Тени Черной Горы

Пролог

Осень в тот год выдалась ранняя.

Уже в первых числах сентября ветер с востока приносил такой холод, что по утрам трава хрустела под ногами, как битое стекло, а дыхание стражников на стенах королевского замка превращалось в облачка пара, которые тут же рвал на клочки норд-ост. Часовые кутались в плащи, притопывали ногами в тяжелых сапогах и косились на лес. На Черный Лес, что начинался сразу за рекой и тянулся до самого горизонта, закрывая полнеба своей черной, зубчатой стеной.

В лесу этом водилось зверье, это все знали. Кабаны, волки, медведи. Но в тот год зверье куда-то подевалось. Охотники возвращались с пустыми руками и странным блеском в глазах, от которого лошади шарахались. А те, кто уходил дальше всех, кто решался пересечь реку и углубиться в чащу, те не возвращались вовсе. Исчезали. Как сквозь землю проваливались.

— Морвена балуется, — говорили старухи у колодцев, сплевывая через левое плечо. — Не к добру это. Чует мое сердце, не к добру.

Морвена.

Это имя в королевстве Деламар произносили шепотом, если вообще произносили. Младший брат короля. Когда-то они были не разлей вода — Реджинальд и Морвена, старший и младший. Реджинальд учился владеть мечом, Морвена — читать древние свитки. Реджинальд рос широкий в плечах, румяный, с громовым голосом и простой душой, которая вся была наружу. Морвена, наоборот, вытянулся, побледнел, смотрел исподлобья и видел то, чего не видели другие. То, что пряталось в тенях, за спинами, под кроватью, в тех уголках мира, куда лучше не заглядывать.

Когда умер отец, старый король Эдгар, корона по праву перешла к Реджинальду. Народ ликовал — нового короля любили за доброту и щедрость. Морвена стоял в тени трона и молчал. Он молчал, когда Реджинальд надевал корону. Молчал, когда Реджинальд женился на Элинор. Молчал, когда у Реджинальда родился первенец — мальчик с голубыми глазами, которого назвали Эдгаром.

А потом Морвена ушел. Просто исчез одной темной ночью, забрав с собой только книги — те самые, старые, на коже которых, если долго всматриваться, можно было разглядеть лица, которых никогда не создавал Господь.

— Пусть идет, — сказал тогда Реджинальд, стоя на высокой башне. — Ему здесь душно. Может, на вольном воздухе его душа оттает.

Глупый был человек. Добрый, но глупый.

Он не понимал, что душа у Морвены давно уже не оттаивает. Она греется у другого огня. У того, что горит в самой глубине.

В ту ночь, когда всё случилось, Реджинальду не спалось.

Он вышел на стену, оперся руками о холодный камень и смотрел на восток. Там, за рекой, в Черном Лесу, горел огонь. Не костер — слишком велик. Скорее, это было похоже на зарево огромного пожара, только дыма не было. Огонь лизал небо багровыми языками, и от этого зрелища у короля защемило сердце так, как не щемило даже в сече.

— Ваше величество, — раздался голос за спиной. — Вам бы отдохнуть.

Начальник стражи, старый сэр Годвин, стоял в двух шагах, переминаясь с ноги на ногу. Ему тоже не спалось.

— Что это, Годвин? — спросил Реджинальд, не оборачиваясь. — Что это там горит?

— Не знаю, государь. Но огонь тот... неправильный. Смотреть на него тяжело.

Это была правда. Реджинальд смотрел на зарево всего несколько минут, а в глазах уже стояла резь.

— Брат мой там, — тихо сказал король. — Морвена. Я чувствую это.

Годвин молчал. Он помнил принца Морвену еще мальчишкой. Худого, бледного, с глазами, которые будто видели тебя насквозь.

— Пошли людей, — приказал Реджинальд. — Пусть переправятся через реку и узнают, что там. Если брат в беде — помогут. Если он сам беда...

