Тенник. Исток. Книга 3

Глава 1

Весна в тот год задерживалась. То сулила тепло, то возвращала снег. К середине месяца дороги превратились в сплошную грязь, и о поездке в горы можно было забыть. Я уже привыкла к этому ожиданию, как привыкают к зубной боли — то утихает, то снова напоминает о себе.

Арарна нашлась. Иртоин ждал в пещерах. Сартор прислал слово — можно ехать.

Нельзя было ехать. Дороги.

Я сидела за столом, перебирала бабушкины записи в сотый раз и прислушивалась к тому, как за окном капает с крыши. Кот Рыжий — он появился у нас прошлой осенью, сам пришёл и остался, как делают все, кто хочет к нам прийти и остаться, — лежал у меня на коленях и мурлыкал так громко, что мешал думать. Я его не прогоняла. Думать всё равно получалось плохо.

— Что ты там ищешь? — спросил Варен из кресла.

Он сидел с книгой, но книгу явно читал для вида — я уже научилась отличать, когда он читает по-настоящему, а когда просто держит перед собой страницы. По-настоящему он щурится, когда доходит до интересного места. Сейчас он не щурился.

— Пытаюсь понять, нужно ли добавить что-то к настойке из арарны перед смешиванием с иртоином, — ответила я, не отрываясь от записей. — Бабушка писала, что один раз попробовала добавить медовый сок, и эффект был лучше. Но она не уточнила, в каком количестве.

— Медовый сок — это просто мёд?

— Нет, это особый способ отжима. Холодный. — Я перевернула страницу. — Или горячий. Она написала неразборчиво.

— Покажи.

Варен отложил книгу — с явным облегчением — и подошёл к столу. Наклонился над бумагами, и я почувствовала его тепло рядом — он всегда был тёплым, физически тёплым, что я до сих пор замечала каждый раз и каждый раз решала, что это не важно.

— Вот здесь, — я ткнула пальцем. — «Медовый сок х. или г.». Буква «х» — это холодный, буква «г»...

— Горячий, — сказал Варен. — Или «горький».

Я посмотрела на него.

— Горький сок. Это меняет всё.

— Или не меняет ничего. Как ты это проверишь?

— Никак, пока не привезу арарну.

Варен помолчал. Выпрямился, прошёлся к окну — широкому, с видом на улицу, где весна продолжала мочить мостовую. Постоял, глядя на улицу.

— Дороги ещё неделю не просохнут, — сказал он.

— Знаю.

— Может, две.

— Знаю, Варен.

— Я не к тому, чтобы расстроить. Я к тому, что пока дорог нет, можно подготовиться лучше. Ты ещё раз поговорила с Сартором о пещерах?

— Он мало рассказывает о пещерах. Говорит, что там проводник нужен, и проводника он обеспечит.

— Я не люблю, когда проводника обеспечивает Сартор.

— Я тоже не люблю, — честно сказала я. — Но у нас нет другого способа найти иртоин. Горцы чужаков в пещеры не пускают.

Варен обернулся. Посмотрел на меня с тем выражением, которое я уже научилась читать: это было не недовольство и не запрет — это был человек, который думает о том, как сделать так, чтоб всё прошло хорошо, и не находит гарантий.

— Ладно, — сказал он. — Расскажи мне всё, что знаешь о Лобельте. С начала. Как будто я там никогда не был.

— Ты там никогда не был.

— Именно поэтому.

Я закрыла бабушкины записи, убрала Рыжего с колен — кот возмутился, спрыгнул на пол и ушёл с достоинством — и начала рассказывать.

Варен слушал внимательно, как умел слушать только он: не перебивал, не кивал механически, а именно слушал — так, что было ощущение, будто каждое слово идёт куда надо и там остаётся. Я рассказывала про горцев — нелюдимый народ, живущий по своим правилам, которые чужакам не объясняют, а просто молча ожидают, что те сами всё поймут. Про то, что Лобельта — не страна в обычном смысле, а скорее несколько кланов, которые держатся друг от друга на расстоянии и объединяются только когда приходит настоящая угроза. Про то, что тенники там не прячутся, как в наших землях, а живут почти открыто — не среди людей, но рядом, и горцы это приняли за несколько поколений, выстроили что-то вроде соглашения.

