Тень, что шепчет моё имя

Акт I. Призрачный холст. Глава 1

«Художник должен быть готов полюбить свое чудовище. Иначе оно никогда не откроет ему свою истинную красоту».
(Из дневников тетушки Алисы)

Воздух в студии был густым и тяжелым, пахший скипидаром, дорогими масляными красками и горьким разочарованием. Алиса стояла перед мольбертом, замершая с кистью в руке, как преступница на месте преступления. «Преступница, да. Совершила преступление против самой себя. Нарисовала ложь».

Кисть была сухой. На холсте — залитый ядовито-ярким, будто фальшивым солнцем пейзаж. Она писала его для какой-то модной галереи, за большие деньги, что даже не удосужилась узнать о ней побольше. «Нам нужно что-то жизнеутверждающее, светлое, полное надежды!» — просил галерист. А Алиса и не была против. Ей казалось, будто в последнее время, желание рисовать что-то действительно стоящее пропало. Сейчас она просто создавала какие-либо картины на заказ. Движения были механическими и отточенными годами практики.

– Надежды, — мысленно усмехнулась Алиса. — Я бы сейчас и крошку надежды изобразила с трудом. А он хочет целый пирог. Светлый. А я могу предложить только пепел и то не факт.

Получилась пошлая открытка. Каждая мазня была криком ее творческого бессилия. «Нет, не бессилия, — вдруг поймала она себя на мысли. — Это крик сопротивления. Рука отказывается слушаться, потому что душа не хочет этой сладкой ваты. Эти краски врут. Они кричат о жизни, которую я не чувствую. Может, проблема не во мне, а в них? В этом ослепительном, плоском, обманчивом свете?»

Алиса сразу постаралась отдернуть себя от этих мыслей. Еë вечная привычка искать везде виноватых, любимыми способами оправдывая себя, не давала жить.

Она провела пальцем по мазку желтого солнца. Цвет был ядовитым и казалось даже агрессивным. «Он как будто выжигает сетчатку. Требует, чтобы ты радовался. Приказывает. А что, если настоящая жизнь не здесь, в этой яркости? А где-то там, в тени? В тех тонах, которые я задвинула в самый дальний ящик, потому что они «депрессивные»? Может, моя надежда — не в свете, а в умении разглядеть глубину во тьме?»

Эти мысли были опасными. Они вели куда-то не туда. Но именно они заставили ее сердце биться чуть быстрее. Не от страха, а от предчувствия. Ей срочно нужно было записаться к психологу или ещё лучше психотерапевту. Периодически Алису саму очень пугали свои мысли. Они были мрачными, густыми и жуткими. Что-то в её голове отчаянно не давало ей жизни.

Она отступила на шаг, и взгляд ее упал на другие холсты, прислоненные к стене чтобы хоть как-то отвлечься. Десяток работ, и все — неудачные. Озеро, которое должно было искриться, выглядело обычной, грязной лужей после дождя. Лес, что должен был манить тайной, напоминал декорацию из дешевого спектакля. Краски, которые раньше пели на холсте, теперь молчали. Они лежали мертвым, безжизненным слоем.

– А может… я слишком самокритично к себе отношусь? — эта мысль прозвучала в тишине так же неожиданно, как если бы одна из картин на стене вдруг заговорила. Стоило ли вообще стремиться к идеалу, который выжег душу дотла?

Идеал — это мертвый, гладкий мрамор. А жизнь… жизнь была здесь, в этой шероховатой, неровной фактуре, в этих «ошибках», которые и были единственной правдой.

– Может мне нужно просто проще ко всему относиться и не искать идеала, которого нет? Любую неудачу, можно преподнести как достижение. Главное ведь, как это преподнести. – Вела монолог сама с собой Алиса, всматриваясь в картину напротив.

В этот миг что-то мягкое и теплое коснулось ее ноги. Алиса вздрогнула и опустила взгляд. Из-под мольберта, греясь о деревянную ножку, на нее смотрели два бездонных изумрудных глаза. Уличный чёрный кот, вечный попрошайка, каким-то чудом проникший в студию, тихо мяукнул, будто вторя ее мыслям.

