Тендер на любовь

Глава 1.

Раннее субботнее утро пахло ледяной тоской. Город, ещё час назад утопавший в театральной черноте, теперь медленно проступал сквозь сизый предрассветный туман.

Роман Сергеевич Волков сидел на заднем сиденье автомобиля, мчавшегося по почти пустому Ленинградскому проспекту, и чувствовал во рту стойкий привкус недавно выпитого американо. На коленях Романа стоял раскрытый ноутбук, экран которого давно погас, но в его памяти горел ярким обжигающим пятном кадр вчерашнего вечера.

Петербургская гостиница. Волков, только что пришедший с последней деловой встречи, набирал по видеосвязи номер Елены Витальевны Морозовой, своего помощника. Нужно было не просто услышать цифры по отчёту, а посмотреть на экран компьютера, на чертежи, которые Елена должна была в это время доделывать. Картина же, которую увидел Роман, врезалась ему в мозг как осколок. Сначала был шум, затем – мелькание разноцветных стробоскопов, смазанные силуэты танцующих людей. Камера дёргалась, мужчина видел фрагменты образа Елены: ярко-алые губы, прядь рыжих волос, прилипшую к виску. Потом изображение стабилизировалось. Елена Витальевна держала телефон над собой на расстоянии вытянутой руки. Девушка была одета не в привычный строгий костюм, а в короткое чёрное платье, даже очень короткое. Вырез платья оставлял открытыми хрупкие ключицы и частично плечи.

– Роман Сергеевич! – крикнула Морозова, стараясь перекрыть музыку. – Что случилось?

Он не смог сразу ответить. Его взгляд сканировал кадр, выискивая детали: полутёмное помещение, барная стойка на заднем плане, бокалы на столике.

– Где Вы? – голос прозвучал металлически и глухо.

– Что? Не слышу.

– Я спрашиваю, где Вы, Елена Витальевна? – он чётко произнёс каждое слово, чувствуя, как напряжение сковывает шею.

– Мы празднуем. У Димы день рождения.

Голос Елены перекрыл громкий смех прямо за кадром. Знакомый жизнерадостный смех. И потом на экране появилось мужское лицо: светлые волосы, такие же, как у Романа, серые насмешливые глаза.

– Брат! Привет из Москвы! – закричал Дмитрий, широко улыбаясь. Он обнял Елену за плечи в дружеском, но слишком фамильярном жесте. – Не грузи бедную Ленку работой, у неё начались выходные. Мы тут вспоминаем старые добрые времена в Бауманке.

Роман увидел, как женское плечо под ладонью брата напряглось, но Елена не отстранилась, лишь слегка наклонила голову, и на её щеке в свете неоновых огней промелькнула ямочка от улыбки. Улыбки, адресованной другому.

– Отправьте мне чертежи. Сейчас же, – сквозь зубы произнёс Роман.

– Они у меня на компьютере дома, я завтра с утра… – начала она, но Дмитрий снова перебил, забрав у неё телефон.

– Завтра, всё завтра, Роман. Не будь букой. Лен, идём танцевать! – крикнул Дима, и на этом связь прервалась.

Экран ноутбука вернулся к иконке звонка. «Соединение прервано». Волков сидел и смотрел в чёрный прямоугольник, где только что бушевала яркая и запретная для него жизнь, и видел их вместе: Дмитрия, которому всегда всё легко доставалось, и её, Елену Витальевну, в том платье, с той улыбкой.

Машина плавно остановилась у здания из стекла и бетона. Роман вышел, оставив ноутбук на сиденье, и буркнул водителю через плечо: «Жди». Он шагнул в сияющий холодным мрамором холл и замер. Прямо перед ним, в центре пространства, где обычно стояла абстрактная металлическая инсталляция, теперь высилась пушистая трёхметровая ель. Она была украшена синими и серебряными шарами, гирляндами с тёплым жёлтым светом. Пахло хвоей прямо как от проклятой новогодней ярмарки в Питере, мимо которой он на днях проезжал. Всюду витал аромат праздника, который Роман ненавидел.

