олд-Бейли, и он дрожит, хотя зачитывает этот приговор уже в третий раз. Ему холодно. Ей - нет. Ей вообще перестало быть холодно, как только огонь коснулся ног.

- Признана виновной в колдовстве, отравлении высокопоставленных лиц и покушении на жизнь герцога Саттона. Приговорена к сожжению на костре.

Колдовство. Отравление. Покушение на жизнь герцога.

Она усмехается. Колдовство - это когда ты создаёшь ароматы, которые помнят? Отравление - это когда у одной графини покраснела кожа от твоих духов? У неё была аллергия на жасмин. Корделия не могла знать.

А покушение на Саттона...

Она поднимает глаза.

Он стоит в первом ряду. Светловолосый. Высокий. Непотопляемый. Герцог Саттон смотрит на неё так, будто она уже пепел. В его руке - факел. Незажжённый. Он ждёт сигнала. Или момента. Или просто наслаждается.

Ему нравится, когда горят женщины. Она поняла это слишком поздно.

- Вы можете сказать последнее слово, - напоминает глашатай.

Корделия смотрит на Саттона. На его идеально завязанный шейный платок. На белые перчатки - чтобы не запачкаться, когда будет поджигать. На его глаза. Светлые. Холодные. Пустые.

- Будь у меня вторая попытка, - говорит она, и голос её звучит ровно, хотя горло разъедает дым. - Вы все пожалели бы, что родились на свет.

Толпа выдыхает. Кто-то смеётся. Кто-то крестится.

Саттон не двигается. Только голова чуть склоняется набок.

- Это всё? - спрашивает он.

Она молчит.

Он кивает палачу. Тот опускает факел в смолу.

Огонь взлетает.

Она думала, будет больно. Но огонь - он просто ест. Сначала кружева. Потом юбки. Потом кожу на ногах. Она смотрит вниз и видит, как её плоть краснеет, пузырится. И всё равно не больно. Странно. Может, она правда ведьма?

Пламя поднимается выше. Жар становится стеной. Дым лезет в нос, в рот, в глаза. Она зажмуривается и видит оранжевый свет сквозь веки. Красиво.

Если бы не знала, что это она горит, подумала бы - закат над Темзой.

Саттон стоит на месте. Смотрит. Ждёт крика. Ждёт, когда сломается. Он всегда этого ждал. От всех. Особенно от женщин.

Она открывает глаза и ловит его взгляд.

Сквозь дым. Сквозь жар. Сквозь кожу, которая уже не её.

Она улыбается.

В его глазах мелькает что-то - страх? Или недоумение? Или просто блики пламени?

Краем глаза она замечает ещё одно лицо в толпе. То, которое не хотела забывать. Полковник Вейл. Он не смеётся. Он не крестится. Он просто смотрит на неё так, будто видит не ведьму, а женщину, которую потеряет.
В его глазах - не огонь. Что-то совсем иное.

Но пламя закрывает и его лицо.

Теперь жарко. Теперь больно. Теперь она чувствует всё - каждый нерв, каждую клетку, которая сдаётся огню. Она хочет закричать, но в лёгких только дым.

Она умирает.

И в последний миг, когда сознание схлопывается в точку, она успевает подумать только одно:

«Вторая попытка. Я хочу вторую попытку».

И темнота взрывается светом.

Она задыхается.

Воздух врывается в лёгкие резко, жадно, до боли в рёбрах. Она хватает его ртом, как выброшенная на берег рыба. Слёзы текут по щекам.

Она дышит.

Она живёт.

--- Корделия! Корделия, ты меня слышишь?!

Голос. Знакомый. Низкий, встревоженный. Она знала его когда-то. В другой жизни.

Она открывает глаза.

Над ней наклоняется мужчина. Седые виски, тёплые карие глаза, морщинки в уголках губ. Он трясёт её за плечи, и в его взгляде - страх.
Настоящий. Живой.

- Папа? - выдыхает она.

И голос её - молодой. Тонкий. Не её.

Ей снова семнадцать. И всё ещё можно спасти - отца, поместье, себя.

Он облегчённо выдыхает, прижимает её к груди, гладит по волосам.

- Ты упала, глупышка. Ударилась головой. Я уж думал...

Она смотрит на свои руки. Маленькие. Худые. Без шрамов от ожогов.

Кожа цела.

Она медленно поворачивает голову. Знакомая комната. Старая мебель. Портрет матери на стене. На туалетном столике - несколько флаконов, её первые опыты. Она бросила их, не успев закончить. Тогда ей казалось, что успеется.

За окном - не лондонская площадь, где её сжигали, а зелёные холмы.
Поместье Грей в Суррее. То, которое у неё отняли.

Память возвращается ударом. Не постепенно --- сразу, вся, целиком.
Предательство. Клевета. Суд. Саттон с факелом в руке. Его холодные
глаза.

И другое лицо. Вейл. Тот, кто смотрел, пока она горела.

Она жива.

Она вернулась.

- Папа, - говорит она спокойно. Так спокойно, что он вздрагивает.
- Какой сегодня день?

Он смотрит на неё с недоумением.

--- Пятница, --- осторожно отвечает он. - Шестое июня.

Шестое июня.

Шесть лет до костра.

Она закрывает глаза и чувствует запах дыма. Он всё ещё в её лёгких. И будет всегда.

Но теперь она знает.

Теперь она знает всё.

Она открывает глаза и смотрит в окно. На холмы Суррея. На деревья. На небо, которое ещё не знает, что она вернулась.

- Всё хорошо, папа, - говорит она ровно. - Просто... приснился кошмар.

Он не верит. Но кивает. Отпускает её. Выходит.