Он не договорил. Да и что договаривать? Свою кровь не убивают. Свою кровь прощают.

Годвин поклонился и ушел. А король остался на стене. Стоял до самого рассвета, пока зарево на востоке не погасло, сменившись серым, болезненным рассветом.

Ни один из посланных им людей не вернулся.

А Морвена в это время стоял в центре круга, выложенного из человеческих черепов, и смотрел, как плавится воздух над ямой.

Яму эту его люди рыли две недели, не смыкая глаз, не зная отдыха. Она ушла вглубь на тридцать футов, и на дне ее теперь клубилось нечто. Не дым, не туман, не газ. Что-то живое. Что-то, что дышало. Что-то, что смотрело в ответ.

Вокруг, за пределами круга, лежали тела. Много тел. Тех самых людей, что рыли эту яму. Они не умерли — они опустели. Морвена чувствовал разницу: когда человек умирает, он становится просто мясом. А эти были пустыми. Как выпотрошенные рыбы.

— Еще, — прошептал Морвена, и голос его сел. — Я дал вам тридцать. Мало?

Из ямы донесся звук. Не голос, нет. Скорее, огромный зверь облизнулся во сне. Сытый, довольный, влажный звук.

— Я дам вам больше, — пообещал колдун, и губы его растянулись в улыбку. — Я дам вам целую армию. Я дам вам замок. Я дам вам короля. Моего брата.

Тьма в яме колыхнулась. Ей понравилось это слово. Брат. Кровь. Предательство.

— Только помогите мне, — выдохнул Морвена, падая на колени. — Дайте мне силу. Дайте мне воинов, которых нельзя убить.

1 глава

Утро в Касл-Роке пахло кофе и безнадегой.

Джейк Гарднер понял это ровно в шесть пятьдесят три, когда его будильник — старый «Дженерал Электрик», доставшийся от матери и орущий как резаный поросенок, — врезался в сон с такой силой, что сон разлетелся вдребезги. Джейк протянул руку, нашарил кнопку, нажал. Тишина. Благословенная, хрупкая тишина.

Он открыл глаза.

Потолок был на месте. Все тот же старый потолок с желтоватым разводом от протечки в углу — крыша текла уже три года, а хозяин дома, мистер Уорвик, говорил, что «на следующей неделе обязательно пришлет человека». Следующая неделя длилась уже третий год. За окном шумела Плезант-стрит — редкие машины, где-то лаяла собака, мусоровоз грохотал баками у ресторанчика через дорогу.

Обычное утро. Обычный день.

Джейк сел на диване, потер лицо ладонями. Кожа была сухой, глаза слезились — сказалась ночь без сна. Он помнил, как лежал и смотрел в потолок, прислушиваясь к себе. К тому странному теплу в груди. К тому тихому эху, которое шептало «спасибо» где-то на краю сознания.

— Приснится же такое, — пробормотал он вслух, чтобы услышать свой голос. — Пицца на ночь — зло. Надо завязывать.

Он встал, прошел на кухню. Кухня была размером с кладовку — плита, раковина, холодильник и узкий стол, на котором стояла кофеварка. Джейк насыпал кофе, залил воду, нажал кнопку. Кофеварка зашипела, зафыркала, и через минуту комнату заполнил запах — единственный запах в этой квартире, который можно было назвать приятным.

Пока кофе капал, он заглянул в холодильник. Там было пусто. Точнее, там стояла банка с маринованными огурцами (открытая, третья неделя пошла), лежал засохший кусок сыра в полиэтилене и сиротливо белел пакет молока, срок годности которого истек позавчера. Джейк понюхал молоко. Поморщился. Вылил в раковину.

— Надо в магазин зайти, — сказал он холодильнику. Холодильник промолчал, но Джейк готов был поклясться, что в этом молчании было осуждение.

