Тёмный Восход

Глава 1. Нетленка.

Луна сияла холодным голубым светом.

Самые яркие и сильные звёзды пробивались сквозь белёсые, светящиеся ночные облака. Огромная северная страна, покрытая глубокими снегами, стеснённая льдами, спала чутким и болезненным сном.

До слабого дневного отблеска, дарующим своё малое тепло и бедный свет всему тому, что сумело перенести страшную, мёрзлую зиму с её ветрами, метелями, вьюгами над костями погибших существ в бесконечных заснеженных полях и лесах этой земли, должны были протянутся долгие ночные часы.

Посреди этого великолепия заснеженных полей и лесов, на террасе дачного дома сидел в плетёном кресле вампир Клычков и дремал. В недалёком буреломе выли голодные волки.

Напротив него, в другом плетёном кресле сидела вампирша Козинская, девица неопределённого возраста. Она считала себя отвратительно роковой женщиной, и потому предпочитала выходить в свет в антикварном дезабилье своей первой жертвы — баронессы фон Туппенберг.

Той самой, которая прославилась в отдалённых отсюда местах весьма низким коварством в присвоении капиталов и имущества своих сорока убиенных мужей. Начиная дымиться на серебряном электрическом стуле, когда рубильник готов был пасть в контакты правосудия, баронесса широко открыла маленькие глаза и, прощаясь с самым дорогим в жизни, крикнула:

— Брунгильда! Я знаю, ты здесь, со мной!

Но Брунгильды Козинской уже не было с ней!

Она спокойно, без снов, спала в полусгнившем, почти рассыпавшемся, безродном гробу где-то под Могилёвым. Гроб был арендован ею у местного подельника по ночным налётам на спящих белорусских, польских, еврейских и прочих граждан.

Он обходился ей в два галлона крови, очищенной по новейшей методе — внутрисосудистым лазерным облучением. Естественно, подельнику доставался лишь полгаллона обещанного. Брунгильда, в силу своего характера, не имела сколько-нибудь значимого терпения и употребляла раз за разом большую часть арендной платы при очередной попытке доставить кровь нетронутой.

Ей не была свойственна простота!

В этом милом рассохшимся гробу она спала из-за обстоятельств бурной мотыльковой жизни, непосредственности бытия и абсолютной неосторожности к чужим мнениям и чужим вещам.

Обладание имуществом, слишком дорогим, чтобы быть достойными участи принадлежать Брунгильде, приносило ей хлопоты. Иногда даже заставляло её быстро, очень быстро переменять своё местонахождение, проще сказать, бежать, и бежать без оглядки!

Из полученного по какому-то вампирскому случаю раритетного кассетника со сломанной клавишей перемотки «вперед» начались заунывные хлюпанья. Магнитофон стоял на полу веранды около кресла Клычкова и в который раз крутил так полюбившейся хозяину суперхит одной навозной группы. В нём грустным мужским фальцетом сообщалось о приближении северного циклона с осадками и о том, что на дорогах опасно и гражданам лучше остаться дома.

Пел отнюдь не Андрейка!

И это порой радовало, а иногда огорчало старого вампира Андрея Андреевича Клычкова!

Протянув белую, с зеленоватым отливом кожи руку, Брунгильда Козинская украдкой, стараясь не греметь посудой и не звякать о стекло, надетым на указательный палец кольцом с камнем в два карата, зацепила высокую бутылку дорогой бургундской крови.

Девица бережно пронесла бутылку над стеклянным мозаичным орнаментом сверху дачного столика и наполнила гранёный стакан почти доверху. Пыталась быть осторожной, чтобы не привлекать внимание к своей главной черте — получать блага даром!

Бутылку она поставила подле себя. Старалась поставить тихо, но всё-таки ёмкость произвела звук при касании дном о стекло на столике.

Клычков недовольно качнулся в кресле, но глаз не открыл и ничего не сказал.

— Дело надо делать! — с апломбом, утробным голосом начала шипеть Козинская, — а не спать по ночам!

Она приоткрыла клыкастый нежный рот и смахнула раздвоенным языком чёрную капельку крови с уголков тонких обескровленных губ. Вампир Клычков поднял правое веко и присмотрелся к совершенному лицу воровки, ещё более прекрасному на холодном зимнем ветру.

Мечущиеся от метели снежинки пытались прилипнуть к фарфоровой коже светской львицы, найти там тепло и превратиться в мелкие дрожащие капельки, столь милые на коже любой женщины. Но ни для них, ни для кого другого тепла в этом теле не было!

В своём отчаянном неглиже, полуживая, полумёртвая, вытянувшая стройные белые ноги с чёрным лаком на пальцах ступней Брунгильда Козинская была холодна, расчётлива и очень соблазнительна! Урождённая когда-то полунемка, полурусская, а ныне вампир-космополит, эта женщина не знала покоя и обладала удивительной способностью огребать приключения на свою…

«А ведь у неё и взаправду прикус неправильный» — отметил в который раз Андрей Андреевич!

