Темный сектор (шёпот)

Шёпот 1. Жатва зазеркалья. Глава 1. Билет на арену теней.

«Июль уже через десять дней, а я ещё ни разу не грела косточки на солнце», — думала Елизавета. «Лето выдалось зачетным, нечего сказать: то моросит… то не моросит, а заливает», — и она рассмеялась, забавляясь своими мыслями. Она любила всякие такие заковыристые обороты — недаром её любимым героем был Шляпник из книги Льюиса Кэрролла.

Пляжный сезон, время безмятежное, не торопящее в бешеном ритме учебы и работы... Лиза любила, когда солнце ласково покрывало её кожу бронзовым оттенком.

— У меня кожа бронзового исполина, гладкая и никогда не сгорает, — любила она гордо говорить о своем стойком загаре, и подруги ей тихо завидовали.

Что-что, а с этим ей точно повезло. Спасибо маме — в ней промелькивали южные предки, хотя в том, что она славянских кровей, Лиза не допускала сомнений. В школе её дразнили цыганкой, на что она строила страшные рожи и, скручивая пальцы, шептала жутким голосом: «Да, я ведьма, и не советую со мной связываться!»

А так она была вполне мирным человечком, умиляющимся фото кошечек и даже немного мурлыкающим при их виде. Был только один изъян — большое родимое пятно на правом бедре. Оно спускалось от пояса по ягодице до самых икр, но было не слишком темным, просто как большая веснушка, слегка покрытая волосками. Ну и ладно.

Если кто спрашивал, она отшучивалась: «Это отметка из прошлого воплощения. Место ожога, когда меня сжигали на костре». Только изредка пятно приносило дискомфорт: когда Лиза злилась, оно начинало пульсировать и гореть под кожей. «Психосоматика», — говорила ей на это мама.

Почему-то её это совсем не смущало, и, к её изумлению, за пятно её никогда не дразнили. А после хорошего летнего загара оно и вовсе сливалось с общим фоном, входя в цветовое равновесие.

Она подходила к подъезду, когда увидела дворовую компанию. Эти вечно оккупировали лавку по вечерам, как только пожилые конкуренты за место разбредались по домам.

«Чем же ты занимаешься сейчас? — думала она о своей лучшей подруге Веронике. — Я вот позагорала на славу, а сейчас пройду через завесу перегара и дыма. Обеззараживающая такая территория при входе на стерильную планету из космолета... Нет, не логично — заражающая, вернее, хана вам марсиане — ловите заразу».

В этот дом она переехала недавно. Мама работала риелтором — как говорится, сапожник без сапог. Много лет они скитались по съемным квартирам, и эта гонка за счастьем в итоге развела родителей. Лиза осталась с матерью, без сильной мужской руки. И вот — долгожданная квартира в Балашихе. Пусть однокомнатная, но начинать с чего-то нужно. С дворовой компанией как-то сразу не заладилось. Да и как может заладиться у девушки с совсем другими ценностями и разнузданной толпы, привыкшей заваливать всё вокруг пустыми бутылками и окурками?

Они всегда замолкали, когда она проходила мимо, провожали её изумленными глазами — мол, что это за фифа появилась в нашем подъезде? А как только дверь за ней закрывалась, рой голосов возобновлялся.

Настроение было отличным. Компания, сидящая на невысоком ограждении и игнорирующая лавку, напомнила ей куриц в деревне, куда они ездили в прошлом году к родственникам. Лиза выдавила смешок. Может, она не так глянула на этот «насест», а может, её веселье не вписалось в мрачную обстановку озабоченных чем-то друзей, но в этот раз всё пошло не по сценарию. Её окликнули:

— Подруга, а не охамела ли ты? — заплетаясь в словах, проблеяла крупная девица из толпы. — На хи-хи пробило, или я чего-то не понимаю? Клоунов увидела?

Она хлопнула по плечу друга и язвительно процедила:

— Олег Попов. Цирк тут у неё с местом в первом ряду.

— Вали отсюда, — погнал её высокий и худой брюнет по другую сторону от агрессорши. — Инка может и порвать.

— И порву, если придется. Как грелку. А ты — Карандаш. Точно, Попов и Карандаш на сцене!

Елизавета притормозила у двери.