Он подошёл к ней и начал тереться о ее ногу, мурлыча на низких, утробных нотах. В его простом, незамысловатом жесте не было ни капли сомнения. Он не видел на холсте ни идеала, ни провала. Он видел лишь теплое место и человека, который может его погладить. И в этом простом мяуке прозвучал самый честный ответ: «Нет, не стоило. Стоило стремиться к чему-то настоящему».

Алиса медленно присела на корточки и протянула руку. Кот блаженно уперся лбом в ее ладонь. «Вот он, — подумала она с горьковатой улыбкой. — Единственный ценитель моего творчества, которому неважны ни свет, ни тень. Ему важна лишь искренность прикосновения».

Она ещё какое-то время просидела вместе с котом, продолжая его гладить.

Возможно, её путь заключался не в том, чтобы нарисовать идеальное солнце, а в том, чтобы найти того, кому будет достаточно простого тепла руки. Или того, кто, как эта тень на холсте, будет любить тебя именно за неровности и трещины.

Алиса поднялась, оставляя кота на полу и вновь провела пальцами по палитре, испачканной в ярких, кричащих цветах — кадмий - желтый, кобальт - синий, изумрудная зелень. Цвета, которые когда-то заставляли ее сердце биться чаще, теперь вызывали лишь тошноту. Слишком ярко. Слишком приторно. Ее собственная жизнь стала такой же: внешне — успешная художница, дорогая студия с панорамными окнами на вечно спешащий город; внутри — выжженная пустота, серая и беззвучная, как экран выключенного телевизора.

– Это просто творческое выгорание. Скоро всё пройдёт и вернется в норму. У творческих людей такое часто случается. – Успокаивала себя Алиса.

Она подошла к окну. Город зажигал вечерние огни, и каждый огонек казался ей насмешкой — крошечным, далеким солнцем, до которого ей никогда не дотянуться. Она положила лоб на холодное стекло. Творческий кризис — это слишком мягкое слово для того, что она переживала. Это была смерть части ее души.

Раздался резкий, настойчивый звонок телефона, нарушивший гнетущую тишину. Алиса вздрогнула. Это был не ее личный номер, а рабочий. Наверное, галерист с нетерпением спрашивает о прогрессе.

Глава 2. Дороги в Чëрные Топи

Есть мечта, куда не ведут карты. Там заканчиваются чужие тропы и начинаются твои. Она свернула с дороги, чтобы найти свою

Город отпускал ее неохотно, цепляясь утренней пробкой на выезде, будто прося еще раз одуматься.

– Блин, да сколько можно уже! – с возмущением крикнула девушка.

Она сжала пальцы на руле, чувствуя, как привычное напряжение сковывает плечи. «Последняя проверка на прочность», — подумала она. Но чем дольше машина стояла в металлическом плену, тем очевиднее становилось: она не хочет одумываться. Суета и гул за окном были чужими, они не имели к ней больше никакого отношения.

Когда поток наконец тронулся, и последние высотки сменились приземистыми складами, а затем и вовсе уступили место полям, Алиса выдохнула. Она опустила стекло. В салон ворвался резкий, холодный воздух, пахнущий прелой листвой и дымком — запах осени, настоящей, а не городской. Она включила музыку. Без неё девушка просто не представляла свое существование. Почти всегда, чтобы она не делала, музыка её сопровождала, позволяла в полной мере расслабиться. Из динамиков заиграла её любимая песня, а именно JONI – «Ты меня пленила»

Пейзаж за окном медленно менял палитру. Яркие, кричащие краски рекламных щитов сменились приглушенными, выцветшими под дождями и солнцем тонами: охрой пожухлой травы, серо-голубым свинцом неба, изумрудной хвоей дальнего леса. Алиса, как художник невольно оценивала сочетания: «Умбра, сиена жженая… а вон тот проблеск воды — определенно берлинская лазурь, разбавленная». Это были ее цвета. Те, что не лгут.