Когда-то, в бытность «исходником», он изъездил все земли от Северной Дакоты до Колорадо на крытой повозке запряжённой двумя унылыми кобылами, пегой — по прозвищу «Крылатка» и гнедой — по кличке «Штопор».

У него имелось имя —Док Холл и он врачевал обитателей тогдашнего Дикого Запада — свободных, грязных и нетерпеливых граждан, которые в спорах лезли не за словом в карманы, а в кобуры, за более весомым аргументом.

Глава 2. Кот и Бобёр.

Раздался хлопок лопнувшего пузыря от жвачки, за ним ещё один, и ещё несколько, затем полилась мелкая барабанная дробь этих звуков! Клычков недовольно пошевелил левым плечом и растянул рот в гримасе. Воспоминания обсыпались в прах как песочная фигура на пляже от полуденного зноя. В уши опять сыпались звуки магнитофона, перемежающиеся грохотом пузырей. Мир стал скучным и привычным.

Брунгильда лениво оторвалась от полупустого гранёного стакана с бургундским напитком, освободила руку и вынула из-под себя мобильный телефон.

Он когда-то принадлежал Роману Акакиевичу Дюну, тёмной личности, известной по всей огромной северной стране своими светлыми делами! Роман Акакьевич купался в больших деньгах, радовал население великой страны зрелищами с участием своих спортивных команд, от которых временами избавлялся за суммы не меньше миллиарда. Господин Дюн одно время ценил этот гаджет даже больше, чем вложенные в него деньги.

Однажды уставшего от болтанки по свету, задумчивого Романа Акакьевича привезли в очередную столицу мира утрясать конфликт между фабрикой по производству мясных изделий в Мучинске и министерством труда Республики Бокерия.

Роковая и обольстительная Брунгильда Козинская ночью вползла в королевскую кровать огромного президентского номера через приоткрытое окно на двадцать втором этаже гостиницы «Питц» и оказалась в объятиях полусонного олигарха.

Нетрезвый Роман явлением прекрасной незнакомой дивы не успел ни озадачиться, ни насладиться. В городском зоосаде столицы нашёлся петух, сохранивший честь, достоинство и наследственное право мужской части отряда курообразных изгонять нечисть по утрам. Звук, не очень похожий на классический крик петуха, применяемый во всех киношных и прочих озвучках, оказался достаточно громким.

Золотовласая, с атласной белой кожей в зелёный отлив, нагая и пьяняще сексуальная Вячеслава, каковой представилась Брунгильда изумлённому мужчине в самом расцвете олигархических сил вынуждена была быстро ретироваться.

Она оставила восхищённого и потерянного от внезапного расставания Рому до следующей ночи, не надкусив его ни разу, в аромате удивительно сильных женских духов. Выскочила из холмов постельного белья и, мило улыбнувшись, покинула его, обнажённая и гибкая, обычным человеческим путём — через дверь великолепного номера, растаяв в пустых и светлых коридорах гостиницы.

Телефон Вячеслава совершенно случайно прихватила в третью, последнюю, ночь после их знакомства.

Накануне, через Клычкова, ей передали, чтобы она не смела и носа показывать в номере на двадцать втором этаже в связи с исключительным статусом постояльца.

Клычков муторно медленным голосом вытаскивал из древнего окостеневшего нутра своего эмоциональные фразы. Он пытался толковать печальной Брунгильде о тяжести последствий непослушания, но соорудил только что-то наподобие: «…Ни волосинки, ни единой капельки…забудь, не нашего ума…!». Всё-таки эмоции старика были сильны, потому что для острастки он слегка прихлопнул ладонью по какой-то горизонтальной поверхности.

Этого оказалось достаточно! Вячеслава исчезла из жизни совсем потерявшего голову от её проделок Романа Акакьевича, прихватив приглянувшийся ей телефон. Исчезновение непонятной прекрасной дивы с дорогим гаджетом устроило всех, в первую очередь охрану олигарха. Охранники были напугана одним известным фильмом. Там герой носился во всю прыть на белом лимузине в поисках загадочной немеркантильной красотки. Шеф от скуки мог позволить себе такое действие и тогда охранникам пришлось бы много излишне работать и отвечать на вопросы.

В силу таинственности появления Вячеславы в их совместной жизни с господином Дюном вопросов было много. Но ответы на них охрана Дюна не могла прояснить, сколько не пыталась. А так ситуация определилась просто и буднично: воровка, из тех, кто обольщает и исчезает, отпетая и милая мошенница!

Роман Акакьевич услышал доводы службы безопасности, принял их и, слегка пригорюнившись, отправился разруливать следующий конфликт интересов на другой край планеты.

