Темное прошлое в наследство

Отец

Лия неотрывно смотрела в окно машины. Город за стеклом был мокрым. Или это были её глаза? Узкие улочки, которые когда-то были ей родными, теперь казались чужими, враждебными. Всего пять лет прошло с того дня, как она уехала — или, скорее, сбежала. И всё же она успела отвыкнуть от этого города.

Такси остановилось у ворот кладбища. Рядом стояли несколько тёмных джипов и группа крепких мужчин — слишком крепких, чтобы быть просто охраной.

— Вы уверены, что вам сюда? — настороженно спросил таксист, сбавляя скорость.

— Да, — коротко ответила Лия.

Она быстро вытерла глаза и украдкой взглянула в зеркало заднего вида. Держать лицо — один из самых ценных уроков, который ей оставил отец.

— Остановите здесь, я выйду.

Во взгляде водителя скользнула мысль: «Столичная дама ищет приключений.»

И он был почти прав. Пять лет в Лондоне Лия пыталась доказать себе — и, главное, отцу — что может быть самостоятельной. Что выберет другой путь.
Но было ли это теперь важно?

Она прошла мимо джипов и кивнула старшему из охраны:

— Дмитрий.

— Добрый день, Лия Павловна. Вас проводить?

— Нет, спасибо. Я справлюсь.

Она отрицательно качнула головой. Дмитрий молча отступил — как и подобает тем, кто работал на Павла Вольского. Здесь не задавали лишних вопросов.

Кладбище встретило её тишиной и ветром. Мокрая земля липла к каблукам, в воздухе висел запах сырости, хвои и прошлого. Всё вокруг было серым, бесформенным — как её мысли.

Лия остановилась у свежей могилы. Она даже не успела с ним попрощаться.

Чёрная табличка с золотой гравировкой:

Павел Алексеевич Вольский. 1979–2024.

Рядом — старая могила её матери:

Нина Владимировна Гранина. 1980–2000.

Возможно, я была плохой дочерью, — подумала Лия.

Она никогда не навещала эту могилу. Мать осталась для неё смутным образом: тёплым, но неясным. Отец не хотел бередить воспоминания, и она покорно забыла.

Теперь они вместе, — Лия с трудом придала этой мысли хоть какой-то светлый оттенок. У неё больше никого нет.

Слёзы были роскошью. Их давно вытеснила привычка держаться. А внутри всё скручивалось: боль, злость, страх. Пустота. Но лицо её оставалось спокойным. Холодным. Таким, каким отец и научил её быть.

Гроб уже был опущен. Лия бросила горсть земли, и пара мужчин взялись за лопаты. Она посмотрела на фото, прикреплённое к кресту, и у неё перехватило дыхание. Сорок пять. Ему было всего сорок пять.

Он был великой, страшной, непобедимой фигурой — и теперь осталась только табличка.

— Прости, Лиичка… Я не знала, что ты приедешь, — тихо сказала невысокая женщина, бессменная помощница отца, подойдя сзади. — Не смогла с тобой связаться. Прости.

— Не переживайте, Наталья Андреевна. Это не ваша вина. Вы всё сделали правильно, как всегда, — спокойно ответила Лия.

И это была правда. Никто, кроме неё самой, не виноват в том, что она сменила номер и полностью порвала с прошлым. Она пошла ещё дальше — изменила фамилию. В Лондоне она — выдающийся юрист по международному праву, Лия Гранина. Здесь же — дочь известного адвоката по уголовным делам, Лия Вольская. Это были две разные жизни.

Несколько человек в чёрном стояли поодаль — хранили молчание. Лия узнала пару лиц, но не была готова ни с кем говорить. Удивительно, как мало людей пришло проститься с таким влиятельным и знаменитым в определённых кругах человеком.

И вдруг её взгляд зацепился за незнакомца вдалеке. Он стоял в тени деревьев почти без движения, руки спрятаны в карманы длинного тёмно-серого пальто. Высокий, широкоплечий, с выправкой человека, привыкшего к контролю. Черты лица строгие: высокие скулы, прямой нос, коротко подстриженные тёмные волосы. Выражение — непроницаемое, как маска. А глаза — холодные, пронизывающие. Он не просто смотрел на неё — он её оценивал.