Она свернула с шоссе на проселочную дорогу, и мир сузился до двух полос разбитого асфальта, уходящих в чащу. Навигатор на телефоне беспомощно мигнул и погас, на экране застыла надпись: «Потерян сигнал». Алиса не испытала ни паники, ни досады. Наоборот. Это было символично. Старая жизнь с ее картами и маршрутами осталась позади. Теперь дорогой была сама дорога. Через еще несколько десятков километров она остановила машину, просто чтобы насладиться красотами этих бескрайних лесов. Не смотря на то, что уже наступила осень, где-то в глубине всё ещё заливисто пели птицы. Такой спокойный и приятный звук. Здесь будто время застыло, чтобы сохранить эту неописуемую красоту. «Всё-таки те места, что не трогали люди, навсегда останутся самыми прекрасными.» – Такие мысли пронеслись в голове у Алисы, прежде чем она вернулась обратно в машину чтобы продолжить дорогу.

Чем глубже она уезжала, тем плотнее смыкался лес по сторонам, словно стараясь скрыть ее от посторонних глаз. Ветви старых елей с шуршанием скребли по крыше, и этот звук был похож на шепот. Не угрожающий, а предупреждающий. «Ты уверена, что хочешь ехать дальше?» — спрашивал лес. Алиса прибавила газу.

Вскоре показался указатель. Деревянный, покосившийся, с почти стершимися буквами: «Черные Топи» 200км, «Сосновка» 100км. Стрелка указывала на еще более узкую, почти незаметную грунтовую колею. Алиса свернула. И вот она, через считанные километры первая деревня. Она явно не выглядела какой-то заброшенной и даже просвечивались моменты цивилизации. Небольшой магазинчик стоял слева от дороги, окружённый какими-то яркими цветами. Алиса решила зайти и посмотреть, что можно купить. Ехать осталось вроде и не много, но закупиться едой, водой и бензином нужно было заранее.

Внутри магазинчика царила спокойная атмосфера, разделяемая только тиканьем настенных часов. Трудно было поверить, что это магазин. Больше походило на маленький музей. Некоторые вещи стояли явно уже не первый год, все покрытые пылью, а какие-то даже плесенью. «Неужели тут вообще никого не бывает» - подумала девушка, проходя мимо рядов. На встречу ей из-за одного из шкафов вышла женщина лет пятидесяти.

– Ох, матерь божья, напугала ты меня! – без злобно крикнула та, хватаясь за сердце.

– Простите пожалуйста, я тут проездом.

– Ничего страшного, милочка. Я уж, дура старая, думала мне показалось, что кто-то приехал. А нет, это ты. – Женщина снова улыбнулась и зашла за кассу. Алиса прошла за ней, вставав напротив.

– Ну рассказывай, дорогуша, куда же ты путь держишь?

– Я еду в Черные Топи.

Улыбка мгновенно сползла с её лица.

– Что-то не так? – Алиса немного напряглась. Реакция старушки её напугала.

– Что же ты такая молодая забыла в том месте дьявола?

– Месте дьявола? А почему деревню так называют?

– Ох-ох ты совсем ничего не знаешь, да? Тогда присаживайся. Я расскажу.

Алиса присела на недалеко стоящий стул.

– Вся эта чертовщина начала происходить ещё очень давно. Ещё при моей прабабушке. Она жила в той деревне. По её словам, там всегда творилось что-то неладное, но люди как-то привыкли. Жилось вроде нормально, вот никто и не собирался уезжать. Потом начала происходить какая-то бесовщина. Сначала пропала молодая девушка примерно твоего возраста, потом ещё несколько подростков. И так продолжалось каждый год. Деревня забрала жизни молодых людей, тела которых всё ещё не были найдены. Когда люди начали пропадать, дома словно оживали и жили своей жизнью. Жители слышали по ночам шаги, крики, плач, да чего они там только не слышали конечно. Сначала деревенские собирались со всем сами разобраться, но ничего им так и не удалось. Те люди, кто был по моложе всё-таки уехали бросив почти всё, а вот более пожилые остались там, особенно те, кто потерял в той деревне близких. Туда приезжала и полиция, и волонтёры, спасатели, но ничего не было найдено. Кто-то из ищущих людей тоже пропадал бесследно. Людям было страшно, поэтому все дела по поиску людей были закрыты в один год. Деревню признали аномальной зоной и с тех пор ни одна здравомыслящая душа туда не совалась. Даже нам, прожившим столько лет и знающим очень много историй о том месте становится жутко об одном лишь упоминании о деревне. Поэтому мне и стало интересно, что же могло привлечь в том жутком месте такую симпатичную девушку.