Добыча Брунгильды была действительно хороша!

Телефон неожиданно оказался кнопочным и выглядел очень раритетным. Но всё то, что было дополнением к кнопкам, делало его безумно дорогим и очень ценным для фотосессий, сторис, рилс и прочего вампирского паблика!

Задняя крышка телефона была из белого золота с чёрной керамикой. Передняя раздвижная панель из тёмно-серой кожи была инкрустированы бриллиантами. Небольшие удобные кнопки излучали блеск белого золота. Сапфировое стекло на экране было особенным и как будто устойчивым к царапинам.

Мсье Шарль Дютуа, руководя Королевским филармоническим оркестром из Лондона, записал нескольких мелодий звонка специально для таких аппаратов. Хлопок жвачки в мессенджере был устроен лично кровососущей Брунгильдой, что весьма красноречиво свидетельствовало о её чувстве прекрасного. Хотя что можно ожидать от особы склонной получать в жизни приятные безделушки, не испрашивая разрешения у их владельцев.

Мадам Козинская заглянула в него, и лицо её сделалось ещё более красивым и задумчивым, как у китайской кинозвезды Анны Мэй Вонг из немого фильма «Красный фонарь».

Брунгильда в 1919 году была в восторге от премьеры фильма в «Стрэнде» и в отчаянии от невозможности самой так выступить в кино. Анна сыграла тридесятую носильщицу кувшина с водой в свите главной героини, роль которой исполнила, кстати, забытая на голливудских холмах русская актриса — Алла Назимова. Гонорар, полученный русской, составлял тринадцать тысяч долларов в неделю и затмил своими размерами доходы самой Мэри Пикфорд.

Глава 3. Ангел Василий.

Человеку плохо, ему является Ангел, ему становится хорошо.

Ангел Василий сидел на ящике перед снарядом для тренировки мышц спины и считал до десяти. Майка была в пятнах пота. Пятый подход к снаряду был не обязательным, но долг есть долг, и поэтому ангел отсчитывал секунды до подхода. Счёт пришлось оборвать на восьми. В голове неожиданно раздался чужой шёпот: «…так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто...».

«Странное дело!» — подумал Василий, не поднимая головы и не открывая век. Он увидел, того, кто читал библейский текст из послания к коринфянам. Пожилой человек недалеко от огромного города через сломанные очки на бугристом носу разбирал слова, найденного, измятого и порванного «Нового Завета». Старик сидел в сторожке дачного кооператива на протёртом тёмно-коричневом дерматине кресла около канцелярского стола. По всему помещению были разбросаны стопки книг.

«И для чего меня тобою Казимир Иванович, побеспокоили?» — задал себе вопрос Ангел Василий. Он увидел, что охраннику дач очень не нравились разбросанные и разодранные стопки литературы, которые устроил здесь его младший напарник и собутыльник Пётр Крычевский.

Петруша продал квартиру упокоившейся в позапрошлом году бабки, урождённой светлейшей княжны Александры Петровны Дурново. Будучи потомственным интеллигентом и изрядным пройдохой, он, как смог, соблюл семейные договорённости. Ему было велено в обмен на жилплощадь сохранить и передать следующим поколениям Крычевских библиотеку, накопленную за годы советского и прочих периодов. Все помещения, куда имел постоянный доступ беспутный дворянский отпрыск, уже месяца три, как были забиты разваливающимися стопками книг.

«Книги стали не нужны!» — ворчал старый Казимир, спотыкаясь о них в сторожке, ставшей родной за годы нелёгкого труда по охране чужих дач.

Василий оторвался от старого книгочея и открыл глаза. Он перевёл свой взгляд на стройную женщину в спортивном трико, стоящую неподвижно у зеркала и со страхом всматривающуюся в него.

— Господи, господи! Прости меня! — шептала женщина, она спрятала лицо в бледные ладони.

«Просить прощения надо не у Бога» — Василий вздохнул: — «А у того, кому сделал зло, или принёс боль!».

Он поднялся от ящика и пошёл перевести настенные часы. Проходя сзади расстроенной женщины, ангел быстро схватил телефон в розовом футляре, лежащий на оранжевом полотенце. Богдана не обернулась и не увидела исчезновения мобильника, она продолжала стоять, погрузив лицо в ладони, и не понимала, как ей теперь быть.

Супруга ещё не изменила мужу, но, кажется, этого ей было не избежать. Неправда уже отодвинула от неё прежнюю жизнь, хорошую и правильную. Впереди предстояло…! Что именно предстояло, она толком разобрать не могла, но её сердце сжималось и сильно билось. Перемены, ведущие то ли к радости, то ли к горести, надвигались неотвратимо, как рассвет или закат.

