Тени Джонатана

Глава 1

Тем утром я не смог не впустить Джонатана в дом — несмотря на все его что произошло за последние пару дней.

Он стоял на пороге, не проронив ни слова. Но в его глазах была такая мольба, какую невозможно подделать.

— Ты плохо выглядишь, — сказал я наконец.

Он горько усмехнулся.

— Это справедливое замечание, — ответил он. — Я боюсь, я и есть причина тому, что всё это случилось.

Я пишу эти строки не в надежде на прощение и не ради оправдания.

Я пишу их потому, что человеческая память — ненадёжный свидетель, а то, что произошло, не должно раствориться в слухах и искажениях.

До недавнего времени я считал себя человеком трезвого ума. Я не верил в мистику, не интересовался оккультизмом и относился к рассказам о «неведомом» с той снисходительной улыбкой, которой наделяют либо безумцев, либо лжецов.

Джонатан же был моей полной противоположностью.

Я долго колебался, прежде чем взяться за этот рассказ.

Не из страха быть непонятым — к этому я давно готов, — но из опасения, что само изложение событий придаст им большую реальность, чем они заслуживают. Есть вещи, которые, будучи названными, будто получают право существовать.

Меня зовут Эдвард Хоул. Я родился и прожил почти всю жизнь в Бостоне. По роду занятий я — преподаватель естественных наук, человек, привыкший доверять измерениям, повторяемости и ясной причинности. Я всегда считал, что миру достаточно быть описанным, чтобы перестать внушать страх.

С Джонатаном Крейном мы были знакомы с детства.

Мы учились в одной школе — старом кирпичном здании, выстроенном ещё в те годы, когда архитекторы меньше заботились о комфорте и куда больше — о долговечности. Он сидел за партой у окна, я — через проход. Именно Джонатан впервые заговорил со мной, протянув карандаш и сказав, что у меня «почерк человека, который слишком много думает». Это было точное наблюдение — и, как я позже понял, вполне в его духе.

Мы росли вместе. Делили одни и те же дороги, одни и те же лесные тропы, одни и те же страхи, которые посещают детей в местах, где ночь слишком тиха, а деревья стоят слишком близко друг к другу. Мы сбегали с уроков, чтобы добраться до старого карьера, спорили о книгах и клялись друг другу, что никогда не уедем отсюда навсегда — как будто кто-то действительно мог уехать полностью. Через многое мы прошли вместе.

Смерть его отца.

Мою долгую болезнь в пятнадцать лет.

Тот пожар на окраине, после которого лес так и не стал прежним. Если и существовала в моей жизни константа, не подверженная сомнению, — это была дружба с Джонатаном.

Уже тогда между нами существовала разница, которую я предпочитал не замечать.

Я всегда стремился к ясности: цифрам, фактам, объяснениям. Джонатан же обладал умом иного рода — он чувствовал мир не как совокупность причин и следствий, а как структуру, в которой что-то может быть… смещено. Его привлекали старые здания, заброшенные дома, места, где, по его словам, «пространство ведёт себя странно».

Я списывал это на богатое воображение.

На детскую склонность к выдумке.

На влияние мест, в которых мы выросли.

Теперь я понимаю, насколько это было удобно.

После школы наши пути разошлись лишь внешне. Мы поступили в разные учебные заведения, но остались в пределах штата. Я — в колледж, Джонатан — в архитектурную школу, где, по его собственным словам, он быстро разочаровался в современном строительстве.

Он писал мне письма. Настоящие — на плотной бумаге, с неровным, но уверенным почерком. В них он рассуждал о зданиях, чья внутренняя планировка не подчиняется логике, о домах, которые будто сопротивляются присутствию человека.

Примерно за год до описываемых событий Джонатан вернулся в наши края. Он снял дом неподалёку от старой дороги, ведущей к холмам за пределами округа, туда, где карты становятся неточными, а расстояния — обманчивыми.

Он изменился.

Стал молчаливее.

Более сосредоточенным.

И — что тревожило меня сильнее всего — уверенным.

Это была не уверенность человека, нашедшего покой.

Это была уверенность того, кто что-то понял.

Я ещё не знал, что именно.

