Тени в солнечном свете

Пролог

А что, если любовь — это слабость? Нет, я говорю не о романтическом чувстве между двумя людьми. Я имею в виду ту глубокую, тихую любовь, что живёт в сердце по отношению к родным и близким. Или даже к чему‑то неодушевлённому — к старому дому, где прошло детство, к потрёпанной книге, к месту, куда возвращаешься за покоем.

Когда‑то я искренне верила: такая любовь — не просто часть меня, а сама суть моего существования. Помню, как ещё пару месяцев назад мир казался ослепительно ярким, будто смотрела на него сквозь линзы из чистого розового кварца. В каждом рассвете видела обещание чуда, в каждой случайной улыбке — знак судьбы. Я гордилась своей способностью не замечать тёмные стороны жизни, превращать шипы в розы, а слёзы — в бриллианты.

Мама часто говорила, что я родилась «стойким солдатиком». Даже в детстве не кричала от боли, если падала или ранилась. Не закатывала истерик из‑за сломанной игрушки или отказа купить мороженое. Вместо этого молча подбирала осколки, вытирала кровь и продолжала идти — с этим своим упрямым, безмятежным спокойствием. «Она просто видит хорошее», — объясняла мама знакомым, поглаживая мои волосы. И я действительно видела. Видела, как солнце золотит капли дождя на листьях, как соседский кот мурлычет, свернувшись клубком, как бабушка печёт пироги по воскресеньям.

Но жизнь, как искусный скульптор, умеет ломать даже самые прочные формы. Однажды мои розовые очки — те самые, что так долго защищали меня от реальности, — разбились вдребезги. Не постепенно, не с тихим треском, а с оглушительным звоном, будто хрустальная ваза, упавшая с высоты.

Всё началось с мелочей: недосказанные слова, ускользнувшие взгляды, тихие вздохи за закрытой дверью. Потом — крупные трещины: предательство того, кому доверяла безоговорочно; болезнь близкого человека; осознание, что «дом» — это не стены, а люди, которые могут уйти. Каждая из этих ран казалась незначительной сама по себе, но вместе они образовали пропасть, в которую рухнули мои иллюзии.

Я стояла на краю этой пропасти и смотрела вниз, чувствуя, как внутри что‑то ломается. Не тело, не кости — что‑то глубже. Та часть меня, что верила: любовь делает сильнее. Теперь же она кричала: «Это ложь! Любовь делает уязвимой. Она — брешь в броне, через которую проникает боль».

И вот я здесь. Без розовых очков. Без наивной уверенности, что мир добр. Без привычки превращать шипы в розы. Теперь я вижу: розы тоже имеют шипы. А иногда — только шипы.

Но, может быть, в этом и есть новая сила? Не в отрицании боли, а в умении её пережить. Не в слепой вере, а в осознанном выборе любить — даже зная, что это риск. Может, настоящая стойкость не в том, чтобы не плакать, а в том, чтобы плакать, но всё равно идти дальше.

Хотя пока что это лишь теория. А на практике — я просто учусь дышать в мире, где любовь одновременно и свет, и рана. И пытаюсь понять: что останется, когда последняя иллюзия растает?

Глава 1. «Перекрёстки»

Карина

Утро встречает меня серым, почти безразличным небом. Не верится, как быстро пролетело лето — словно я и не заметила его хода. Ещё вчера казалось, что впереди — целая вечность: тёплые вечера на балконе, море, беззаботная жизнь. А сегодня… сегодня мой первый день в новой школе.

Я стою перед зеркалом, разглядывая своё отражение, и пытаюсь уловить в нём хоть каплю уверенности. Но вижу лишь девушку с напряжённым взглядом и руками, которые невольно сжимаются в кулаки. Я очень надеюсь слиться с толпой, стать незаметной. Но это, скорее всего, утопия.

До этого момента я всегда была центром внимания, душой компании. В прежней школе меня знали все: от первоклашек до учителей. Я участвовала в каждом мероприятии — от театральных постановок до спортивных соревнований. Учителя не раз отмечали меня среди других: за активность, за инициативность, за умение находить общий язык даже с самыми замкнутыми одноклассниками.

А теперь… теперь я просто новенькая. Без истории, без репутации, без друзей.

За свои шестнадцать лет я никогда не думала, что окажусь в такой ситуации: вынуждена покинуть любимый, родной город ради крошечного поселения, где число жителей едва достигает пятидесяти тысяч. Здесь всё другое — улицы, люди, даже воздух. Всё кажется слишком тихим, слишком размеренным, будто время здесь течёт медленнее.

