Тёмная лошадка

Пролог в котором мы видим последствия опрометчивых решений

«Где это я?»

Эва распахнула глаза и сделала глубокий вдох: лёгкие заполнило прохладой и свежестью. Картинка начала проступать сквозь пелену полумрака, окутавшего совершенно незнакомое ей пространство.

Серый потолок: тёмная балка поперёк голого бетона. Глухие стены, цвет которых было невозможно различить в полумраке. Жалюзи на окне, за ними шум улицы. Она осторожно приподнялась на локтях, огляделась по сторонам. Расправленная постель, полутораспальная кровать, мужская рука на её талии поверх одеяла.

Осторожно заглянув под него, Эва различила очертания расстёгнутой блузки и белья. Где её джинсы?

Такая теперь у неё жизнь?! Напиваться в пабах и спать с кем попало?!

В голове неожиданно появилась ясность, в памяти всплыло имя. Хантер. Бармен! Он смешал ей несколько неплохих коктейлей, а потом подал чистый джин, который, кажется, обжёг Эве горло.

Не стоило пить в вечер воскресенья. Не стоило сворачивать в паб по дороге домой. Не стоило оставаться у родителей в Корнуолле на добрую часть рождественских праздников.

Что за безумие?!

Безумие...

Часть первая, в которой Эва Бауэрс сбегает с Рождественского ужина

Корнуолл зимой и без того достаточно невыносим, но тут ещё как гром среди ясного неба: помолвка Джилл, и последовавшая за ней отповедь матери.

– Посмотри на свою сестру! Джим такой перспективный вариант, она сможет спокойно уйти в декрет, пока он заботится о деньгах. Эва, дорогая, карьера не согреет тебя в старости.

– Зато оплатит отопление, – Эва улыбнулась.

Всегда улыбалась. Она научилась этому давно: не реагировать, не спорить, не защищаться. Когда улыбка – это часть твоих должностных инструкций, наряду с аналитическим мышлением и способностью не закатывать глаза, она становится спасательным жилетом в любой ситуации.

– Всё веселишься… Как ты не понимаешь?! – в голосе мамы появилась ужасная ноюще-причитающая интонация, – Тридцать-пять - это прекрасный возраст, но часики…

– О, умоляю, избавь меня от этих штампов.

Однако штампы остались и повторялись с упорством, достойным лучшего применения. Джилл сияла, помолвочное кольцо отражало свет люстры и, вероятно, всех надежд, которые семья возлагала на институт брака.

Сразу после ужина, Эва быстро собрала чемодан и, наспех ещё раз поздравив сестру с «событием года», зобросила вещи в мини-купер и была такова.

Трасса М5 блестела как грязное зеркало в ванной. Фары разрезали темноту, а Эва Бауэрс бежала прочь от упрёков, завернутых в фальшивые улыбки и праздничные тосты; от запаха индейки под соусом из отборнейших предрассудков и осуждения. Только подъезжая к Камден Тауну (*прим. авт. район Лондона), Эва впервые позволила себе почувствовать свою ярость во всей её неизбежности.

В пальцах теперь чётко ощущался холод, на языке металл. Она остановилась на одной из тупиковых улиц, отключила двигатель. Просто потому что не могла ехать дальше. Эмоции требовали выхода.

Паб «Тёмная лошадка» вырос в конце улицы спасительным маяком.

Внутри пахло деревом, хмелем и чем-то рождественским. Паб был тёплым. Не «уютным», а именно тёплым: в том смысле, что в нём хотелось снять пальто и остаться. Гирлянды на запотевших витринных окнах; еловые ветви на камине и под потёртой временем стойкой светились мелкими лампочками. В заведении играли заезженные сезонные мотивы, перекрываемые гулом голосов и звоном пинт. Люди за столами никуда не торопились, возможно, потому, что это место стало последним пристанищем для тех, кого дома не ждёт накрытый стол с ростбифом и мясным пирогом.

Из-под стойки вынырнул бармен с пустым бокалом, и душа Эвы на мгновение ушла в пятки. Он её напугал. Что было страшнее всего: бармен это заметил.

— Простите, — тут же сказал он, бросив на Эву виноватый взгляд, — Выпрыгнул как чёрт из табакерки.

— Эмм… Не беда, — протянула она, опускаясь на барный стул.

Пока он расставлял пустые бокалы, она рассмотрела его получше. Бармен источал спокойствие. Как те люди, рядом с которыми кажется, что всё под контролем, даже если это неправда.

— Что будете пить? — он пододвинул к ней лежавшую на стойке винную карту.

— Пожалуй, Джин с тоником.

— Прекрасный выбор, — прозвучало в ответ, и бармен отвернулся к стеллажам с многочисленными бутылками, выставленными в цветастый ряд.

Эва хмыкнула.

— Кажется, вы профессионал, — протянула она ему в спину.

— Простите? — переспросил он, не отрываясь от смешивания коктейля.

— О, неважно, — махнула Эва рукой, — Мне вспомнилась одна отборнейшая глупость.

— Буду рад, если поделитесь.

— Есть такая шутка, ох, как же там было, — Эва постучала ногтями по стойке, — «Вы чистите зубы неправильно», твердит стоматолог. «Вы питаетесь неправильно», говорит врач. «Ты всё делаешь неправильно», говорят родители. «Прекрасный выбор», говорит бармен.

— Хах, это неплохо, — он хмыкнул и, поправив очки на носу, обернулся с коктейлем в руках, — А вы комикесса?

Ножка бокала звякнула о стойку.

— Нет, что вы. Это такой защитный механизм.

— Понял, — покивал, — Я, кстати, Хантер.

— Рада знакомству, Хантер. Я — Эва.

Разговор зашёл о погоде, потом о Камдене, о том, что в декабре все ведут себя странно, будто рождество выдаёт индульгенцию. Он рассказывал о людях, которые заказывают одинаковые напитки каждую пятницу уже почти целый год, словно это традиция, от которой зависит уклад их жизни. Она — о безумцах на дорогах и Корнуолле зимой.

Третий бокал появился без дополнительной просьбы.

— Я сбежала с семейного ужина, — неожиданно даже для себя самой призналась Эва.

— Сложности с родными? — Хантер поставил несколько пинт в мойку и, оглядев уже начинавший пустеть паб, облокотился на стойку.

Серые глаза внимательно посмотрели на Эву из-под густых русых бровей.

— Но можешь не отвечать, — добавил он, — Я спросил на случай, если у тебя есть настроение об этом поговорить.

Она с трудом удержала нервный смешок в груди.

— Исповедь бармену – это такое клише, — Эва сделала ещё один глоток из бокала и, тяжело вздохнув, проговорила не своим голосом, — Моя младшая сестра выходит замуж. И мне бы порадоваться за неё. Я, правда, рада: Джеймс, её жених, он просто подарок судьбы и всё такое. Но я втайне её осуждаю, а моя мать… ох. Это тоже дикое клише. Я живу в долбанной серии костюмированной драмы. Гордость и предубеждение…