И не знал, что понимание — вещь заразная.

Я лишь знал: если в мире существовал человек, которому я бы открыл дверь при любых обстоятельствах — даже вопреки собственному разуму, — это был Джонатан Крейн.

И потому тем утром я не смог не впустить его в дом.

Глава 2

Весной Джонатан сообщил мне о своём намерении приобрести собственный дом. Новость эта не показалась мне необычной: он всегда тяготел к уединению и утверждал, что лишь в неподвижных стенах способен сосредоточиться на работе. Однако уже в первом письме, где он упомянул о сделке, меня насторожило не само приобретение, а то, как он о нём писал.

Он не указывал адреса.

Лишь дорогу.

«Старая дорога, что идёт к холмам за округом Аш-Мура, — писал он. — Дом стоит немного в стороне, будто нарочно избегая прямого взгляда».

Я помню, как перечитывал эти строки при свете лампы, испытывая странное раздражение: описание казалось мне неуместно поэтичным для человека, прежде столь аккуратного в формулировках.

Я навестил Джонатана вскоре после покупки.

Дом оказался старше, чем я ожидал. Сложенный из тёмного камня и древесины, он стоял на расстоянии от других строений — не настолько далеко, чтобы его можно было назвать изолированным, но и не настолько близко, чтобы ощущать соседство.

Он производил впечатление дома, пережившего несколько эпох, но так и не ставшего частью ни одной из них.

Внутри было прохладно, несмотря на топившийся камин. Планировка вызывала лёгкое недоумение: коридоры казались длиннее, чем позволяли внешние размеры здания, а одна из лестниц приводила к стене, в которой не было двери.

— Ты привыкнешь, — сказал Джонатан, заметив моё замешательство. — Просто дом не сразу принимает новых жильцов.

Я рассмеялся, но смех вышел натянутым.

Именно тогда я впервые встретил её.

Она появилась не с улицы, а из глубины дома — как будто всегда находилась внутри. Джонатан представил её как Марианну. Фамилию он не назвал, а я, по какой-то причине, не стал уточнять.

Она была родом из Аш-Мура.

На первый взгляд в ней не было ничего примечательного: спокойная речь, сдержанные манеры, одежда, соответствующая времени и месту. И всё же её присутствие вызывало во мне смутное, почти физическое неудобство — как если бы я оказался рядом с человеком, чьё дыхание не совпадает с ритмом комнаты.

Она смотрела на Джонатана не так, как смотрят влюблённые.

Скорее — как наблюдают.

— Вы давно знакомы? — спросила она меня, и в её голосе прозвучало не любопытство, а подтверждение уже известного факта.

Я ответил утвердительно.

Она кивнула, словно отметила это про себя.

У меня было много вопросов к Джонатану, но я не мог их задать, как будто знал, что в присутствии Марианны он не ответит. Но в голове, эти вопроси не давали мне покоя. Почему он купил дом тут,а не в Бостоне ? Почему с девушкой из Аш-Мура ? Ведь нам с детства говорили, что люди там немного странные, не такие как все. Путешественники никогда не останавливались в Аш-Муре, наемные рабочие там не задерживались. И нас с Джонатаном еще с детства пугал этот городе и его городские легенды.

Отношения между ними развивались быстро — слишком быстро для человека, прежде столь осторожного в привязанностях. Джонатан стал проводить с ней всё своё время, а дом, прежде казавшийся ему лишь приобретением, начал занимать в его разговорах центральное место.

Но тревожило меня не это.

Тревожило то, как Марианна говорила о доме.

Она не называла его «построенным» или «возведённым».

Она говорила: «он здесь всегда был».

— Некоторые места, — сказала она однажды, когда мы сидели за чаем, — просто ждут, пока в них войдут.

Я заметил, как Джонатан вздрогнул — не от страха, а от узнавания.

Он становился мягче.

Тише.

Как будто переставал спорить с собственными мыслями.

Раньше он всегда говорил о своих идеях с напряжением — словно боролся с ними. Теперь же он принимал их без сопротивления.

Марианна не подталкивала его к этим разговорам и не поощряла их; напротив, когда Джонатан заходил слишком далеко, она старалась вернуть беседу к повседневному.