Апогеем всего этого стало наше вынужденное переселение к тётке, которую мы видели лишь на заре моей жизни — когда мне исполнился годик. Мы её даже не помним! Родители изредка упоминали её в разговорах, но стоило нам с братом приблизиться, как беседа тут же обрывалась или уводилась в сторону. Тогда мы были слишком малы, чтобы придать этому значение.

Сейчас же эти обрывки разговоров всплывают в памяти, словно фрагменты забытого сна. Поговаривают, это родная сестра мамы, которая, стремясь к уединённой, скромной жизни, отвернулась от семьи и оборвала все связи. Её нет даже в нашем семейном альбоме, хотя мама была настоящей хранительницей воспоминаний, обожая собирать фотографии. Она говорила, что бумажные снимки — это не просто кадры, а кусочки души, которые невозможно стереть одним нажатием кнопки. Ведь вся эта цифровая мишура и соцсети — лишь хрупкие хранители прошлого.

Я провожу рукой по жёлтому платью в розовый цветочек — моему любимому.

«Смогу ли я здесь найти своё место?» — мысль, которая не даёт покоя.

Кирилл

Звонок будильника. Резкий, безжалостный звук, будто молот, бьющий по вискам. Господи, ещё один год в школе. Я переворачиваюсь на бок, пытаясь ухватить остатки сна, но мысль о том, что сегодня первый учебный день, уже впивается в сознание.

Впрочем, есть и плюс: моя сестра, Кира, наконец‑то выйдет из своей комнаты. Или сама, или я её вытащу, снеся к чертям эту дверь.

Я не видел её с момента выписки. С тех пор, как мы вернулись, она заперлась и не общалась ни со мной, ни с тёткой. Тётке, похоже, было всё равно — она просто оставляла еду под дверью. Как же я скучаю по тем временам, когда поддразнивал её, смеялся над её выходками, а она в ответ строила мне рожицы. Всё было так просто… до того, как всё стало так, как сейчас.

Я сажусь на кровати, провожу рукой по лицу, пытаясь стряхнуть остатки сна. В зеркале напротив — двухметровый парень с жёсткими чертами лица и волосами, тёмными, как ночь. Я весь пошёл в отца. Даже взгляд — такой же, как у него: холодный, цепкий.

Я, кстати, уже более‑менее обжился в городе. Всё лето проработал разнорабочим — грузил ящики, красил заборы, помогал на стройке. Не терял времени зря. И даже завёл себе компанию. Правда, с ними мы сначала подрались.

Помню тот вечер: я, как обычно, перебрал с алкоголем и попытался увести девушку из клуба. А она оказалась сестрой одного из местных. Мне объяснили, что этот город — большая деревня, и все здесь друг друга знают. «Ты что, не в курсе? Здесь каждый второй кому‑то родственник», — сказал мне тогда один из парней, сжимая кулаки.

Я лишь усмехнулся. «Ну и ладно. Мне‑то что?»

Когда я сказал Дэну, что буду учиться в школе у себя на районе, он спросил:

— Это в 41‑ю, что ли?

Я подтвердил. И тут же он начал рассказывать про эту школу, про то, какие там учатся надменные и борзые люди. «Они считают себя элитой, хотя на деле — просто дети богатых родителей, которые думают, что им всё дозволено», — говорил он, качая головой.

Мне‑то, в принципе, всё равно. Я не боюсь. Но за Киру переживаю.

Я её, конечно, задираю, но это могу делать только я. И я боюсь, что в школе её начнут травить. Тем более что она уже пару месяцев не выходила из комнаты и ни с кем не общалась. К сожалению, она до сих пор не смирилась с тем, что произошло.

А я пока коплю деньги. После школы тоже планирую подрабатывать, чтобы свалить из этого города. На нашу просьбу вернуться в наш дом нам было отказано. Во время судебного процесса я чуть не набросился на судью из‑за этого решения.

И ещё я ненавижу тётку. Так ненавижу, что кровь стынет в жилах. Хотя, по идее, должен быть благодарен. Нас с Кариной могли раскидать по разным детским домам, но тут объявилась она и «спасла» нас. Хотя зачем нам её спасение, если я мог бы сам обо всём позаботиться?

Кстати, я Кирилл. Мне через пару месяцев будет 18, я учусь в 11 классе и одновременно жутко ненавижу и люблю свою младшую сестру.

***

— Выходи давай, я задолбался тебя ждать. Сколько можно собираться? — произнёс я, стуча в дверь её комнаты.

Тишина. Затем — лёгкий шорох, скрип половиц. И она вышла.

Такая худенькая, бледная. В тот момент я словно увидел вампира в реальной жизни. Не спорю, одета она была красиво. В нашей школе не было строгой формы, поэтому я выбрал свои любимые чёрные джинсы и футболку. А она… она надела своё любимое жёлтое платье в розовый цветочек.