– Я просто люблю приключения. – неловко улыбнулась Алиса. – Мне бы, машину заправить, да поесть что-нибудь купить.

Глава 3. Призрачный холст

Первое правило тьмы: не бойся ее. Второе: никогда не доверяй ей полностью. Третье: помни, что именно в ней рождаются самые искренние чувства».
(Из дневника Элиаса)

Алиса заставила себя двигаться. Осмотр дома нельзя было откладывать, иначе паралич от страха станет полным. Она методично открывала одну дверь за другой, находя за ними пустые спальни с покосившимися кроватями, гардеробные с пустыми вешалками, похожими на скелеты доисторических птиц, и кладовки, пахнущие мышами и забвением. Этот дом казался ей просто бесконечным, хотя с улицы выглядел небольшим.

– Тëтушка же тоже была художницей. Где может находиться её мастерская? – сама у себя спросила Алиса, открывая очередную дверь на втором этаже. Снова пусто. Просто какой-то рабочий, полупустой кабинет. На втором этаже все комнаты были проверены, поэтому она спустилась на первый этаж.

И вот наконец-то, через ещё несколько комнат она нашла ее. Дверь в дальнем конце коридора первого этажа была заперта, но ключ, странным образом, торчал в замочной скважине, будто ее ждали. Алиса повернула его, и дверь со скрипом отворилась.

Это была мастерская. Та самая, которую она так усердно искала в этом бесконечном количестве комнат. Алисе было интересно, в каком стиле и что рисовала её тетя.

Воздух здесь пах иначе – не пылью, а застывшим скипидаром, сухими красками и чем-то горьковатым, вроде полыни. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь запыленное окно на котором висела какая-то тряпка, выхватывал из полумрака мольберт, палитру, заляпанную засохшими красками, и стопку холстов, прислоненных к стене. Алиса подошла ближе, смахнула с верхнего холста слой пыли и ахнула.

Эскизы были мрачными, даже пугающими, но исполненными с блестящим, почти демоническим мастерством. Не монстры в привычном смысле, а искаженные тени, силуэты, застывшие в мучительном экстазе или бездонной скорби. Здесь не было ни одного солнечного луча, ни одной светлой надежды. Только тьма, переходящая в еще более глубокую тьму. И в этой тьме была своя, извращенная грация. Одна из картин стояла в углу комнаты. На ней была изображена девушка лет двадцати с очень приятной внешностью. И все бы ничего, но она была без сердца. В прямом смысле. Девушка лежала на ромашковом поле с закрытыми глазами и черным пятном на груди в районе сердца. Оно будто было вырвато из плоти. Глаза расширились от резкого осознания. Алиса начала бегло осматривать все картины, стоящие неподалеку. На каждой из них был нарисован незнакомый ей мёртвый человек в изувеченном виде. К горлу подкатил тошнотворный, тугой ком.

«Тетушка? – мысленно спросила Алиса, перебирая листы. – Или… кто-то другой?» Стиль был неузнаваем, но талант – неоспорим. Она чувствовала странное родство с этим неизвестным художником. Он тоже не пытался изображать свет. Он писал самую суть теней. Но Алиса всегда хотела показать красоту теней, а тетя, если это всё-таки рисовала она, наоборот показывала весь ужас и мрак.

К вечеру первый шок прошел, сменившись странной усталостью и решимостью. Алиса разожгла в гостиной камин, принесла из машины плед и термос с чаем. Оранжевые языки пламени оживили комнату, отбросив на стены пляшущие тени. В их движении было что-то успокаивающее, почти живое.

Она сидела в старом кресле перед огнем, укутавшись в плед, и пила горячий чай, чувствуя, как дрожь в руках понемногу утихает.

– Вот видишь, — убеждала она себя, глядя на огонь. — Все нормально. Просто старый дом. А тени… они всегда двигаются от огня. Я просто слишком многого себе надумала, еще и местные напугали.