— Ты слишком устаёшь, — говорила она. — Отдохни.

Это было разумно.

И именно это тревожило меня.

Я ловил себя на том, что ищу в ней скрытые мотивы — и не нахожу их. Она не задавала лишних вопросов, не расспрашивала о моём прошлом, не пыталась вникнуть в наши с Джонатаном старые разговоры.

Она словно оберегала его от меня — хотя, возможно, это была лишь моя проекция.

Дом же оставался домом. Он не менялся, не издавал странных звуков, не нарушал привычного порядка. Если в нём и происходило нечто необычное, то исключительно внутри Джонатана.

Он стал жаловаться на сны.

— Они не пугают, — сказал он однажды. — Просто… продолжаются после пробуждения.

Марианна тогда сидела рядом и держала его за руку.

погостил у них ещё несколько дней. За это время не произошло ничего, что можно было бы назвать странным или тревожным в привычном смысле слова. Дом оставался домом. Марианна — внимательной и сдержанной. Джонатан — внешне спокойным, даже умиротворённым.

И всё же я уехал с ощущением, будто оставляю друга не в чужих руках, а наедине с чем-то, что он перестал считать чужим.

По дороге в Бостон я ловил себя на том, что мысленно возвращаюсь к нашему детству — к разговорам об Аш-Муре, к тем полушутливым предостережениям, которыми взрослые пытались напугать нас, не веря в них всерьёз. Тогда всё это казалось выдумкой, средством удержать детей подальше от мест, где кончаются дороги.

Теперь же мне не удавалось отделаться от мысли, что опасность не всегда приходит извне. Иногда она возникает тогда, когда человек перестаёт сопротивляться собственным мыслям.

Это беспокойство я старался объяснить усталостью и предрассудками.

Я убедил себя, что вмешиваться не имею права.

Как оказалось, именно это решение стало моей первой и самой тяжёлой ошибкой.

Глава 3

Вернувшись в Бостон, я почти сразу погрузился в привычный ритм жизни. Лекции, проверка работ, редкие вечера в обществе коллег — всё это быстро восстановило иллюзию порядка, столь необходимую человеку моего склада.

Город действовал успокаивающе. Его шум был предсказуем, улицы — прямолинейны, а события поддавались объяснению. Я поймал себя на том, что сознательно избегаю мыслей о Джонатане и его доме, словно опасался, что стоит мне задержаться на них дольше положенного — и спокойствие рассыплется.

Прошло около двух недель.

За это время я получил от Джонатана лишь одно короткое письмо, состоявшее из нескольких строк, не содержавших ни вопросов, ни рассуждений. Он писал, что у него всё в порядке и что сейчас ему трудно сосредоточиться на переписке. Почерк был узнаваем, но напряжён, будто рука двигалась с усилием.

Я счёл это временной рассеянностью.

Письмо от Марианны пришло неожиданно. Тем вечером я сидел возле камина и как всегда раздумывал о том, что хочу большего карьерного роста, семью. Но стук почтальона в мою дверь, изменил вечер.

Конверт был без обратного адреса, но почерк на нём отличался аккуратностью и сдержанностью, не допускавшей поспешных выводов. Я помню, как долго держал его в руках, прежде чем вскрыть, испытывая то неловкое чувство, которое возникает, когда в твою жизнь вторгается то, что ты сам предпочёл оставить позади.

Она писала коротко, избегая лишних слов.

«Господин Хоул,

простите, что обращаюсь к вам напрямую. Я долго колебалась, но поняла, что больше не могу оставаться одна с происходящим.

Джонатан изменился сильнее, чем вы могли заметить во время вашего визита. Он стал подолгу исчезать из дома, возвращаясь в часы, когда дороги уже пусты. Иногда он говорит так, словно продолжает мысль, начатую не в разговоре со мной.

Последние дни он почти не спит. Он утверждает, что сны не заканчиваются, а продолжаются в бодрствовании.

Несколько дней назад он ушёл из дома и не вернулся. Его вещи на месте. Я не обратилась к властям, так как боюсь, что не смогу объяснить, что именно произошло.