– Елена Витальевна распорядилась, – произнёс охранник, увидев ледяной взгляд Волкова. – Для поднятия настроения.

Роман не ответил. Он молча прошёл к лифту. В голове стучал один ритм: тот самый из ночного клуба.

Двери лифта открылись на десятом этаже, и здесь, в приёмной, пахло ещё сильнее. Хвоей, мандаринами и парфюмом Елены с ванильными нотками. Свет был включён, и прямо перед дверью в кабинет Романа Сергеевича стояла ещё одна ёлка. Она была меньше, изящнее, а перед ней на стремянке стояла девушка в джинсах и белом свитере. Она тянулась, чтобы повесить на верхнюю ветку золотистое стеклянное украшение в виде птицы.

Мужчина смотрел на эту милую, почти домашнюю сцену, а видел на её месте другую: ту, где на его помощника в чёрном под цвет ночи платье смотрел влюблённым взглядом Димка.

– Вы наконец-то нашли время для работы? – прозвучал голос босса, тихий и опасный.

Елена вздрогнула, птичка выскользнула из пальцев и разбилась о паркет с тонким хрустальным звоном. Девушка резко обернулась, схватившись за стремянку.

– Роман Сергеевич, Вы вернулись раньше.

– Очевидно, – он снял пальто и, небрежно бросив его на диван, подошёл ближе к новогодней ёлке. – Объясните это. И объясните вчерашнее.

– Что именно? – Елена спустилась вниз, стараясь не наступить на осколки; её голос был ровным, но в глубине глаз полыхала тревога.

– Во-первых, ёлку. Я же запретил праздничную атрибутику.

— Помню, — кивнула Елена. — Но, Роман Сергеевич, люди — не роботы. Им нужна эмоциональная разрядка, ощущение праздника. Это повышает лояльность и продуктивность. Статистика говорит...

Глава 2.

Оставшиеся часы субботы прошли для Романа в тупой ритуальной пустоте. Доехав до дома, он механически забрал ноутбук из машины и, ни слова не проронив водителю, поднялся в квартиру на верхнем этаже безликого жилого комплекса.

Минималистичный лофт с окнами на Москву-реку, пространство, которое он когда-то считал воплощением успеха, теперь казалось ему безжизненным как выставочный образец. Он был даже холоднее офиса, где хотя бы оставался запах ванили и хвои.

Мужчина принял душ, долгий и горячий, будто пытаясь смыть с себя липкое чувство вины и «часть картинки», которая не давала покоя. Потом вскипятил воду в идеально чистом чайнике и присел с чашкой чая у окна. Город за стеклом медленно оживал, наполняясь субботней суетой, до которой Роману не было никакого дела. Его мысли заезженной пластинкой возвращались к одному и тому же: к веточке ели, к разбитой птичке, ко времени отправки скриншота. Волков проверил почту. Файл действительно висел во входящих сообщениях. В тексте письма не было пояснений и оправданий, только «Отчёт_Питер_чертежи_FINAL».

Роман начал печатать ответ. Написал кратко «Принято», но через минуту стёр неотправленное сообщение. Что оно меняло? Ничего. Процедура была соблюдена, приказ отдан. Он был прав как начальник. Тогда почему же правота отдавала во рту горечью?

Вечером позвонил Дмитрий. Роман посмотрел на всплывшее на экране имя и проигнорировал звонок. Потом пришло сообщение: «Привет, братан. Лена что-то расстроена. Вы там чего?». Волков сжал телефон так, что хрустнул пластик чехла. «Деловые отношения. Не твоё дело», — отрезал он в ответ и перевёл устройство в беззвучный режим.

Воскресенье стало продолжением субботней тишины, только более тягучим и осознанным. Роман пытался работать, но не мог сосредоточиться. Вместо цифр в отчётах он видел присловутую ямочку на щеке. Вместо стратегических планов — осколки стекла на паркете.