Лия вдруг осознала, как по спине пробежал холодок. Он не выглядел опечаленным. Он был… недоволен. Слишком спокойный. Слишком внимательный. Он смотрел на неё пристально, почти изучающе.

Что-то в нём казалось знакомым. Но Лия не могла вспомнить, откуда.

Когда всё было окончено и люди начали расходиться, Лия заметила, как один за другим они кивали этому мужчине на прощание — сдержанно, уважительно, будто подтверждали его статус.

Позже к нему подошёл Дмитрий. Затем — Наталья Андреевна.

Он говорил коротко, деловито, уверенно. Вел себя… слишком по-хозяйски.

Лия застыла. Её отец десятилетиями окружал себя одними и теми же людьми. Он не доверял новым. Особенно близко.

Кто он, чёрт возьми?

Мужчина поднял взгляд и встретился с её глазами.

Но Лия — птица гордая. Она не двинулась с места. Пусть сам подойдёт, если нужно.

Будто услышав её мысли он пошёл к ней.

— Лия Вольская, — произнёс он низким, спокойным голосом с лёгкой хрипотцой.

— Мы знакомы? — холодно спросила она.

— Можно и так сказать, — он слегка наклонил голову. — Я Артём. Артём Драгин. Работал с твоим отцом.

Лия прищурилась.

— Работал? Новый охранник? — её голос прозвучал язвительно, иронично. Давящее присутствие этого мужчины вызывало в ней странное напряжение, почти раздражение. А Лия не любила чувствовать себя слабой.

Артём едва заметно усмехнулся. Слишком умная, слишком взрослая девочка, чтобы не понимать, с кем говорит — и всё же она явно пыталась уязвить.

— Может быть, и немного охранник, — ответил он. — Но в первую очередь — партнёр. А теперь, похоже, ещё и распорядитель его последней воли.

Он говорил спокойно, без пафоса, но в его словах звучал вызов. Уверенный тон, как будто всё происходящее уже давно под его контролем.

— Странно, — сказала Лия. — Отец никогда не упоминал о вас.

Артём на мгновение задумался, затем ответил:

— Павел был достаточно скрытным человеком.

— Правда? — Лия приподняла бровь. — Настолько?

Дом воспоминаний

Дмитрий привёз её к особняку на окраине.

Дом, казалось, застыл во времени. Те же чёрные ворота, тот же высокий каменный забор, за которым раскинулся густо засаженный декоративный сад — ухоженный, но безжизненный. И там, в глубине, как будто прячась от мира, стоял особняк из тёмного камня. Только теперь он больше не казался внушительным. Сейчас это здание выглядело... пустым.

Дверь открылась, и на пороге появилась Мария Петровна — её няня, неизменная домоправительница. Та же прямая спина, всё те же внимательные, чуткие глаза. Постарела, но держалась крепко, как и прежде. Женщина из породы тех, что переживают всех — и всё. Она была не такой уж старой, скорее ровесницей её матери, если бы та была жива. Может, если бы Мария появилась в жизни Лии, когда ей было пять, а не десять, она стала бы для нее чем-то вроде матери. Но не срослось. Они были скорее подругами… пока Лия не поссорилась с отцом. Тогда Мария встала на его сторону — и это стало для Лии предательством.

— Господи, Лийка… — голос у Марии Петровна дрогнул. — Ты всё-таки приехала. А я не знала… ждать ли.

Лия молча обняла её. Мария пахла всё так же — стиральным порошком и чем-то непередаваемо домашним. У Лии сжалось горло.

— Я не могла не приехать, — прошептала она. — Просто… не сразу.

Мария Петровна кивнула:

— Я тоже не смогла... Не смогла прийти на похороны. Всё это… слишком тяжело, — женщина несколько секунд боролась со слезами, потом с горькой, но тёплой улыбкой добавила: — Я всё приготовила. Комнаты открыты, постель свежая. Кухня на месте. Как и я. Если что — зови. А не хочешь — не зови. Хочешь — говори, не хочешь — молчи. Я буду рядом.

Лия молча с благодарностью обняла женщину. Не стоило даже спрашивать, как они узнали о её приезде — наверняка Артём Драгин уже успел сообщить. Его контроль над ситуацией ощущался всё сильнее — и раздражало все больше.

На кухне пахло выпечкой. Лия мельком заметила свежую буханку хлеба и кружку чая — явно для неё. Всё как в детстве.