Он налил кофе в большую кружку с надписью «Лучший папа на свете» — кружка досталась от бывшей девушки, которая ушла полгода назад. Она прихватила его любимую толстовку, пару дисков и зубную щетку, а эту кружку оставила на столе как единственное напоминание о том, что у них вообще что-то было. Джейк не знал, смеяться ему или плакать. Он просто пил из нее кофе. Кофе был важнее.

— Знаешь, — сказал он вслух, усаживаясь обратно на диван и включая телевизор, — у нормальных людей по утрам бывают нормальные мысли. Что надеть, что съесть, не опоздать ли на работу. А у меня — тысячелетние колдуны, черные горы и... это.

Он ткнул себя пальцем в грудь. В то место, где горело тепло.

— Или не это. Или это просто несварение.

Телевизор загрузился, показал местные новости. Дикторша с идеальной укладкой рассказывала о том, что в соседнем городке нашли угнанную машину, а в Портленде открывается новый торговый центр. Джейк слушал вполуха, пил кофе и пытался не думать о том, что случилось ночью.

Не получалось.

Тепло в груди никуда не делось. Оно просто было — ровное, спокойное, как маленькая печка. И где-то на краю сознания, там, где обычно просто шум, теперь было... тише? Нет, не тише. Там было присутствие. Как будто в комнате кто-то есть, но ты не видишь, а чувствуешь кожей.

— Ладно, — сказал Джейк, допил кофе и пошел в душ. — Работа сама себя не сделает.

Душ не помог.

Вода лилась горячая, пар застилал глаза, и на какое-то время Джейк почти забыл о странном сне, о тепле, о голосе. Но когда он вышел, вытерся и посмотрел в запотевшее зеркало, из тумана на него глянуло его собственное лицо. Обычное. Карие глаза, темные волосы, легкая небритость, потому что бриться каждый день — это для тех, у кого есть девушка или хотя бы собеседование.

— Ну и что ты на меня смотришь? — спросил он отражение. Отражение, естественно, не ответило.

Но в груди кольнуло.

Слабо. Едва заметно. Как будто кто-то легонько постучал изнутри.

— Эй, — сказал Джейк, глядя на свое отражение уже с другим выражением. — Ты там? Ты вообще существуешь?

Тишина.

— Если ты там, скажи что-нибудь. Хотя бы... ну, не знаю. Каркни. Или просто дай знак.

Тишина.

— Вот и поговорили, — вздохнул Джейк и пошел одеваться.

«Рэдио Шек» в торговом центре «Сивью Плаза» был местом, куда люди заходили по трем причинам: купить батарейки, спросить, почему не работает телевизор (хотя телевизоры мы не ремонтируем, только продаем), или просто спрятаться от дождя. Джейк работал там уже два года, с тех пор как вылетел из колледжа на втором курсе. Специальность «бизнес-администрирование» оказалась не его историей. Точнее, он оказался не историей бизнес-администрирования.

Менеджером у них был Эрни — толстый, лысеющий мужчина лет пятидесяти, который ненавидел свою работу, свою жизнь и особенно тех покупателей, которые заходили за пять минут до закрытия. Эрни встречал Джейка у входа, жуя пончик.

— Опаздываешь, Гарднер, — сказал он, глядя на часы. — На три минуты.

— У меня будильник сломался, — соврал Джейк. Будильник не ломался. Просто он слишком долго смотрел в зеркало, пытаясь вызвать на разговор того, кого там не было.

2 глава

Второй день после сна начался так же, как первый — с кофе, пустого холодильника и тихого голоса в груди, который прокомментировал погоду за окном.

— Серо, — сказал голос, когда Джейк отдернул штору. — Уныло. В моем мире такое небо было перед большими битвами. Или перед казнями. Или просто так — для настроения.

— У нас это называется «осень в Новой Англии», — буркнул Джейк, наливая кофе. — Никаких битв. Просто дождь собирается.