Мужчина впервые за долгие годы вышел из дома просто так, без цели, прошёлся по морозной набережной, купил кофе в бумажном стакане, смотрел, как семьи катаются на коньках, как смеются влюблённые. Их счастье казалось ему чужим навязчивым спектаклем. Он был зрителем, запертым за толстым стеклом собственных принципов. Слова про стены и крепость звенели в ушах и были болезненнее любой критики.

В воскресенье вечером Роман Сергеевич вернулся в офис, но не для работы. Он резко вошёл в приёмную. Ёлка всё также сияла, осколки так и лежали на полу, поскольку у уборщиц был выходной. Веточку с лентой Роман ещё в субботу забрал с собой, и теперь она лежала у него в нижнем ящике комода. Волков наклонился, собрал несколько крупных осколков стеклянной птицы в ладонь. Они блестели в свете гирлянд, холодные и острые, но он не выбросил их, а запер в ящике своего стола как улику или трофей.

Понедельник обрушился всей тяжестью накопившихся дел и немой, но ощутимой пустотой на месте Елены. Александр, новый временный помощник, присланный из кадрового резерва, оказался старательным, но смертельно боящимся парнем. Он путал файлы, робел перед Романом, трижды переспрашивал каждую инструкцию.

Приёмная снова стала стерильной. Ёлку наконец-то убрали. Её исчезновение оставило после себя тонкий угасающий запах хвои, который теперь сводил Романа с ума.

Каждая минута дня была пыткой. Босс ловил себя на том, что ждёт лёгкие шаги подчинённой за дверью, мелодичный голос, доносящийся от кофемашины, ждёт едкий, но точный комментарий по поводу отчётности. Вместо этого была тишина, изредка прерываемая робостью помощника. Роман раздражался по пустякам, срывался на менеджеров из отдела логистики, отменил два совещания. Компания, идеально отлаженный механизм, давала сбой. И сбой был в самом главном винтике: в генеральном директоре.

Ближе к вечеру он отправил Александра домой и остался один. В огромном кабинете царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь гулом системы кондиционирования. Роман сидел, уставясь в темнеющее за окном небо, и чувствовал себя не победителем, а самым настоящим дураком. Он выиграл в битве босс-подчинённая, но одновременно проиграл, потеряв спокойствие, потеряв часть самого себя, которую даже не замечал, пока Елена была рядом.

И тут, в этой давящей тишине, телефон на столе звякнул коротким уведомлением из социальной сети, которой мужчина пользовался редко и в основном для мониторинга бизнес-среды.

«Елена Морозова добавила новые фотографии». Роману показалось, что его ударили поддых. Он холодными и чуть одеревеневшими от напряжения пальцами открыл приложение, затем — её профиль, новую публикацию, состоящую из нескольких фотографий, выложенных каруселью.

Первое фото. Одетая в тёмно-синий домашний спортивный костюм Елена сидела на просторном диване, поджав под себя ноги. Волосы были собраны в небрежный пучок на макушке, выбившиеся рыжие пряди обрамляли лицо. Она читала книгу в толстом переплёте, и на губах играла лёгкая спокойная улыбка. На заднем плане виднелись книжная полка и изогнутой формы торшер. Атмосфера была такой уютной, такой неприступно-домашней, что у Романа свело желудок. Он никогда не видел Елену расслабленной, принадлежащей только себе.

Второе фото. Кухня. Лена стояла у столешницы в том же спортивном костюме, но теперь верх был расстёгнут, и виднелась простая белая майка. Хозяйка что-то помешивала в большой керамической миске, и на щеке красовалось пятнышко муки. Выражение лица было сосредоточенным и довольным. Солнечный свет заливал кухню, играл на медных ручках шкафов и в притягательных волосах владелицы квартиры. Это была не гламурная картинка из кулинарного блога, а нечто настоящее и живое. Волков представил запах выпечки, тепла, дома. И снова его накрыла острая режущая тоска по тому, чего у него никогда не было.