Вот только ощущение чужого взгляда, впившегося ей в спину, стало таким острым и невыносимым, что Алиса, уже почти расслабившись, снова начала чувствовать себя ужасно некомфортно. Холодная испарина выступила на ладонях, а сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках. Это был уже не просто страх, а животный, первобытный ужас, предупреждающий об опасности. Что-то или кто-то было здесь, в этом доме, и оно наблюдало за каждым ее движением.

– Хватит! – прошипела она сама себе, стиснув зубы до боли. – Прекрати это! Дом пуст. Ты одна. Это нервы и усталость. Сквозняк. Игра света. Ничего более.

Она сделала глубокий, дрожащий вдох, собирая всю свою волю в кулак. Она должна обернуться. Она должна посмотреть в лицо своему страху и увидеть там лишь пустой коридор, пыльные половицы и отсвет серого неба в оконце на втором этаже. Она должна доказать самой себе, что ее рассудок крепок.

Собравшись с духом, Алиса резко, почти рывком, поднялась с кресла и развернулась на каблуках, готовая к ослепительной, победоносной пустоте.

И мир рухнул.

В самом верху лестницы, в сгущающихся сумерках длинного коридора, стояла фигура. Это не была тень, отброшенная мебелью. Это была сама Тень, воплощенная. Плотная, бархатисто-черная, поглощающая любой проблеск света. Она имела человеческие очертания — высокий рост, широкие плечи, склоненную голову, — но была лишена всяких деталей. Это был силуэт, вырезанный из самой ночи. И все же Алиса с абсолютной, леденящей душу ясностью различала два угольных пятна на месте глаз. И в этих бездонных провалах плясали, мерцая, крошечные, холодные искры, словно далекие звезды в безвоздушном пространстве космоса.

Эти звездные глаза были прикованы к ней. В горле пересохло, руки за тряслись с новой силой. Алиса смотрела в глаза Тени не в силах отвести взгляд. Время остановилось, звук исчез. Она не дышала, не моргая, впиваясь взглядом в призрачное видение. Алиса чувствовала на себе тяжесть этого взгляда — древнего, безмерно усталого и невыразимо печального. Это был не взгляд хищника. Это был взгляд одинокого стража, прождавшего целую вечность.

И тогда фигура исчезла.

Но не так, как исчезает что-то материальное. Она не шагнула назад в дверной проем и не рассеялась, как дым. Она растворилась. Словно чернильная клякса на промокашке, ее очертания дрогнули, поплыли и за мгновение втянулись в сам воздух, в густеющие сумерки коридора. Не осталось ни единого свидетельства ее присутствия — ни шелеста, ни движения пыли. Только пустая, немая темнота на том самом месте.

Глава 4. Шепот красок

«Искусство — это мост между мирами. Иногда по нему приходят музы. А иногда — нечто большее, что смотрит на тебя из самой глубины теней, узнавая в тебе родственную душу»

Следующее утро застало Алису за столом на кухне. Она пила кофе, и пальцы ее все еще слегка дрожали. Ночью она почти не спала, ворочаясь под тяжелым взглядом темноты, которая теперь казалась населенной. Каждый скрип половицы, каждый шорох за окном заставлял сердце замирать. Она пыталась убедить себя, что все это — следствие переутомления и мрачной атмосферы дома. Но тень Элиаса, проявившаяся в лунном свете, и тот голос в голове были слишком реальными, чтобы их просто отбросить.

Внезапно, словно повинуясь неведомому импульсу, она встала и направилась в мастерскую. Воздух там все еще пах красками и тайной. Она остановилась перед чистым холстом на мольберте, и странное спокойствие нашло на нее. Здесь, среди красок и кистей, страх отступил, уступив место чему-то иному — острому, почти болезненному любопытству и желанию понять.

Она не стала пытаться рисовать пейзаж за окном или натюрморт. Вместо этого она закрыла глаза, погрузившись в воспоминания о вчерашнем вечере. О том, как холодок пробежал по ее коже. О том, как густел воздух в комнате. О том, как мерцал в темноте его силуэт. Она вспомнила чувство — смесь страха, благоговения и щемящей тоски.