— Дождь — это хорошо, — задумчиво сказал голос. — Дождь смывает кровь. И следы. И улики. Ты когда-нибудь прятал тело, Джейк?

— Что? Нет!

— Я тоже. Но слышал, что дождь помогает. Просто к сведению.

Джейк допил кофе и решил, что сегодня точно не будет удивляться. Ничему. Даже если голос начнет давать советы по сокрытию трупов.

Работа тянулась медленно.

Эрни с утра был в особенно кислом настроении — жена, как он пробурчал между пончиками, опять «пилила» его за то, что он «ничего не добился в жизни». Джейк слушал вполуха, раскладывал батарейки на полке и краем сознания отмечал, что теперь видит Эрни по-другому.

Серый. Именно так сказал голос. И правда — вокруг Эрни висела какая-то мутная дымка, не черная, не белая, а именно серая, как старый пепел. Джейк моргнул — дымка никуда не делась.

— Видишь? — тихо спросил голос. — Это те, кто не выбрал. Ни света, ни тьмы. Просто плывут по течению. Их души не горят — они тлеют.

— И что с ними будет? — мысленно спросил Джейк.

— Ничего. Они просто… перестанут. Когда умрут, от них не останется даже пепла. Пустота.

Джейк посмотрел на Эрни, который сейчас ругался с поставщиком по телефону, и впервые за два года почувствовал к нему не раздражение, а что-то вроде жалости.

— Ты даже не представляешь, — прошептал он.

— Чего? — переспросил Эрни, прикрывая трубку. — Ты что-то сказал?

— Ничего, — ответил Джейк. — Я просто… думал вслух.

— Ты думай тише, — буркнул Эрни и вернулся к телефону.

В полдень в магазин зашли двое.

Парень и девушка, лет по двадцать пять, обычные с виду — джинсы, куртки, растерянные лица туристов, которые забрели не туда. Но когда они переступили порог, тепло в груди Джейка дернулось. Сильнее, чем с женщиной с пультом.

Он поднял глаза.

И увидел.

Вокруг них обоих горел свет. Разный — у парня он был золотистый, спокойный, как закат; у девушки — серебристый, чуть мерцающий, будто звезды. Но главное было не в цвете. Главное было в том, что свет этот тянулся друг к другу. Тонкие нити, похожие на те, что он видел во сне, когда душа Морвены вырывалась из тьмы, переплетались между ними, создавая что-то единое.

— О, — сказал голос с удивлением. — Вот это редкость.

— Что? — мысленно спросил Джейк, стараясь не пялиться на пару.

— Истинная пара. Две души, созданные друг для друга. Они могут жить в разных телах, но связаны навсегда. В моем мире таких сжигали.

— За что?!

— Зависть, — просто ответил голос. — Те, кто не мог найти свою половину, ненавидели тех, кто нашел. Люди не любят смотреть на чужое счастье, когда у них самих внутри пустота.

Парень тем временем подошел к стеллажу с наушниками, девушка осталась у входа, разглядывая витрину с часами. Но нити между ними не исчезали — они пульсировали, жили, дышали.

— Здравствуйте, — сказал Джейк, подходя к парню. — Что ищете?

— Да наушники, — парень улыбнулся. Улыбка была открытая, простая. — Хочу девушке подарить. У нее старые сломались, а она без музыки не может. Вы не подскажете, какие лучше?

Джейк посмотрел на полку. Потом на парня. Потом на девушку, которая обернулась и тоже улыбнулась — им обоим.

— Вот эти, — сказал Джейк, беря с полки коробку. — Они чуть дороже, но звук отличный. И она будет вспоминать вас каждый раз, когда их наденет.

Парень посмотрел на него с легким удивлением.

— Спасибо. Вы прямо… в душу заглянули.

— Бывает, — усмехнулся Джейк.

Они ушли через пять минут. Джейк смотрел им вслед и видел, как свет за ними тянется, как шлейф. Интересно, они знают, как им повезло? Наверное, нет. Счастливые редко знают, что они счастливы. Это свойство счастья.