Глава 3.

Роман сидел в темноте кабинета, и на мужском лице, озарённом лишь холодным сиянием монитора, застыла почти невидимая улыбка. Поиски были окончены. Он нашёл не «что», а «как». Идея, сформировавшаяся в голове, была элегантна, многослойна и абсолютно в его стиле. Это был не ответ, а контрход, не оправдание, а стратегическое развёртывание.

Внезапный телефонный звонок заставил Романа вздрогнуть. Звонил младший брат. Вопреки инстинктивному желанию отклонить входящий вызов Волков его принял.

— Что, Дим? — голос Романа прозвучал уставше и хрипло.

— Братан, — в трубке бушевала знакомая энергия, фоном гудели какие-то голоса, музыка, — ты где? Хотя ясное дело, что в офисе. Давай выходи уже из склепа.

— У меня дела.

— Какие дела в девять вечера в понедельник? Мир не рухнет, если ты оставишь работу на потом. Езжай в «Хет-трик». Я уже тут, смотрю Четвертьфинал Лиги чемпионов. Народу — море. Пива — море. Эмоций — ... Ну ты понял.

Роман поморщился. Он терпеть не мог спорт-бары с их гвалтом, липкими столами, запахом пережаренных куриных крыльев и пота. Он не любил футбол. Для него футбол — не спорт, а хаотичный рынок, где слишком много переменных и эмоций. Дмитрий же жил этим, как когда-то в детстве жил дворовыми матчами.

— Нет, — отрезал Роман. — Не моё.

— Ром, слушай, — голос Димы внезапно стал серьёзнее, без привычной насмешки, — ты говоришь так же, как много лет назад. Помнишь? Выходи из офиса и езжай в бар. Буду ждать тебя минут через двадцать у входа.

Связь прервалась. Роман замер с трубкой у уха. «Говоришь так же, как много лет назад». Чёртова психологическая атака. Брат знал, куда бить. Волков опустил телефон на стол и скользнул взглядом по кабинету. Здесь он был один, а в баре будет шум, который заглушит мысли, даже если они будут о Лене.

Через двадцать пять минут Роман уже подъехал к одноэтажному зданию с вывеской «Хет-трик».

— А вот и затворник! — радостно воскликнул Дмитрий, открывая заднюю дверь ещё до того, как машина полностью остановилась.

— Оставляй свою карету, князь, сегодня ты погружаешься в народ.

Звуковая стена с порога накрыла Романа рёвом трибун с десятка экранов, криками болельщиков, гулом голосов. Воздух был густым от запаха пива, пота и еды. Дмитрий, чувствовавший себя как рыба в воде, провёл брата через толпу к зарезервированному столику у большого экрана. На столике уже стояли две кружки тёмного пива и тарелка с наггетсами.

— Заказал за тебя. Ты же всё равно особо не ешь в таких местах, — крикнул Дима, стараясь перекрыть шум.

Роман присел на табурет, чувствуя себя инопланетянином. Он снял пиджак, но оставаться в строгой рубашке среди футболок и свитшотов было ещё нелепее. Мужчина нехотя сделал глоток пива.

— Зачем я здесь, Дим? — спросил Волков, не отрывая взгляда от экрана, где мельтешили игроки.

— Чтобы не сойти с ума в одиночку, — просто ответил брат, внимательно следя за игрой. — Вижу же, что зациклился на работе, на своих принципах.

— Принципы отличают человека от животного, — отчеканил Роман, выпив ещё один глоток пива.

— А юмор и способность расслабиться отличают живого человека от робота, — парировал Дима. — Смотри, какой пас! Красота!

Роман молча наблюдал за мельтешением на экране, не вникая в суть игры. Гул, смех, крики — всё это было белым шумом, заглушающим внутреннюю бурю.