— Соглашение выглядит примерно так: тенники не трогают горцев и обеспечивают защиту поселений. Горцы не мешают тенникам жить в пещерах и время от времени... — я остановилась, подбирая слово.

— Поставляют им людей, — тихо сказал Варен.

— Да. Рабов из Ринкеи. Мы с этим уже сталкивались.

— Значит, горцы нас не любят не просто так. Мы — те, кто разрушил схему с поставками.

— Именно. Хорт, Арис, вся история с городом — это было частью той же системы. Мы её сломали. Горцы потеряли деньги. — Я помолчала. — Поэтому Латтир нас терпит — потому что Сартор попросил, и потому что мы дали ему пластинку Летты. Но горцы нас терпеть не обязаны.

Варен долго молчал.

— То есть мы едем в место, где нас не любят, с проводником, которому мы доверяем условно, чтобы найти растение, которое горцы нам отдавать не хотят, и корень в пещерах, куда нас пускать не обязаны.

— В общих чертах — да.

— Хорошо, — сказал он, и в его голосе не было ни страха, ни раздражения — только та спокойная сосредоточенность, которая, как я успела понять, означала «принял, думаю дальше». — Значит, берём серебро. Много серебра. И Кессана.

— Кессана лучше не брать.

— Почему?

— Потому что Кессан не умеет молчать. А в Лобельте лишний разговор — это неуважение к хозяевам. Они это запомнят.

Варен посмотрел на меня. Потом, кажется, вспомнил Кессана на свадьбе, где тот произнёс четыре тоста подряд, и кивнул.

— Без Кессана. Кого тогда?

— Двух человек из твоих. Надёжных, умеющих молчать и не делать резких движений. Не Борена.

— Это я уже понял самостоятельно, — сухо произнёс Варен, и я засмеялась — не потому что это было особенно смешно, а просто потому что Борен в горах среди горцев — это такая картина, что иначе не отреагируешь.

Варен смотрел на меня, пока я смеялась, с тем выражением, которое я всё ещё не умела описать — тихое, тёплое, немного удивлённое, как будто каждый раз заново открывает что-то, что уже знал.

— Нарен и Свет, — сказал он. — Двое из старых. Нарен горы знает — он с севера родом. Свет тихий, наблюдательный, лишнего не говорит.

Глава 2

Горная дорога — не просто путь. Она существует сама по себе, без приглашения. Если решишь идти по ней, делай это, но не жди от неё ничего.

Так говорил Нарен — молчаливый мужчина лет сорока пяти. Его лицо обветрилось от северных ветров, а глаза были спокойного серого цвета. Он жил в горах, в трёх днях пути к северу от Лобельты, и видел в них что-то живое. Горы для него не были чем-то сказочным. Они просто имели своё настроение и правила.

— С горой не спорят, — сказал он на второй день пути, когда мы остановились на перекус у небольшого водопада, ещё наполовину замёрзшего. — Гора всегда права.

— А если гора не права? — спросил Свет — второй из Варениных людей, молодой, темноволосый, с любопытными глазами, которые всё время что-то замечали.

— Тогда это не гора, — ответил Нарен с полной серьёзностью. — Это холм.

Свет подумал и кивнул с таким видом, как будто это объяснение его вполне устроило.

Я смотрела на водопад и думала о том, что горы красивы той особой красотой, которую сложно переносить долго — слишком много её, слишком она всего масштаба, слишком напоминает человеку о его собственном размере. Снежные шапки на вершинах, уступы серого камня, тёмная зелень первой весенней травы в расщелинах, где снег уже отступил. Воздух чистый до такой степени, что каждый вдох кажется немного лишним — слишком хороший для обычного дыхания.

— Нравится? — спросил Варен тихо. Он подошёл и стал рядом, глядя на тот же водопад.

— Не знаю ещё, — призналась я. — Спроси, когда вернёмся.

Он чуть улыбнулся.

— Спрошу.

Ехали мы четвёртый день, и за эти четыре дня я успела узнать несколько вещей, которые раньше знала только в теории.

Первое: Варен в дороге был другим. Не хуже и не лучше — просто другим. Он перестал быть главой городской стражи, человеком с кабинетом и полномочиями, и стал просто человеком в дороге — внимательным, спокойным, умеющим устроить ночлег так, чтобы всем было нормально, умеющим угадать, когда нужна остановка, а когда — нет. Он привязывал лошадей с той же уверенностью, с которой подписывал приказы. Это было... неожиданно приятно. Я поймала себя на том, что несколько раз просто смотрела на него, и каждый раз мысленно говорила себе, что надо перестать.