— Ты будешь в своей комнате? — спросила Мария Петровна из дверного проёма.

— Да. Сегодня — да.

— А завтра?

— Не знаю, — честно призналась Лия. — Завтра я пойду в кабинет отца.

Там, за массивной дубовой дверью, возможно, остались бумаги, компьютер, ключи от сейфов. Ответы. Или — новые вопросы. Но обсуждать это с Марией Лия не хотела. Многие знания — многие печали.

Мария Петровна тихонько всхлипывала, что-то приговаривая себе под нос. Лия уважала чужую скорбь, но сама была не готова ни с кем делиться своим горем. Передав ей носовой платок, она без слов вышла из кухни.

Шаги гулко отдавались в тишине. Когда-то здесь всё было иначе. В доме кипела жизнь, по коридорам сновали домработницы, отец громко разговаривал по телефону, раздавал указания, устраивал разнос. Сейчас же — только гнетущая тишина. Лия шла, касаясь стен и дверных ручек, как будто пыталась на ощупь восстановить утраченные фрагменты памяти. Всё оставалось почти нетронутым. Отец не любил перемен.

Её комната была на втором этаже, слева. Она поднялась по лестнице, почти не касаясь перил. Те были отполированы до зеркального блеска — Мария следила за домом, даже когда всё остальное рушилось.

Лия открыла дверь и застыла на пороге.

Комната почти не изменилась. Книги на полках — всё так же по алфавиту. Всё на своих местах. А внутри — будто разжалась невидимая пружина. Память вспыхнула и затопила сознание.

Ей было тринадцать, когда они сюда переехали.

Отец сказал: "Теперь ты будешь жить здесь. Это наш дом. Привыкай."

Тогда Лия не понимала, зачем им такой огромный дом — всего двое. Но отец только бросил: "Безопасность требует пространства. И тишины."

Дом пугал. Он был слишком тёмный, слишком строгий. Сначала — чужой. Но потом она привыкла. Полюбила порядок, ритуалы, свою комнату. Полюбила вечерние шахматы с отцом — если он вообще бывал дома.

До этого — кочевали. Они с отцом всё время куда-то бежали. За кем? Или от кого? Сменялись школы, няни. Они даже уезжали из города пару раз. Кажется, друзей у неё почти не было.

Лия тяжело выдохнула. Всё это — как будто чужая жизнь. Как сон.

Её взгляд упал в угол между шкафом и стеной. Узкая щель за фальшпанелью — её тайное место. Там и был он. Дневник. Обложка выцвела, страницы пожелтели, но почерк — аккуратный, почти детский — остался прежним. Она провела пальцами по корешку, как делала в детстве, когда было особенно тяжело.

Открыла наугад. Где-то в начале:

“Я сегодня плакала. Этот дурак! Мелкий дурак отнял мои конфеты. Но папа сказал, что я больше не ребёнок и что настоящие люди не плачут просто так. 'Слёзы — это слабость, — сказал он, — а слабость — это роскошь. ' Потом он принёс мне тёплый шоколад и сказал, что все хорошо. Я думаю, он правда иногда меня любит.”

Уголки губ дрогнули, но быстро опустились.

Хотелось бы прочесть дальше. Вспомнить, как Мария пекла пирожки и разрешала есть их в комнате. Как однажды отец позволил пропустить школу — и они целый день играли в настольную стратегию. Как пахли его сигары, и как от него всегда пахло кожей и мятной жвачкой.

Хотелось бы… но сейчас — слишком больно.

Лия закрыла дневник и вернула его в тайник. Как будто боялась, что воспоминания могут быть слишком громкими и вытеснить реальность. Ведь реальность — слишком горькая, но в ней нельзя плакать.

Что теперь?

Артём Драгин. Лия сжала зубы.

Он не прост. Его уверенность была не просто маской — она была оружием. Он не оправдывался, не объяснялся — просто ставил перед фактом. Угрожающе вежливо. Люди, которые говорят спокойно, когда все кричат, — самые опасные. Она таких встречала и предпочитала не связываться. Но в этот раз вряд ли получится. Он слишком хотел, чтобы она позвонила.

Нужно подумать. Трезво и холодно. Как учил отец.

Сначала — понять, с кем можно говорить.

Мария Петровна? Она многое знает. Была рядом всё это время. Но стоит ли нагружать её тем, что она может не вынести?