«Могу ли я компенсировать ваши потери, сударыня?» — мужской голос звучал низко и бархатно, в него хотелось завернуться и согреться. Два автомобиля синхронно моргали на пустой городской улице. Богдана уже выговорилась и, возбуждённо дыша, разглядывала незнакомца. Мужчина, к её удивлению, о своей виновности не возражал, он с интересом смотрел на женщину и, кажется, даже улыбался.

Потом был какой-то ресторанчик. Неторопливый разговор о нём, о ней, рассуждали и смеялись над городскими новостями и слухами. Наконец, вспомнили о делах своих, обменялись телефонами и разъехались.

Возможно, Богдана забыла бы тот случай, но ремонт царапины на задней левой двери нужно было оплачивать. И они встретились второй раз. Встреча не планировалась, но желание у обоих оказалось сильнее личных обстоятельств. Женщина сказала мужу, что едет к психологу. Она и взаправду побывала у него, но, выйдя на улицу, поехала не направо, а налево. Так уж сложилось, как потом Богдана объясняла себе.

Парень оказался ещё лучше, чем при первой встрече! Вкусно пах, вручил букет шикарных цветов, и они отправились отметить ремонт авто уже в дорогой и популярный ресторан.

Потом стояли, не желая проститься. Решили прогуляться по ближайшим кварталам. Шли по тихим улицам старого города! Было легко и чудесно, синий вечер обхватил их ласковым ветром, сверху из окон падали фортепианные ноты неторопливой музыки. Кажется, звучал Шопен. Тихо позванивали китайские колокольчики из заведения, спрятавшегося в глубине палисадника. Богдана смеялась, откидывая голову назад, и хваталась для равновесия рукой за его локоть. Расставаться не хотелось!

Ангел Василий вздохнул, он не желал омрачать мимолётного счастья общения женщины и мужчины. Радость должна быть в жизни человека! Каждый её достоин!

Но он не мог изменить предначертанного. Богдана была нужна в месте, которое было назначено для неё. Там, где были муж Сергей, и дочь, и два сына, и большой тёплый дом! Мир создался вокруг неё и без этой хрупкой женщины он рухнул бы, распространив несчастия, как круги на воде до неизвестных пределов. Этого допустить было невозможно! Оттого Ангел, исполненный поручений, решил, что эта встреча должна оказаться последней. Звонка от красавчика Богдане не дождётся!

Василий остановил настенные часы в спортивном зале, отключил звук в телефоне и спрятал его в свою светло-бежевую сумку.

Затем вернулся в зал и увидел Богдану старающуюся дышать ровно на беговой дорожке. Ангел прошёл мимо, женщина быстро окинула его любопытным взглядом. Но он не посмотрел в ответ, взобрался на свой снаряд и довершил не очень нужный пятый подход.

Глава 4. Темный Восход.

Вы придумали себе ничтожное счастье – умереть последним!

А. Толстой

Длинный призрачный туннель окончился каким-то тёмно-серым, в сильном полумраке помещением без всяких окон.

Стоял стол непонятно, где — то ли в центре, то ли у стены, то ли в углу. Перед столом, боком к нему, находился стул. Со стола на стул глядела бледным неярким светом конторская лампа.

От неё и образовался этот загадочный полумрак. На её слабый свет и шёл Казимир Иванович по туннелю. Тусклого освещения хватало лишь на то, чтобы старый охранник с трепетом угадывал очертания туннеля

За столом кто-то был — невидимый и тихий. Висела полная тишина, всё замерло здесь в ожидании Казимира Ивановича. Он тоже встал недвижим, не зная, куда идти и куда себя девать. Загадочная всеобщая неподвижность длилась некоторое время.

Странное место!

У Казимира Ивановича появились ощущение полной собственной прозрачности и чувство неясной вины. Обнаружилось необычайное свойство этого нового пространства! Казимир Иванович физически осязал, как в воздухе стали порхать и носиться, как рой ночной мошкары вокруг фонарного столба, его испуг и обескураженность от непонятности приключения с ним.

Где он находится? Кто там, за столом? И как отсюда выбраться? Вопросы именно что носились вокруг него, а не удерживались внутри!

«Виноват, во всём виноват!» — вывалился в пространство из головы Казимира Ивановича внутренний вопль и стал очевидным для всех присутствующих.

От выпорхнувшего наружу внутреннего крика Казимира Ивановича за столом вдруг ожил некто, будто бы его включили, завозился, словно поудобней устраиваясь, и, наконец, произнёс низким голосом:

— Проходите к стулу, Испытуемый, садитесь.

Испытуемый, Казимир Иванович, вздрогнул, всмотрелся в сумрак за столом, но ничего толком увидеть опять не смог. Воображение предоставляло его отчаянию всякие несуразные тени, но делать было нечего, и надо было идти туда, к столу и стулу. Отчего надо идти, Казимир Иванович не знал, но избежать этого похода было невозможно.