— Кстати о красоте, — Дима облокотился на стол, и в глазах зажёгся знакомый Роману озорной испытующий огонёк. — Ленка сегодня такой смак выложила в соцсеть. Ты видел?

Роман почувствовал, как по спине пробежал ледяной жар. Он медленно повернул голову к брату.

— Что?

— Ну фото в домашнем виде, — Дима сделал выразительную паузу, наслаждаясь напряжением в позе собеседника; он явно играл, улавливая реакцию напротив, — в пижамке такой коротенькой. Взгляд — огонь, и подпись: «#моясексуальнаяпижамка». Дерзко. Никогда бы не подумал, что скромная работяга Лена на такое способна.

Рёв толпы на секунду стих в ушах Романа. Он видел лишь насмешливый взгляд брата и его ухмылку.

— И что? — глухо выдавил из себя начальник Елены.

— А то, что я, глядя на пост, подумал: а ведь она реально огонь с такой фигурой, с таким характером, — Дима залпом допил пиво и с грохотом поставил кружку на столик. — Жаль, что мы с ней просто друзья. А то знаешь, классно бы было, если бы Ленка была моей. Представляешь? Рыжая бестия у меня дома, с утра варит кофе, вечером готовит ужин, ночью — ...

Он не успел договорить. Роман взорвался. Он не кричал, просто вскипел, и это было страшнее любого крика. Взбешённый мужчина резко наклонился через стол с такой немой яростью, что Дима инстинктивно отпрянул.

— Молчи, — прошипел Роман. — Слышишь? Молчи и не смей никогда так говорить о ней.

Вокруг на секунду образовался вакуум тишины, будто даже громкий бар почувствовал опасную вибрацию. Дима замер, улыбка ненадолго сползла с его лица. Он видел не просто злость начальника. Он видел первобытную ревность и ярость собственника.

— Эй, Ром, остынь, — начал было Дмитрий, поднимая руки в успокаивающем жесте.

Глава 4.

Кафе «Сомбреро» утопало в тёплых терракотовых тонах. На стенах висели яркие панно с изображением кактусов и соляных скал, а в воздухе витал пряный аромат жареной тортильи, лайма и копчёного перца.

Виталий Морозов уже сидел за привычным столиком у окна, изучал меню, хотя знал его наизусть, и его лицо, освещённое мягким светом медного светильника, казалось спокойным и домашним. Когда дочь обняла его сзади, он отложил меню и улыбнулся.

— Леночка, я уже начал волноваться, — сказал он, вставая и обнимая её в ответ.

От мужчины пахло парфюмом с нотками сандала и едва уловимым дымком от сигар.

— Поздно вышла, пап, и попала в пробку, — ответила Елена, сбрасывая пальто на соседний стул. — Заказал уже?

— Как обычно: гуакамоле на двоих, тако с креветками тебе, фахитос с говядиной мне и ещё манго-лаймовый лимонад. Или сегодня рискнёшь на маргариту?

— Лимонад, — улыбнулась Лена. — После нескольких дней отдыха алкоголь кажется диверсией против собственной нервной системы.

Отец кивнул, и его взгляд стал внимательным, изучающим.

— Об отдыхе и поговорим. Моя жена Алёна вчера вечером показала твой пост. Тот самый, с пижамкой.

Лена закатила глаза, но улыбка не сошла с её лица. За два года их восстановившихся отношений она привыкла к его немного старомодной заботе.

— Пап, ну ты будто не знаешь меня. Я и раньше выкладывала фотографии.

— Но не такие же и не с такими хэштегами, — мягко, но настойчиво парировал Виталий. — «#МояСексуальнаяПижамка» — это, знаешь ли, заявление. Особенно для отца. У меня, можно сказать, сердце ёкнуло. Этот пост ведь не просто так выложен, да? Связан с работой? С тем начальником, о котором ты как-то упоминала?