— Ты хорошо справился, — сказал голос. — Ты видел их души и не испугался. Это прогресс.

— Я не испугался, — согласился Джейк. — Я позавидовал.

— Чему?

— Тому, что они есть друг у друга. А у меня — только ты и кредит за машину.

Голос помолчал. Потом тихо сказал:

— Я тоже завидую, Джейк. Я тысячу лет один. Ты — первое существо, с которым я говорю с тех пор, как вылетел из той горы. И знаешь что? Ты лучше, чем большинство из тех, кого я встречал в своей жизни. Даже когда был человеком.

Джейк ничего не ответил. Но в груди стало теплее.

3 глава

Ночь в Касл-Роке пахла мокрым асфальтом и приближением чего-то, чему нет названия.

Джейк проснулся в три часа семнадцать минут. Резко, будто кто-то толкнул его в грудь. Сердце колотилось где-то в горле, рубашка прилипла к спине хоть выжимай, в горле пересохло так, будто он не пил неделю. Он сел на диване, не понимая, где он и что случилось. Темнота давила на глаза.

— Тише, — услышал он голос. — Тише, Джейк. Я здесь.

— Что случилось? — прошептал он в темноту. — Что за...

И тут он почувствовал.

Тепло в груди, которое за эти два дня стало почти родным, теперь вело себя иначе. Оно не грело — оно пульсировало. Тревожно. Быстро. Как сердце кролика, который почуял ястреба. Как сигнализация, которая включилась сама собой.

— Не выходи на улицу, — тихо сказал голос. — Не подходи к окну. Просто лежи и дыши.

— Что там?

— Пустота, — ответил голос, и впервые Джейк услышал в нем страх. Настоящий, древний страх. Не за себя — за них обоих. — Она здесь. Я чувствую ее. Она ищет.

Джейк замер.

За окном шумел дождь — все тот же дождь, что начался еще вечером. Свет уличного фонаря расплывался желтым пятном на мокром асфальте, дрожал в лужах, разбивался на тысячи осколков. Ничего необычного. Никаких теней, никаких фигур.

Но он чувствовал.

Там, снаружи, кто-то был. Не человек. Не зверь. Что-то, что смотрело на его окно и ждало. Оно не дышало — оно просто было, и этого было достаточно, чтобы воздух за окном стал плотнее, тяжелее, будто его накачали свинцом.

— Не смотри, — прошептал голос. — Не смотри туда. Если увидишь глаза...

— Что? Что будет?

— Ничего хорошего. Просто лежи.

Джейк лежал. Минуту. Две. Пять.

Дождь стучал по крыше, по подоконнику, по карнизу. Где-то далеко залаяла собака — и резко замолчала, будто ее прервали на полуслове, будто кто-то задушил звук прямо у нее в глотке. Тишина после этого стала гуще, плотнее, будто сам воздух сгустился в ожидании. Даже дождь, казалось, стучал тише, боясь привлечь внимание.

— Оно ушло? — прошептал Джейк.

— Нет, — ответил голос. — Оно ждет. Пустота всегда ждет. Терпение — единственное, что у нее есть.

А в это же время, в трех кварталах от дома Джейка, Кэлвин Хоуп сидел в своей старой машине и смотрел на тот же самый дом.

Он не понимал, зачем приехал. Ноги сами привели его к старому пикапу, руки сами завели двигатель, и вот он здесь, сидит под дождем, смотрит на окна второго этажа, за которыми живет парень, о котором говорил голос из горы.

— Дурак старый, — бормотал он себе под нос. — Сидел бы дома, смотрел телевизор. Нет, понесло тебя...

Но он не мог уехать. Что-то тянуло его сюда. Тот же голос? Или что-то другое? Он не знал. Знал только, что должен увидеть. Должен понять.

