Темная история. Книга 2. Филипп

Аркан XII — Повешенный. I

Now you call my name feels not the same
Why should I go?
You poison my veins nothing remains
I´m lost in a dream

Winter Dawn, Valley of the Beast[1]

Дист, конец мая

пять месяцев спустя

— И это все?.. — Фраза прозвучала осуждающе и слегка презрительно; девушка с темным растрепанным пучком волос брезгливо обошла по кругу соперницу, скрипя кожаными ботинками по песку. Квадрат импровизированной арены был обсажен низкой живой изгородью из самшита, отграничивая тренировочную площадку от зеленых просторов сада; жаркое майское солнце ощутимо припекало, добавляя дополнительных неудобств обеим девушкам, одетым в свободные черные комбинезоны.

В воздухе стояла духота; на горизонте клубились низкие, грозовые тучи, на фоне которых еще ярче казалась зелень и темнее — фиолетовые пятна цветущей сирени.

— Все. — Отдышавшись, Габриэль перекатилась по песку и села, отряхивая ладони от мелких камешков. Ее костюм, черный в серую камуфляжную крапинку, был в пятнах темной зелени от свежей травы — поначалу спарринг начался за границами арены, продолжившись уже там, где и полагалось. — Но зато я могу написать тебя маслом на эпичном полотне. «Моника и молния Ареса». Или ты предпочитаешь что-то ближе к современности, убийство Марата?..

— Смешно, — мрачно отозвалась Моника, не улыбнувшись. Она даже не запыхалась, как будто бой не стоил ей никаких усилий, и Габриэль со вздохом пропустила между пальцами пряди длинного хвоста. — Но, если серьезно, я ожидала большего. Куда делась вся твоя подготовка?.. И ради этого Стефан гонял нас по всей Европе, отыскивая тебя?!

Укол раздражения был неожиданно сильным.

— Прошло много лет, — буркнула Габриэль, принимая предложенную руку. Яркое майское солнце слепило глаза, и она не сразу осознала, что Моника вовсе не намеревалась помогать — наоборот, пренебрежительно улыбнувшись, заломила ее руку за спину, роняя противницу обратно на песок.

— Безнадежно, — констатировала девушка с пучком, усевшись сверху на поверженного врага. Она слегка надавила на руку Габриэль, и в ответ прилетел едва слышный стон. — Больно? — с бездушным любопытством осведомилась Моника.

— Иди к черту, — пробормотала Габриэль, отплевываясь от песка. Маленький садик ее дома в Дисте оказался неплохой тренировочной площадкой — жаль лишь, что на домашней арене она не блистала. Как, к сожалению, и во всех предыдущих встречах с Моникой. — Встану и отомщу.

— Ну да, ну да, — скептическую улыбку Моники можно было почувствовать в ее тоне. Она встала и шагнула назад, позволяя противнице подняться. — Интересно, как ты вообще умудрилась справиться с тем идиотом у фонтана?..

Майский полдень внезапно показался ледяным. Габриэль провела ладонью по собранным в хвост волосам, стряхивая песок; она была рада тому, что сейчас Моника не видит ее лица. Подруга детских лет не могла, не должна была знать о том вечере в Берлине, когда на них с Филиппом напала уличная банда; Габриэль не рассказывала об этом никому — и сейчас терялась в догадках, пытаясь понять, как Моника вообще узнала об этом давнем событии.

Перед глазами вновь мелькнула залитая дождем площадь, ясное намерение нападающего — и ее собственная, начисто лишенная страха злость. Кажется, тогда одно присутствие Филиппа придало ей сил, компенсировав недостаток опыта в реальных драках.

— Он слишком увлекся своими мечтами. — Нужно было что-то ответить, и, кажется, ответ даже показался Монике удовлетворительным. Девушка фыркнула и подняла руки к голове, распуская и без того растрепанный пучок. Черные вьющиеся волосы упали ей на плечи, придавая внезапное сходство с Медузой.

Что там было в мифе?..

Ах да, ее взгляд, взгляд Горгоны, обращающий в камень… взгляд Моники, бесстрастный и спокойный, не был зеркалом ее души — оставалось лишь гадать, что за тайна кроется за этими странными ореховыми глазами.

Рассеянно поправив капюшон комбинезона, Габриэль обернулась на скрип калитки — и ничуть не удивилась, увидев на дорожке Клауса, брата Моники и еще одного товарища по их странному темному детству.

Она помахала старому знакомому рукой, повернула голову к Монике — и замерла на месте, завороженно разглядывая завихрения энергий вокруг тела девушки. Алый цвет агрессии, пронизанный черно-багровыми жестокими завитками; радужное, почти ртутное серебро скрытых намерений, обмана, помноженного на все ту же жестокость.

По позвоночнику продрала холодная дрожь. Габриэль вновь начала видеть ауры — и в этот раз видения были ясными и четкими, совсем не такими, как в детстве. Истинная суть вещей проявляла себя по-разному, но видеть правду сквозь иллюзии всегда было ее талантом.

Моника что-то скрывала, и ее секреты были опасными.

Но, опять же, кто из них был без греха?..

— Как тренировка? — Даже повзрослев, Клаус все равно не потерял сходства со взбалмошным щенком; его вечно разлохмаченные волосы не поддавались дрессировке, а поворот головы с улыбкой на мгновение напомнил Габриэль кого-то еще, кого-то из недавнего прошлого, нежданных встреч.