Он решился и зашагал к стулу. Шаги давались старику необычайно легко; он словно порхал в тайном пространстве, не ощущая под собой ног, нёс чувство вины и ожидания неизвестности.

Шёл-то Казимир Иванович шёл, уже минуту, другую, но ни стул, ни стол, ни тот, кто сидел за ним никак не приближались. Комната с каждым шагом удлинялась, вытягивалась, как старый отцовский деревянный пенал при выдвижении крышки. Цель ускользала от Казимира Ивановича ровно с той скоростью, с которой он к ней стремился.

— Ну что же вы, Казимир Иванович? Неужели не спешите к нам?! – задумчиво, как будто с некоторой ехидцей произнесли из-за стола.

«Голос знакомый, где я его слышал?» —неосторожная мысль выскользнула из Казимира Ивановича, уже почти перешедшего на бег.

— Скоро узнаете, Казимир Иванович, скоро узнаете. Вы давайте поменьше думайте и поскорее садитесь.

— Так, я ведь не могу даже приблизиться к нему, – выпалил без всякой одышки на бегу Казимир Иванович, показав на стул, и в силу служебной выправки добавил, – не моя вина!

— Ах вот в чём дело! – протянул удивлённо голос из-за стола. — Сейчас поправим. Вы не бегите, идите спокойно. У нас здесь свои… измерения…ко всему.

Казимир Иванович перешёл на ровный шаг, подошёл к стулу и сел. От испуга он старался не смотреть за другой край стола. Посидели, помолчали некоторое время, затем с той стороны стола спросили:

— С чего начнём, Казимир Иванович?!

— Не могу знать, – выпалил Казимир Иванович, опустив взгляд на пол. Ничего он там не смог рассмотреть, даже собственных ног. Свет от лампы резко обрывался под верхней половиной туловища. В него попала только мятая застиранная пижамная куртка с оттопыренным, не годным к хранению нагрудным карманом. При любом наклоне тела или неудачном взмахе этой куртки из него всё вываливалось в больничное пространство! Вываливалось, пропадало и редко, когда находилось!

— Я здесь по ошибке. Произошла чудовищная ошибка! Где-то…?! – Испытуемый, наконец, смог заговорить. Слова, одно за другим стали выскальзывать из него и слагаться в необычное, неприсущее ему красноречие.

— Не убил никого, ничего не украл, ну разве, мелочь всякую по малолетству, по беспамятству. Много не пью, с женой живу мирно, ругаемся, конечно, но как без этого. А по поводу всего остального — ну так жизнь есть жизнь. Разное бывало! Но всё от чистого сердца, от искренности чувств и мыслей. Если что не так делал, то потом осознавал, чистосердечно каялся, корил себя за это, отрабатывал душой, так сказать, как мог. Да не убивал я никого! – с чувством в конце концов выкрикнул он.

«Язык как помело́!», — с тоской подумал Казимир Иванович. — «Чего-то болтает, а зачем — не пойму!».

На той стороне стола замерли в вопросительном молчании, Испытуемого внимательно слушали и наблюдали воочию его мысленные брожения! Может быть, даже чего-то ждали от него. Чего-то очень сокровенного. Какого-то необходимого признания! Не ясно только, в чём надо признаваться.

Собрав остаток воли в кулак, загнанный туманными обстоятельствами на этот стул, Казимир Иванович почти шёпотом всё-таки спросил:

Глава 5. Бытовуха.

Эпиграф:

Он дорог мне не в силу злата

Не хитростью и не игрой,

И не цитатой из Сократа,

А оттого, что он такой!

лирик Эйссер

Роман Акакьевич испытывал состояние задумчивости и лёгкой злости.

В задумчивости он пребывал последние лет пятьдесят, а вот со злостью надо разбираться. Разбираться не хотелось, но без самокопания настроение могло быть неустойчивым ещё некоторое время, даже несколько дней.

По знаку зодиака он был «близнец», поэтому самый незначительный случай, самая незаметная стороннему глазу деталь могли круто изменить настроение олигарха.

Джет совершал уже третий круг над аэропортом Магнитогорска.

Роман Акакьевич научился в совершенстве пропускать мимо ушей неактуальную информацию с видом внимательно слушающего человека. И поэтому не мог вспомнить, что именно о причине задержки с посадкой ему доложила Ольга Сергеевна. То ли взлётно-посадочная полоса была занята, то ли метеосводка оказалась неважной и надо было ждать, то ли ещё что-то.

Был Роман Акакьевич невысоким, средних, около шестидесяти, лет мужчиной с невыразительным, местами обработанным пластической хирургией лицом. Шевелюра на голове его отчасти была пересажена, сквозь неё всё-таки просвечивала бледная лысина.

Хорошее университетское образование позволяло иногда ему ощущать иные сферы мироздания, кроме обогащения. Но прутья золотой клетки со временем окружили его и уже не выпускали в нормальный мир.