В машине пахло старым табаком, бензином и сыростью — крыша текла, и на заднем сиденье давно уже поселилась лужица, которую Кэлвин никак не мог собраться просушить. Дворники работали через раз, размазывая дождь по стеклу в грязные полумесяцы. Кэлвин смотрел сквозь них на дом, на желтое окно, за которым, наверное, спал тот самый парень.

Вдруг фары его пикапа выхватили из темноты фигуру.

Человек стоял на другой стороне улицы, прямо под фонарем. В черном пальто, с бледным лицом. Он не двигался, не прятался от дождя — просто стоял и смотрел на дом. Вода стекала по его лицу, по волосам, по плечам, но он даже не моргал.

Кэлвин замер.

В машине вдруг стало холодно. Не от открытого окна — окна были закрыты, и печка работала на полную. Холод шел откуда-то изнутри, из самой груди, и Кэлвин понял, что это не его холод. Это тот человек под фонарем смотрит на него, и вместе со взглядом тянется что-то — невидимое, ледяное, голодное. Оно коснулось лба, и Кэлвин дернулся, будто от пощечины.

Что-то было неправильно в этом человеке. Сначала Кэлвин не понял что, а потом увидел.

Тень.

Вокруг человека клубилась тень, но падала она не туда, куда должен падать свет от фонаря. Она тянулась в сторону, извивалась, как живая, и тянулась к окнам на втором этаже. Щупальцами. Медленно. Неотвратимо.

Кэлвин хотел закричать, предупредить того парня, но голос не слушался. Горло сжалось, будто его душили. Он только смотрел, как тень ползет по стене дома, как ищет щель, как пытается проникнуть внутрь. Камень за камнем. Кирпич за кирпичом.

— Господи Иисусе, — прошептал он.

И в этот момент человек под фонарем повернул голову.

Посмотрел прямо на Кэлвина.

Глаза у него были пустые. Совершенно пустые. Ни зрачков, ни белков — только серая, гладкая пустота, в которой тонул даже свет фонаря. Смотреть в них было все равно что смотреть в бездонную яму — и чувствовать, как бездна смотрит в ответ.

Кэлвин закричал.

Уже не сдерживаясь, не думая о том, что его услышат. Он закричал и вжался в сиденье, а руки сами собой нашарили ключ зажигания, повернули, мотор взревел, и пикап рванул с места, визжа шинами по мокрому асфальту.

4 глава

Утро после ночи с пустотой было серым и тихим.

Джейк проснулся сам, без будильника, и долго лежал, глядя в потолок. Тот самый потолок с желтым разводом от протечки, который он видел тысячу раз. Обычный потолок. Обычное утро. За окном орали птицы — дурацкие, наглые, которым плевать на пустоту и на все остальное.

Ничего необычного не было.

Тепло в груди пульсировало ровно, спокойно, но Джейк чувствовал — голос не спит. Он ждет.

— Ты знаешь, что тебе нужно сделать, — сказал голос. Не спросил. Утвердил.

— Знаю, — ответил Джейк. — Я должен поехать к нему.

— Да.

— Даже если это ловушка?

— Особенно если это ловушка.

Джейк сел на диване, потер лицо. Кожа была сухой, в уголках глаз собралась утренняя слизь. Вчерашняя боль в голове прошла, осталась только легкая пульсация в висках — напоминание о том, что сила имеет цену. Как кредит за машину. Только проценты здесь другие.

— Объясни мне кое-что, — сказал он. — Ты говорил, что пустота — это не тьма. Что это что-то другое. Что значит «пустая душа»?

Голос молчал так долго, что Джейк уже решил — не ответит. За окном прокричала сойка, где-то завелась машина, сосед сверху загремел ведром. Обычные звуки. Обычный мир.

Потом голос заговорил. Медленно, тщательно подбирая слова, будто впервые формулировал эту мысль для самого себя.