Второе: первую ночь на постоялом дворе мы провели в разных комнатах — маленьких, холодных, с тонкими стенами, через которые слышно было всё. Хозяин, немолодой хмурый мужчина, выдал нам по одному тощему одеялу и сказал, что других нет. Я лежала под своим тощим одеялом, слушала, как завывает ветер в горных щелях, и думала, что мёрзнуть можно было бы и поближе к другому тёплому человеку, но не стала об этом думать дальше — это был не тот момент.

Варен постучал в мою дверь около полуночи.

— Не сплю, — сказала я.

— Я тоже. — Он заглянул. — У тебя топится?

— Нет. Дрова закончились.

— У меня тоже. — Пауза. — Иди к нам. У Нарена большая печь и дров в запас.

Нарен и Свет спали как убитые — один у стены, другой поперёк, и как им это было удобно — непонятно. Варен лёг у печки, я устроилась рядом, на расстоянии, достаточном, чтобы считать это просто тактическим решением. Было тепло. Нарен храпел несильно, равномерно, почти успокаивающе. Горы за окном молчали.

— Варен, — сказала я тихо.

— Да?

— Ты боишься?

Долгая пауза.

— Лобельты — нет. Тенников — нет. — Ещё пауза. — Того, что что-то пойдёт не так и я не успею — да.

Я лежала и смотрела в потолок.

— Я тоже, — сказала я.

— Знаю.

— Откуда знаешь?

— Ты проверила сумку с дротиками три раза за сегодняшний вечер.

Я не ответила. Это было правдой.

— Ничего не пойдёт не так, — сказал Варен — не как обещание, а как решение.

— Ты не можешь этого знать.

— Нет. Но так лучше думать.

Я закрыла глаза. Где-то в горах кричала птица — одинокий высокий звук, потом тишина.

— Варен.

— Да.

— Расскажи мне что-нибудь.

— Что?

— Что угодно. Просто говори.

Он помолчал, потом начал рассказывать — о том, как в детстве, до десяти лет, жил в деревне с матерью, и каждую осень они с соседским мальчишкой ходили на озеро ловить рыбу, и один раз поймали щуку такого размера, что не могли поверить и несли её по деревне, останавливаясь у каждого дома, чтобы все посмотрели. Деревенские смотрели и качали головами. Щуку потом три дня ели на всю улицу.

Я слушала и думала, что не знала этой истории, и ещё много историй не знала, и впереди, если всё пойдёт хорошо, было много времени их узнать.

Уснула раньше него.

Третий и четвёртый день дороги были тяжелее — тропа начала подниматься в горы по-настоящему, и лошади шли медленно, аккуратно ставя ноги на влажный после таяния снег. Нарен ехал первым, Свет замыкал, и всё было тихо и правильно, пока на четвёртый день около полудня нам навстречу не вышли трое горцев.

Горцы были невысокими, плотными, одетыми в грубое сукно с меховыми нашивками, и стояли посреди тропы с таким видом, как будто они здесь и есть тропа, и если хочешь пройти — договаривайся. Оружия видно не было, но руки держали так, что оружие было точно где-то рядом.

Я почувствовала — не магией, а просто кожей, — что они нас ждали.

Нарен что-то коротко произнёс на наречии, которое было похоже на то, что я слышала в Лобельте в прошлый раз. Горцы ответили — тоже коротко, без интонаций. Нарен ответил. Горцы снова ответили.

— Что они говорят? — тихо спросил Варен.

— Спрашивают, куда едем, — тихо ответил Нарен, не оборачиваясь. — Я говорю — к Латтиру, по приглашению. Они говорят — у них нет сведений о приглашении.

— Это правда, — сказал Варен.

— Это их способ проверить, знаем ли мы, что делаем, — сказал Нарен. — Если испугаемся и начнём объяснять — значит, не знаем.

— А если не объясним?

— Посмотрим.

Нарен снова что-то произнёс на наречии — на этот раз спокойно и немного медленнее, как говорят с теми, кто должен правильно расслышать. Горцы переглянулись. Один из них — старший, судя по всему — сказал что-то. Второй шагнул в сторону.