К сорока годам он стал богат и беспринципен до крайней степени. До той степени, при которой всё моральное становится лишь ширмой процессов, усугубляющих и так, сверх всякой меры, достойное материальное положение Романа Акакьевича.

Господин Дюн не верил в безвозмездного человека и оттого не любил жертвовать, участвовать в благотворительности, в спонсорстве и в прочем баловстве. Не верил, и всё тут!

Во всей жизни своей ни от кого ничего сам Роман Акакьевич не получил просто так, то есть даром. По крайней мере, он ничего такого не помнил и твёрдо уверовал в это. В нынешнем возрасте и душевном состоянии он даже родителей подозревал в не совсем искренней любви к единственному ребёнку. Когда олигарх ещё снисходил до споров с отцом, то частенько подначивал старика: мол, вовсе не о нём, Романе, пеклись они с матерью, во время создания своего единственного малыша.

Конечно, господин Дюн благое творил! Он спонсировал много всего и много где. Но только если был твёрдо убеждён, что доброта сторицей воздастся по бизнес-интересам его. Пусть не сразу, через некоторое время, иногда даже «борзыми щенками», но расплата придёт обязательно.

Роман Акакьевич откинулся на спинку кресла и стал смотреть на серую муть за иллюминатором. Там мелькали разные грустные тени — от тёмных до светло-серых. Чётких очертаний не было, бесформенные пятна проносились с дикой скоростью мимо парящего неизвестно где личного самолёта.

«Пятьдесят оттенков мути», — определил про себя Роман Акакьевич и вздохнул, слегка кашлянув. Ольга Сергеевна появилась правильно — с десятисекундной задержкой, вся выпуклая и вкусно пахнущая, и как трепетная мать к ребёнку, наклонилась к телу олигарха:

— Вы что-то хотели, Роман Акакьевич?

В ту же минуту с нежным звуком загорелось табло «застегните ремни». Роман никак не отреагировал ни на вопрос Ольги Сергеевны, ни на просьбу табло. Он сидел, поворотивши лицо к иллюминатору, смотрел за борт самолёта и ни о чём не думал. Ольга Сергеевна, выждав следующие положенные десять секунд, нежно произнесла:

— Вы позволите, Роман Акакьевич?

И быстро, но не обеспокаивающе, охватила тело господина Дюна ремнём безопасности и почти беззвучно защёлкнула его. Затем красавица, «самолётная мама» проследовала дальше по салону, чтобы охватить других попутчиков Романа Акакьевича лаской и ненавязчивостью, выработанными на тренингах.

В самолёте было ещё несколько человек: референт Андрюша, начальник охраны Кирилл Петрович и его помощники — два молодца, молчаливых и очень внимательных, с вопрошающими глазами, изучающих вас на предмет физической уязвимости.

Референт Андрюша, он же Андрей Александрович Синицын, был чуть младше Романа Акакьевича. Друг и соратник ещё по кооперативной борьбе за извлечение сверхприбылей из гигантских, уже еле работающих советских монстров, он в те времена, по-дружески ментально был съеден Романом Акакиевичем.

Затем последовательно низведён до уровня особо доверенного лица. Андрюша создавал благоприятную атмосферу принятия всяческих решений шефом и поэтому был необходим Роману Акакиевичу.

Однажды Роман то ли с сарказмом, то ли с самоиронией соорудил вслух в офисе интересную словесную конструкцию. Как художник не может завершить картину без последнего мазка, так и он, Роман Акакьевич, не принимает окончательного решения ни по какому важному вопросу без мнения Андрея Александровича!

Соврал, конечно, но кличка «Мазок» тут же была принята в корпоративном офисном болоте и приклеилась к Андрею Александровичу. И даже пошла гулять по более высоким траекториям. В паблик, в жёлтые газетёнки, наконец добралась до определённых политических кругов, которые всё время что-то хотели от Романа Акакьевича.

Глава 6. В тумане

Скука, скука, скука!.. Где же тут человек? Где его целость? Куда он скрылся, как разменялся на всякую мелочь?

И.А. Гончаров

Два чёрных люксовых микроавтобуса двигались по шоссе. Ямы под колёсами не попадались, но асфальт перекатывался какими-то волнами, отчего шофёр передней машины вёл её на невысокой скорости, плавно покачиваясь в удобном кресле из кожи.

Смеркалось! Ехать до цели оставалось около полутора часов. На трассе было почти пусто, бегущий под машину асфальт временами пересыпало снежными струями от сильного бокового ветра.

«Погода — дрянь, но бывало и хуже!», — подумал водитель и переключил радиостанцию на более радостную, с солнцем музыку.