Темная тропа ассоциаций, начатая словами Моники, привела ее к воспоминанию, которое сложно было прогнать прочь.

Она шагнула вперед и протянула руки, ухватив приятеля за ворот голубой рубашки.

Аркан XII - Повешенный. II

Лондон

Тихая, спокойная квартира Марка Шоффилда по-прежнему была ей чужой; Лиза аккуратно, совершенно неслышно вынула ложку из чашки с чаем и нарочито спокойно положила ее на стол.

Желание размахнуться и изо всех сил швырнуть эту ложку о стену было практически неодолимым.

— Я не знаю, что делать, — устало и слегка беспомощно признался Марк. Он стоял к Лизе спиной, задумчиво рассматривая сквозь распахнутое окно маленький дворик внизу; буйство зелени разбавляли цветущие рододендроны, фиолетовыми и алыми пятнами мелькающие среди яркой листвы. — Стефан просил дать ему время… но прошло уже полгода. Наверное, я должен ехать в Дист.

Солнце падало на его светло-голубую рубашку и брюки цвета пустыни, зажигая золотистым ореолом коротко стриженные каштановые волосы; внешне Марк казался воплощением английской сдержанности — но в этом обманчивом спокойствии таился изъян, разрушающий все.

— Ты по-прежнему ее любишь, — в словах Лизы была уверенность обреченности. Все было зря — все эти годы неразделенных чувств, все эти месяцы, что она служила поддержкой, утешением, верным другом, с которым можно было поговорить, излить душу… сердце Марка было отдано другой — и то, что этой другой была ее подруга, лишь добавляло происходящему нотку пронзительной горечи.

Она аккуратно расправила на коленях платье, без надобности разглядывая мелкие полевые цветы узора.

Лиза Уингейт не могла ненавидеть Габриэль ван дер Стерре; все ее воспитание, ее английская кровь восставали против самой идеи подобных бессмысленных эмоций. Игра должна быть честной — иначе не стоит даже пытаться ее начинать.

Но иногда так хотелось дать себе волю…

— Да, — в ответе Марка не было радости. Пожалуй, он и сам понимал бессмысленность своих чувств… но все же не мог не пойти до конца, не убедиться в том, что его надежды тщетны.

Наверное, она могла это понять.

Увериться окончательно, увидеть, что его не ждут… быть может, это поможет забыть и жить дальше?..

Лиза со вздохом запустила руку в волосы; разделила пряди, рассеянно принялась накручивать на палец и без того вьющийся локон.

— Ты поедешь один?.. — Пожалуй, вопрос был глупым. Какой мужчина захотел бы, чтобы у его беды был свидетель?.. Но, вопреки всему, его не хотелось отпускать одного.

Марк повернул к ней голову, слабо улыбнувшись, — и в этой улыбке было столько признания и благодарности, что сердце сдавило щемящей нежностью.

— Я буду рад твоей компании. — Лиза заставила себя улыбнуться в ответ. Она взяла себя в руки: ему не были нужны новые проблемы, ему была нужна дружба и поддержка — и она станет, будет ему другом, если не может сделаться никем иным.

И этого будет достаточно.

***

…Плавятся реальность и мечты, сливается сонная одурь — и явь. И тогда приходит ветер — пронзительный, холодный. Ветер Северного моря, который он ощущает каждой клеточкой тела. Вокруг внезапно расстилается серое море, в котором кое-где громоздятся ледяные глыбы. Он стоит на утесе, позади полыхает костер.

Свобода. Вольный ветер гонит облака. Запах соли — и соль на губах. Он машинально облизывает их, и из ниоткуда приходит зов:

— Фалег!

Голос — мужской, смутно знакомый, трогающий потаенные струны его души. Имя отзывается резкой болью в груди. Море реагирует бурно, ледяными волнами разбиваясь об утес.

Издали доносится отчаянный женский крик. У этого голоса есть имя, и это имя — Габриэль.

Ветер и стальное море. Блики света на коротком, причудливо скошенном мече.

— Кто обидел тебя?

Гаснет костер, слабое пламя не выдерживает резкого ветра. Ветер — живой, у него тоже есть имя, но это имя не вспоминается, ускользает прочь струйками воздуха между пальцами.

Ветер смеется, злорадно шепча:

— Ты вспомнил меня, брат мой, враг мой? Вспомнил, Фалег? Я пришел, пришел отнять у тебя все, что тебе дорого, враг мой.

Он кричит, захлебываясь яростью и непонятным отчаяньем:

— Нет, не надо!

Он умеет убивать. Но не умеет... чего?

Вновь запах костра — и вместо утеса уже туманные леса, и ветер яростно треплет штандарт с волчьей головой, а всадник во главе кавалерии вскидывает перед собой квадратный щит, ожигая злым весельем взгляда из-под темного шлема, в котором угадывается силуэт того же лесного хищника.

Ветер налетает резким порывом — и он резко разворачивается, выдирая из ножен на боку короткий клинок…

Калифорния, Соединенные Штаты

Вместо рукояти рука схватила лишь воздух, но инерцию движения было уже не остановить: Филипп грянулся о пол, в последний момент каким-то чудом успев выставить перед собой ладони.