— Я вас не трогаю, и меня не надо. Я тут живу и проблем мне не нужно. Да и вам они зачем?

Инна встала во весь свой рост и двинулась в сторону девушки.

— Живешь тут, а уважения к старожилам не источаешь. Мы тут с самого начала. Тебя как?

— Не важно.

Лиза представила, как три клоуна танцуют на арене: Карандаш, Олег Попов и эта толстуха в главной роли. Она снова хихикнула, попыталась сдержаться, но Инна скривилась так, будто и вправду старается кого-то рассмешить. И Лизу прорвало на задорный, почти безумный смех.

— Я что, выгляжу как-то не так? — Инна прошипела это сквозь зубы, не до конца закрывая рот. Ей казалось, это выглядит круто. Она качнула головой и придвинулась еще ближе, напуская на себя ту самую рассеянную наглость «хозяйки района». — Или королеве с отбросами общаться в падлу?

— Сама сказала, — это еще больше развеселило Лизу. Она понимала: с невменяемыми лучше избегать не то что разговоров, но даже зрительного контакта. Как с бродячими собаками — не провоцируй взглядом «зрачок в зрачок». Но ситуация была слишком цирковой, и Лиза парировала сквозь смех: — Я этого не говорила.

Кулак вылетел справа, метя прямо в глаз, но Лиза успела уклониться. Отец в свое время оставил ей в наследство навыки самообороны: где сам учил, а где она подчерпнула на занятиях тхэквондо. Она до сих пор с содроганием вспоминала те тренировки — никогда не любила получать тумаки, да и сама бить не желала. Но у детей выбора обычно нет: сказали в балет — идешь и танцуешь. Теперь же, когда кулак свистнул мимо, она мысленно возвела хвалу тем минутам, когда до кровавого пота оттачивала реакцию.

Инна была массивной и одевалась как спецназовец: брюки цвета хаки с кучей ремешков и тяжелые берцы — её визитная карточка. Она стеснялась своих габаритов и выбрала стиль «амазонки», как бы подчеркивая: я большая и сильная специально. Яркие африканские косички довершали образ. И это работало — она была не просто «полной девочкой», а индивидуальностью. И тут какая-то сопля позволяет себе насмехаться над ней.

Жатва зазеркалья. Глава 2. Наследие ведьмака

В стерильной тишине реанимации в этот момент произошел хаос. Лиза выгнулась так сильно, что в сухом воздухе палаты явственно послышался хруст позвонков. Под одеялом, скрытое от глаз испуганной медсестры, её родимое пятно горело яростным огнем. Оно становилось объемным, пульсирующим, будто под кожей в тесноте ворочались те самые сотни болотных рук, прокладывая себе путь наружу.

Приборы на секунду взбунтовались, выдав ровный, надрывный гул тревоги, а затем всё стихло. Но это была лишь тишина перед бурей. Душа Лизы, запертая в теле Аливии, смотрела на мир глазами новорожденного ведьмака. Кольцо не просто замкнулось — оно начало вращаться с новой, сокрушительной силой.

Подчиняясь первобытному инстинкту, она искала грудь. Мир был перевернутым, дрожащим, он мучительно пытался встать на место. Животворящие флюиды материнского молока наметили путь, и цель была достигнута — жадное тепло и успокаивающая нега хлынули внутрь. Сознание металось, как мотылек, запертый в стеклянную банку юным натуралистом: от взрослой Лизы до неразумного младенца. Женское начало затухало далеким эхом, окончательно перетекая в новорожденного мальчугана, жадно пьющего жизнь из матери.

Аливия нарекла его Станимиром — как горькую память о муже, сгинувшем в пылу сражений, и как несбыточную мечту о мире. Он рос не в том цветущем краю, который ему причитался по праву рождения, а на черном пепелище. Орда пронеслась смертоносным пожаром, оставив после себя лишь несколько нетронутых дворов на самом краю, с ветреной стороны. Эти дома превратились в угрюмую коммуну выживших: калеки, старики и свора молодняка, заплатившего за жизнь кровью своих родителей.