Пространство вокруг дороги было открытое, слегка заснеженное и уходящее очень далеко, с мелкими огнями слева, мерцающими на горизонте. Водительский взгляд скользил по проносящимся снаружи насаждениям, столбам электропередач и бесконечной степи, казавшейся ровной и пустой как лист бумаги.

Из динамиков понёсся стройный детский хор, задорно распевавший: «А ну-ка, песню нам пропой весёлый ветер!». Водитель хмыкнул про себя: «Да уж ветерок действительно весёлый» и нажал на кнопку переключения радиостанций. Начался поиск волны и сразу же остановился.

В аудиосистему микроавтобуса сквозь помехи и треск прорвался моложавый голос. Он произнёс простые слова, прокричал словно сосед по даче другому через забор:

«Шестнадцатый шестому… шестнадцатый шестому…нет луны, сегодня нет луны…» — и отключился. После громкого щелчка появился другой голос, он спокойно пробасил в ответ:

«Понял, к Тюмени подойдём, откорректирую…». Дальнейшее водитель не разобрал.

«Авиадиспетчеры, что ли?!», — вяло подумал шофёр и опять нажал кнопку автопоиска. Но ничего другого не нашлось!

Первый голос в динамиках неожиданно громко и без всяких помех произнёс в пустоту салона:

— Ты что ничего не боишься?

Водитель вздрогнул от неожиданности, оглянулся на пассажирское сидение рядом с собой и смачно выругался. Затем продолжил с лёгким интересом вслушиваться, не отвлекаясь от дороги, как эти переговоры продолжатся!

Он включил фары освещения и с наслаждением занялся привычным делом — внимал как шуршат шины, и дорога бежит под авто, долгая и пустая.

В эфире опять случилось переключение, сквозь щелчки прозвучал далёкий бас:

— Я шестой, я шестой…шестнадцатому…он тебя слышит, но не слушает…, не понимает, действуй по его простоте, согласно институции…по обычаям с ним, по обычаям!

— Шестнадцатый понял! Действую, только имени не знаю! Мне нужно имя! Имя дайте?

Бас отвечал:

— Я шестой…Имя ещё не разобрал! Не вижу пока имени!

«Какой интересный разговор! — помыслил водитель. — Но почему другие станции не включаются?». Он начал в ручном режиме менять волну на радио, но приёмник как будто бы заело на этих двух странных переговорщиках.

Снова произошло включение, и первый голос, запинаясь, ломая ритм и проглатывая окончания, заунывно затянул:

«Когда луна отвернёт свой лик, и Эрец ха-Хаим станет пустым и безлунным, надо остановиться на перекрёстке дорог тихим и уединённым. Возьми пергамент страха, ждущий уныния и терпения, и изложи на нём небу и земле терзания своей души — страхи, тревоги, шрамы от прошлого.

После положи свиток на хладную землю посередине перекрёстка и сожги его огнём ночи, призвав искру из дыхания теней. Дождись, пока Пламя Поглощения сожжёт до праха твою боль.

Когда тление угаснет, и тьма сомкнёт объятия — склонись пред Лунной Матерью, проси, чтобы она вернула дочь на твои небеса, и прошепчи благодарность…» и замолчал.

Опять случилось очередное переключение, и второй голос басовито выдал в аудиосистему: «Всё так, всё так. Кровь в тени, страх в золе…»

Нехорошее чувство тревоги холодком проскользнуло под сердцем у глядящего на дорогу водителя, но тут же исчезло.

Человеком он был немолодым, опытным, много чего видел в жизни и практически отвык удивляться чему-нибудь. Айрат любил свою работу, свой современный микроавтобус. Он вёл его, сидя в водительском кресле среди лампочек и подсветок, удобных кнопок и панелей.

Ему представлялся космический корабль, уютный тёплый салон, когда снаружи великий холод и мгла. Оператор космического корабля, шофёр пробивался сквозь тьму пространства к далёкой неземной станции!

К тому же и зарплата была приличная, так чего ещё желать в этой жизни!

Переговорщики замолчали, и водитель в успокоении откинулся на спинку кресла. Жалобно скрипнуло сидение под ним.

«Шестой шестнадцатому! Шестой шестнадцатому! Имя есть! Есть имя — Айрат! Так его зовут! Принимай!» — опять включились два переговорщика.

Шофёр от неожиданности выпрямился на водительском месте, машина слегка вильнула на дороге. Странным образом слово, произнесённое неизвестным басовитым шестым, совпало с его именем.

Глава 7. Аэропорт.

Люди освоились и разбрелись по зданию аэропорта. В комнату отдыха спустился диспетчер Пётр, поздоровался, представился и замер, притулившись на нижней части ближайшей к столу кровати. Он прислушивался и приглядывался к новым столичным людям, коих видел на своём веку один или два раза.