Лена вздохнула. Они уже касались данной темы раньше, но поверхностно. Теперь же после истории с ёлкой и отпуском всё стало острее.

— Да, пап. Роман Сергеевич — очень сложный человек. Мы поссорились. Я нарушила его правила, он отправил меня в принудительный отпуск. А эти фото — моя форма ответа. Не самая профессиональная, признаю.

— Но очень творческая, — с лёгкой усмешкой заметил Виталий. — В духе той самой Лены, которая в пять лет, когда я запретил ей брать мой новый фотоаппарат, сфотографировала нашего кота Мурзика на мамин Полароид, а потом устроила выставку на кухне. Подписи к фото написала фломастером на обоях.

— И ты потом целый месяц ходил и всем гостям показывал эти «шедевры», — с теплотой вспомнила Лена. — Говорил: «Вот, дочь — будущий Картье-Брессон».

— Потому что это было гениально, — серьёзно сказал отец. — Ты нашла способ обойти запрет и создала нечто своё. Но сейчас мне страшно, что твоя смелость, твоё желание идти против правил, обернётся против тебя, ведь на пути стоит человек, который живёт по жёстким правилам.

Виталий ненадолго замолчал, когда официант подошёл к ним с миской гуакамоле и тарелками с тёплыми тортильями.

— Ты говорила, он напоминает тебе Гринча, человека, который ненавидит праздники. Знаешь, в те первые годы, когда я пытался вас найти, после того как мама перевела тебя в другой садик, я тоже чувствовал себя немного Гринчем. Только я не ненавидел праздники, а ненавидел то, что не могу быть на них с тобой, не могу видеть, как ты наряжаешь ёлку, как открываешь подарки. Я присылал их, знаешь? Игрушки, книги. Мама возвращала. Один раз — плюшевого медведя в красном свитере. Другой раз — набор юного художника. Я потом увидел такой же в витрине магазина и чуть не разбил стекло.

Елена слушала, и её сердце сжималось. Они уже говорили об этом, за два года о многом поговорили, но каждый раз она открывала новые детали, новые слои отцовской боли.

— Я помню, как ты приходил в новый детсад. Видела тебя в окно. Ты стоял у забора в синей куртке. Воспитательница быстро увела меня в группу и сказала, что это «чужой дядя».

— А я стоял и смотрел, как ты уходишь в своём синем платьице в горошек, — тихо сказал Виталий, — и думал: вот она, моя девочка, а я не могу даже позвать её по имени. Когда ты стала старше и уже сама не брала трубку — это было ещё больнее, потому что это был уже твой выбор. Ты не хотела слышать меня.

— Мне было страшно, пап, и обидно. Казалось, что ты предал нас, что раз ты ушёл, значит, мы тебе не нужны. Мама не врала напрямую, но... она подавала всё так, что ты был почти чудовищем.

— Мама была ранена, — мягко перебил Виталий — И я действительно поступил как эгоист. Уходя к другой женщине, думал только о своём счастье. Не думал, какую травму нанесу тебе. Прости меня за это. Даже если ты уже простила.

— Я простила, — тихо сказала Лена, — когда сама выросла и поняла, что люди могут ошибаться, даже если любят, когда поняла, что жизнь — не чёрно-белый фильм.

Они ели гуакамоле, обмакивая в нём хрустящие тортильи, и разговор плавно перетёк к более лёгким темам: к планам Виталия расширить бизнес, к новому увлечению Лены керамикой, к смешным историям про её коллег. Но подспудно тема Романа витала между ними.

— Знаешь, что меня в твоём начальнике беспокоит больше всего? — сказал Виталий ближе к десерту, отодвигая тарелку с остатками фахитос. — То, что он, судя по твоим рассказам, напоминает меня в молодости. Зациклен на контроле, на правилах, на своей «крепости». И так же, как я когда-то, он может не заметить, что самые важные вещи — это не отчёты и не дисциплина, а люди, их чувства, их тепло.