Хижина матери Аливии стояла дальше всех, почти у самой кромки топи. Старая ведунья знала, что тишина — лучшая подруга колдовства, и построила жилье в стороне. Её боялись, шепотом приписывая ей связи с темными силами, но когда людей скручивала хворь, приползали именно к ней. Впрочем, благодарность людская коротка: инквизиция не прошла мимо. Те самые соседи, кого она спасала от смерти, с нарочитым умилением наблюдали «проверку водой». Старая женщина не выплыла.

«И как она умудрялась нас исцелять, если не ведьма?» — сплюнули тогда зрители, внезапно осознав, что остались без лекаря. Аливия, выросшая в тени этой трагедии, переняла знания матери, но пользовалась ими избирательно и без энтузиазма. Она помнила, какой монетой мир платит за добро.

Станислав, местный воевода, когда-то разглядел в статной красавице не «ведьмино отродье», а свою судьбу. В деревне сразу зашептались о приворотном зелье, но молодые были счастливы, ожидая первенца... пока не пришла Большая Беда.

Теперь Аливия стояла на пороге почерневшего сруба своей матери. Она вернулась в дом, где когда-то была маленькой хозяйкой, но теперь вошла в него как гостья — надломленная, но не сломленная. Жизнь в общине понемногу набирала обороты: отлавливали скотину, разбежавшуюся во время пожара, чинили крыши. Но под этой суетой уже прорастало нечто иное. Станимир рос, и в его молчании было больше силы, чем во всех молитвах выживших.

Деревня оживала, как струп на заживающей ране. Мужчины возвращались из лесов хмурыми тенями: охотники, смолокуры, беглые смерды. Они шли на «льготные лета», готовые грызть землю ради пяти лет без дани. Аливия смотрела на них с порога материнской хижины, прижимая к себе Станимира.

Мальчик не рос — он наливался силой, как плод на ядовитом кусте. Его взгляд, тяжелый и неподвижный, заставлял мужиков замедлять шаг. Они перешёптывались: «Глядит-то как... всё чует». Аливия молчала, чувствуя, как под пеленками пульсирует Пятно.

Елизавета проживала детство, юность и отрочество своего дальнего предка, ставшего легендой. Кома держала её мертвой схваткой, наполняя пустой сосуд магического нутра девочки; пока он не наполнится до краев, тьма её не отпустит.

Мальчик вырос без отца, воспитанный безумной матерью, оставившей свой рассудок вместе с кровью в трясине во время родов. Он с детства умел перераспределять энергию. Много животных и растений он сгубил, вылечивая односельчан и их скотину: поднимая на ноги одного, он превращал в гниль другое. Великие исцеления вписывались в легендарные хроники ведуна, а смерти вокруг считались случайностью и не приписывались почитаемому лекарю.

Он прожил долгую жизнь, пережив на многие годы своих сверстников — часть жизненной силы он оставлял себе как процент, как законную плату за услуги. Когда его путь закончился, сила трясины никуда не делась, сконцентрировавшись в его дочери. Но её тело не могло переварить эту энергию, да магия её никогда и не привлекала. Тьма кочевала из поколения в поколение, не находя выхода, запечатанная глубоко в подсознании. Были в роду, конечно, гадалки и знахарки, но то была лишь жалкая пародия. И вот, наконец, родился достойный сосуд для воплощения наследия ведьмака.

Елизавета стряхнула с себя обертку прошлых видений и оглянулась. Металлическая сетка кровати врезалась в плоть — она вернулась в марево за форгангом. Играла мрачная соната, то завывая шакалом, то переходя на скрежет якорной цепи в шторм.

«Мрак накрыл округу, но с неба падали светящиеся пылинки, переливаясь в свете луны...»

Слова родились в её волосах и впитались в череп нестерпимым зудом: — Ты готова. Иди уже!

Ремни, которыми она была прикована к кровати, натянулись, впиваясь в тело, затрещали... Девушка взвыла от невыносимой боли, и путы взорвались, обжигая кожу. Её потянуло вверх. Лиза зависла в пустоте. Поворот — и она видит девушку, окутанную трубками, с чужим, но до боли знакомым лицом.

Она смотрела на саму себя с ужасом, и жажда отмщения прошла дрожью по всему телу. «Это я! И за это надо платить, — подумала она, и весь опыт далекого предка заискрился у неё на боку, меняя очертания и чернея. — И я возьму с вас плату сполна, будьте уверены!

***