За столом между тем разворачивалась законная и подходящая к данному случаю процедура: возникла разноцветная еда, появились пара бутылок дорогого заграничного спиртного. Ольга Сергеевна и референт расставляли, нарезали и хлопотали, чтобы Роману Акакьевичу было очень удобно восседать над суетой и видеть рвение разных оплачиваемых им работников.

Но господин Дюн мало озаботился чьим-то усердием. У него в кои веки высвободилось время пообщаться с многочисленными абонентами по телефону.

Он вставал, бродил между рядами кроватей с трубкой около уха, вырывался в коридор, уходил в зал прилётов и говорил, говорил…! Иногда резко опускал телефон, подносил его к глазам и изучал номер входящего звонка. Затем, в зависимости от него прерывал свою беседу или нет.

Во время длинной болтовни с управляющим своей финансовой группы он столкнулся глазами с сидящим несколько в стороне от основной суеты Анатолием Ненасытным.

В голове среди прочих дел всплыла мысль, что этот пламенеющий голубой прозрачный свет ему знаком. Кто-то и где-то смотрел на него так. Подумал и забыл, справляясь о переводе очередных своих активов под чьё-то мажоритарное владение.

Наступила окончательная ночь. Микроавтобусы застряли где-то между Сибаем и Магнитогорском, и люди, оказавшиеся в заброшенном аэропорту, были заняты только собой, как и все запертые в ограниченном пространстве.

К Толику обращались по самым разным вопросам. На всё он тотчас отвечал весело и охотно, советовал и указывал рукой направление для получения нужных предметов и удовлетворений.

Наконец, всё устроилось!

Наступило время тратить нежданно приобретённую излишнюю свободу от привычных хлопот здесь, в аэропорту Сибая!

Стол был накрыт и готов, но возникло некоторое замешательство: стало неясно, в каком порядке и кого допускать к столу. Начальник охраны и референт сурово оглядели присутствующих, прикидывая, кто из них способен омрачить трапезу первого лица, а кто не стал бы этого делать. Выходило, что присутствовать за одним столом с первым лицом могли только они и референт.

Но для составления компании РомануАкакьевичу охрана подходила плохо. Решили пригласить ещё Ольгу Сергеевну.

После этого охранники принялись аккуратно, но настойчиво выдворять всех остальных из помещения. Округлив глаза и доведя их до остекленения, они напирали мощными телами на посторонних и мрачно повторяли: «Пожалуйста, освободите помещение, нужно освободить помещение.».

Поднялись шум и толкотня.

От Романа Акакьевича не укрылась некоторая неловкость момента! В изолированном от внешнего мира коллективе стираются регалии и преимущества. Лидеры утрачиваются или становятся бывшими, в то время как на их места выдвигаются новые, могущие управиться с текущими обстоятельствами.

Господин Дюн ощутил лёгкую мнимость своего нынешнего превосходства над остальными в этом забытом богом месте. Он решил сделаться проще, стать на некоторое время человечнее и оттого опустил телефон и достаточно громко воскликнул:

— Не надо никого гнать. Пусть все садятся.

Референт и начальник охраны переглянулись. Андрюша пожал плечами и два крепких молодца перестали притеснять и выталкивать публику вон.

Шеф водрузился на место посередине стола спиной к маленькому окошку. Мазок и главный охранник сели по бокам. Ольга Сергеевна приземлилась на стул рядом с референтом, Толик с Петей оказались напротив, с другой стороны стола вместе с экипажем самолёта…

Память, если она имеется, вытворяет самые разные и неожиданные фокусы с человеком. Переворачивает листы его истории, как угодно, в обратном направлении! Чем дальше от какой-нибудь вехи, тем хаотичнее проявляются в мутной реке былого не очень ясные картинки воспоминаний о нём! Одни выглядят более ярко, другие тускло, некоторые совсем никак!

Роман Акакьевич ещё раз поднял взгляд на человека, сидевшего напротив него. Глаза Толика ласково и не моргая смотрели на него. То ли улыбка блуждала на лице его, то ли это была его обычная, будничная физиономия в причудливо уложенных складках кожи.

За столом образовалась пауза, такая пауза, когда никто и ничто не отвлекает от нынешнего состояния дел, не звонит, ни о чём не расспрашивает, а самому сказать нечего и бежать никуда не надо, да и не особо хочется.

Роман Акакьевич неожиданно вспомнил:

— Привет, одногруппник, — спокойно сказал он и внимательно посмотрел на Анатолия. У того в уголках глаз обозначилось ещё большее количество морщинок, и он своим привычно радостным голосом отвечал:

— Привет.

На часах было пять утра!

Бодрствовали только трое: олигарх, Толян и дежурный охранник, дремавший с открытыми глазами на стуле у входной двери. Роман сидел без пиджака, в расстёгнутой на верхнюю пуговицу сорочку и мутными глазами разглядывал остатки коньяка в бутылке. Она стояла ровно посередине между бывшими однокашниками по институтскому времени.