Вы — единственный человек, к которому он когда-либо прислушивался.

Прошу вас, если можете, приезжайте.»

Я перечитал письмо несколько раз. В нём не было ни истерики, ни намёка на мистику. Именно это пугало больше всего.

тот вечер я не смог вернуться к работе. Слова Марианны ложились поверх моих собственных воспоминаний, придавая им новый, тревожный смысл. Те изменения, которые я прежде считал проявлением умиротворения, теперь виделись мне отступлением — словно Джонатан медленно сдавал позиции в споре, который вёл лишь сам с собой.

Я ответил немедленно, заверив её, что выезжаю при первой возможности. Однако, запечатывая письмо, я испытал то чувство, которое прежде знал лишь по редким случаям в жизни, — ощущение, что принятое решение уже запоздало.

Ночью мне приснился Джонатан. Он стоял на пороге моего дома, не прося о помощи и не пытаясь войти. Он лишь смотрел на меня так, словно я был тем, кто не узнал его вовремя.

Проснувшись, я понял, что больше не могу позволить себе забываться.

Я выехал из Бостона на рассвете, не дожидаясь официального ответа от Марианны. Сон, увиденный мной той ночью, не был страшным в привычном смысле, но оставил после себя ощущение, будто решение уже принято — не мной, а за меня.

Первые мили пути не предвещали трудностей. Погода стояла ясная, воздух был прохладен и неподвижен, а дорога — ровна и хорошо знакома. Я даже поймал себя на мысли, что чрезмерно поддался тревоге и что вскоре всё прояснится самым обыденным образом.

Это ощущение длилось недолго.

Уже за пределами города поезд задержался из-за неисправности, не представлявшей, по словам кондуктора, ничего серьёзного. Полчаса простоя растянулись на час, затем на два. Пассажиры начали роптать, но я ощущал не раздражение, а странную неловкость — словно сам факт моего движения вперёд требовал оправдания.

Когда мы наконец продолжили путь, небо затянуло тучами, и вскоре начался мелкий, вязкий дождь, превращавший пейзаж за окном в расплывчатое пятно.

На станции, где мне следовало пересесть, выяснилось, что следующий поезд отменён. Причина была указана неопределённо: «временные обстоятельства». Мне предложили ожидать до утра или искать иные способы добраться до нужного округа.

Я выбрал второе — и тут же пожалел об этом.

Дилижанс, на который я рассчитывал, оказался переполнен. Лошадь, запряжённая в него, хромала, а возница, узнав направление моего пути, заметно помрачнел и попытался отговорить меня от поездки, сославшись на размытые дороги и ненадёжные мосты.

— Не лучшее сейчас время, — сказал он, избегая моего взгляда. — Эти места не любят спешки.

Я списал его слова на суеверие и усталость.

Чем дальше я продвигался, тем больше мелких задержек возникало. Колесо требовало починки. Мост оказывался временно закрыт. Дорога, отмеченная на карте, неожиданно обрывалась, вынуждая делать крюк через незнакомые селения.

Ничто из этого не было по-настоящему необычным. И всё же совокупность препятствий создавала ощущение, будто я движусь против течения, которое не видно, но ощутимо сопротивляется каждому шагу.

Я начал ловить себя на мысли, что было бы проще повернуть назад. Эта мысль возникала слишком часто и слишком настойчиво, чтобы быть простой усталостью.

К вечеру второго дня пути я оказался в маленькой гостинице, куда заехал не по собственному желанию, а по необходимости. Хозяин, пожилой мужчина с усталым лицом, задал мне обычные вопросы, но, услышав название округа, замолчал и долго не мог найти мою запись в книге.

— Давно туда не ездят, — сказал он наконец. — Нет причины.

Эта фраза, произнесённая без нажима и угрозы, встревожила меня сильнее любых прямых предостережений.

Ночью я почти не спал. Каждый звук казался чрезмерно отчётливым, словно тишина вокруг была натянута, как струна. Мне снова снился Джонатан — на этот раз он не стоял на пороге, а шёл по дороге впереди меня. Я звал его, но он не оборачивался, будто звук моего голоса не доходил до него.