Тени одержимости. Запретная связь

Глава 1. Дочка

Я вынырнула из сна, как из ледяной воды — горло саднило, будто и правда пыталась барахтаться в полынье. Мне снилось, что чьи-то огромные лапы, покрытые чёрной шерстью, смыкались на отцовской шее. А потом тащили куда-то меня. Красные глаза в темноте, смотрящие жадно, с голодом. Я их очень хорошо запомнила. Даже сейчас, смотрела после сна в потолок своей спальни и видела этот кровавый свет — пульсирующий, яркий.

Раз, два, три, оборотень тебя возьми!

Три, два, раз — тьма крадется в этот час.

Кто за дверью затаился — тот уже освободился?

И закончил там дрожать? Приготовился бежать?

Может, смелый?

Выходи! И считалку повтори!

Я вспомнила жуткую считалочку, которая так пугала меня в детстве. Захотелось скорее убежать вниз, увидеть папу и забыть скорее этот тревожный кошмар.

В комнатах на первом этаже пахло моими любимыми розами. Мамин сад за окном уже набирал цвет, и ветер тянул сладкий, чуть тяжелый запах прямо в окно. Где-то рядышком, на нашей улице, кто-то играл на виолончели — соседка, та старая женщина из пятого конклава, которая до сих пор верила, что музыка лечит душу. Я не была уверена насчет души, но нервы виолончель успокаивала всегда. Кроме сегодняшнего дня.

Дверь на кухню бесшумно открылась.

— Ты кричала во сне. Снова, Кира, — мама стояла на пороге. Она двигалась как тень — за свои сто лет научилась этому превосходно. На ней был надет старый халат, волосы собраны в небрежный пучок, и в полумраке она выглядела не на свои сто пять, а на сорок с небольшим — уставшая женщина, а не вампир, отказавшийся от своей природы ради семьи.

— Кошмар, да, мам, — Я села и тут же схватила кружку с чаем. — А папа где?

— Уже что-то ковыряет в своей мастерской. — Мама подошла ближе и провела прохладной ладонью по моему лбу. — Горячий какой. Пей чай, а я сейчас сделаю завтрак, детка.

Чай, который я налила, был слишком сладким. В задумчивости пересыпала несколько ложек сахара. Плевать, буду пить такой!

Я сделала ещё несколько глотков, чувствуя, как дрожь внутри понемногу отпускает. За окном уже серело — скоро рассвет, а значит, скоро комендантский час снимут и можно будет выйти на улицу. Например, в магазин. Начнется обычный день. Папа здесь, работает в мастерской. Всё хорошо.

Красные глаза мне просто приснились. Как детский кошмар.

Только бы не вспоминать о горящих красных глазах, смотрящих в упор на меня.

Раз, два, три, оборотень тебя возьми!

Мама прошла к столу и начала нарезать булочку. Сегодня наш завтрак состоял из ароматной яичницы, масла, джема, теплого чая с травами. Кухня наполнилась тем самым уютом, который я научилась ценить после того, как в пятнадцать поняла: ничего уютного в нашем мире вообще-то нет и не может быть, кроме родительского тепла и поддержки. Я потерла шрам на левой брови почти на автомате. Теперь он, каждый день, напоминал мне о том, как опасно порой может быть даже рядом со школой, даже с теми, кому когда-то доверяла.

Папа сидел во главе стола — спокойный, даже слишком. Обычно он ворчал на газеты, которые приносил дрон-курьер, ругал политику конклавов и пил кофе маленькими глотками, будто это единственное удовольствие в жизни. Сегодня он просто задумчиво смотрел в тарелку.

— Пап? — Я уставилась на отца. — Ты как?

— Нормально, — ответил он и поднял глаза. Взгляд был странный — изучающий, будто он видел меня впервые. — Детка, спала плохо? Мама сказала, что тебе опять приснился кошмар.

— Да, ерунда. Я же не ребенок.

— Я знаю. Уже совсем большая. Двадцать два года, — отец отодвинул тарелку и полез в карман. — Но для меня ты всё та же малышка. Помню твою ладошку, совсем крошечную, маленькую в моей огромной руке. Кира, как же вы с сестрой быстро выросли.

— Да, пап, ладно тебе. Как будто прощаешься. Так говоришь странно.

— Знаешь… Кира, мне нужно отдать тебе кое-что сегодня.

Папа протянул медальон. Он выглядел старым, потемневшим от времени, с едва заметной гравировкой на крышке — какой-то витиеватый узор, то ли цветок, то ли звезда. Я открыла. Внутри, под пожелтевшим пластиком, пряталась фотография: мама, совсем молодая, держит на руках младенца. Только младенец был не я. И не моя младшая сестра Алиса.

— Кто это с мамой? — голос сел.

— Твоя сестра, — отец говорил ровно, будто о погоде. — Старшая. Она умерла, когда тебя ещё и на свете не было.

— Я... я не знала.

— Мы не хотели говорить. — Мама вошла бесшумно, встала за спиной мужа, положила руки ему на плечи. — Это было тяжело. Так тяжело терять своё дитя.

Я смотрела на фотографию, пытаясь найти хоть какое-то сходство. Маленькое сморщенное лицо, глаз не видно. Просто младенец. Просто сестра, о которой я никогда не слышала.

— Почему сейчас? — спросила на нервном выдохе. — Почему ты отдаёшь это мне?

Отец молчал долго. Потом встал, подошел, наклонился и поцеловал меня в макушку — так, как делал только в детстве, когда я очень сильно боялась грозы.