— Ты видел светлые души. Женщина с пультом. Та пара. Их свет — это то, что делает человека человеком. Любовь, страх, надежда, боль, радость — все это топливо для души. Она горит, потому что ей есть чем гореть.

— А серая? Как у Эрни?

— Серая — это когда топливо кончилось. Не сразу, постепенно. Человек перестал любить, перестал бояться, перестал надеяться. Он просто существует. Ест, спит, работает, смотрит телевизор. Его душа не горит — она тлеет. И когда тело умрет, душа просто… рассыплется. Как старый уголь.

Джейк представил Эрни с его вечными пончиками и вечным недовольством. Представил, как тот рассыпается в пепел. Стало не по себе. Не потому что Эрни был хорошим — он был никаким. И это, наверное, самое страшное.

— А пустота?

— Пустота — это не серая. Это не отсутствие топлива. Это… яма. Там, где должна быть душа, — пустота. Черная дыра. И она хочет заполниться. Чужим светом. Чужими душами. Чужими жизнями.

— Как вампир?

— Хуже. Вампир пьет кровь, чтобы жить. Пустота пьет души, чтобы… стать чем-то. Она не живет, не существует в нашем понимании. Она просто есть. И она голодна. Всегда.

Джейк представил это. Человек-дырка, который ходит по земле и ищет, кого бы высосать. Как пылесос. Как та штука в «Людях в черном», которая таскала лица. Только хуже. От этой картинки захотелось закурить, хотя он бросил два года назад.

Он встал, подошел к окну. Улица была пуста. Фонарь погас — рассвело. Лужи на асфальте еще блестели, отражая серое небо. Ни тени. Ни пятна. Ничего.

— Тот человек в черном… у него есть душа? Или он уже пустой?

— Он был человеком. Когда-то. Потом пустота вошла в него. Сначала незаметно — маленькая трещина, маленькая тьма. Потом больше. И вот теперь от него осталась только оболочка. Тело, которое двигается, говорит, смотрит. Но внутри — ничего. И эта оболочка ищет, кого бы заполнить собой.

— Почему она пришла за мной?

Голос снова замолчал. Надолго. Так надолго, что Джейк успел насчитать десять ударов сердца.

— Потому что ты светишься, Джейк. Для пустоты ты как свеча во тьме. Она чувствует тебя за мили. И она хочет погасить этот свет. Забрать его себе.

— Но у меня твоя сила. Я не беззащитен.

— Моя сила — это не оружие. Это щит. Помнишь? Самый прочный щит — это светлая душа, которая не хочет становиться тьмой. Ты можешь защищаться. Но нападать… нападать ты не умеешь. И не научишься. Потому что для этого нужно стать хотя бы немного пустым.

— А ты? Ты мог бы нападать?

— Я был темным, Джейк. Очень темным. Я сжигал деревни — ну, половины деревень — и не чувствовал ничего, кроме удовольствия. Моя душа тогда была почти черной. Но она была. У меня было топливо — злость, гордыня, жажда власти. Пустота — другое. У нее нет топлива. Она просто голод. И я не знаю, как с этим бороться.

Джейк отошел от окна, сел обратно на диван. Пружины жалобно скрипнули — старый диван, старый дом, старая жизнь.

— Значит, мы идем туда, не зная, что делать?

— Примерно так.

— И можем умереть?

— Можем. Но если мы не пойдем, умрет Кэлвин. И следующие за ним. И следующие. Пустота не остановится. Она будет жрать, пока не насытится. А она не может насытиться. Это ее проклятие.

За окном снова прокричала птица. Обычная, утренняя, которой плевать. Джейк позавидовал ей. Птицам не нужно думать о пустоте. Они просто живут, едят червяков, гадят на машины. Хорошая жизнь.

Он закрыл глаза. Перед внутренним взором поплыли нити — серебристые, тянущиеся от него в разные стороны. К голосу. К дому Кэлвина. К горе, черной, далекой, пульсирующей, как больной зуб, который ноет перед дождем.