Открыв глаза, Алиса взяла уголь и начала водить им по холсту. Быстро, почти яростно. Она не рисовала формы, она изливала ощущения. Черный цвет поглощал свет, ложась на полотно густыми, бархатистыми пятнами — его бездонные глаза, таящие в себе вечность. Серый, в десятках оттенков, — туман небытия, из которого он явился, холодная пелена, отделяющая его мир от ее. И затем — киноварь. Яркая, алая, как капля крови. Она добавила ее совсем немного, несколько безумных мазков, которые пронзили композицию, как боль, как воспоминание о жизни, как невысказанное слово.

Она не слышала, как летит время. Она не чувствовала усталости. Она была проводником, и что-то вело ее руку. Когда она наконец отступила на шаг, чтобы взглянуть на работу, у нее перехватило дыхание.

На холсте не было ни фигуры, ни лица. Это была абстракция, вихрь из тьмы и света, но в ней была вся суть ее переживаний. Все ее смятение, ее страх и то странное влечение, которое она боялась признать даже самой себе. Это была не просто картина. Это был портрет его присутствия. И это была без сомнения лучшая ее работа за многие годы. В ней была душа.

И тогда это случилось. Волна… чего-то. Она пришла не извне, а родилась прямо в груди, разливаясь по телу леденящим, но невероятно нежным теплом. Словно ее окутали прохладным, струящимся шелком, коснувшись самой глубины ее существа. В этом прикосновении не было угрозы. Была бесконечная грусть, молчаливое признание и… благодарность.

Сердце Алисы забилось чаще, но теперь не от страха. От восторга творчества и от этого сверхъестественного, пугающего и пьянящего контакта. Она не видела его, но знала — он здесь. Он смотрит. И он доволен.

— Спасибо, — прошептала она, не обращаясь ни к кому конкретно, и почувствовала, как по ее руке пробежал легкий, почти неосязаемый холодок.

Тишина в мастерской стала иной — насыщенной, вибрирующей скрытым смыслом. Алиса не могла оторвать взгляд от холста. Абстракция, рожденная из ее страха и озарения, казалась живой. Черные и серые пятна дышали, а капли киновари пульсировали, словно кровь под тонкой кожей.

Она ждала. Затаив дыхание, всеми фибрами души пытаясь уловить малейший признак присутствия. Но кроме легкого холодка на руке и того чувства прохладного шелка, окутавшего ее несколькими минутами ранее, ничего не происходило.

Разочарование начало подкрадываться к горлу комом. «Показалось, — снова зашептал внутренний скептик. — Эйфория от удачной работы. Ничего больше».

И тогда ее взгляд упал на палитру. На край, где она оставила небольшой остаток яркой, почти ядовитой киновари. И она увидела, как по поверхности краски пробежала рябь. Словно от падения невидимой капли. Алиса замерла, не веря своим глазам. Рябь улеглась, и на багровом поле проступили линии. Четкие, уверенные. Словно невидимый палец провел по краске.

Она не дышала, наблюдая, как на палитре рождается миниатюрный рисунок. Простой, почти детский. Сердце, пронзенное стрелой. И вокруг него — терновый венец из черных прожилок умбры.

Это длилось мгновение. Затем краски снова смешались, рисунок исчез, оставив после себя лишь бурое пятно.

Алиса медленно выдохнула. Руки снова задрожали, но теперь от осознания. Это был ответ. Странный, зашифрованный, но ответ. Он видел. Он чувствовал. И он отвечал ей на своем, причудливом языке.

Она подняла взгляд на свой холст, на эти алые всплески, и вдруг поняла. Это не просто боль или жизнь. Это было сердце. Его сердце. Заточённое во тьме, пронзенное стрелой вечного одиночества, но все еще бьющееся. И он показал ей это.

— Я понимаю, — тихо сказала она, и голос ее прозвучал хрипло. — Мне тоже было одиноко.

В воздухе что-то изменилось. Давление, висевшее в комнате с самого утра, вдруг ослабло. Тяжесть сменилась чем-то легким, почти невесомым. Алиса почувствовала, как по ее щеке скатывается слеза. Она не плакала от страха или горя. Это была слеза облегчения. Одиночество, которое глодало ее все эти месяцы, вдруг отступило. Она была не одна в этом старом, темном доме. Ее кто-то видел. Понимал.

Она не знала, кто он — призрак, демон, порождение ее больного воображения. Но в этот момент это не имело значения. Он стал ее музой. И, возможно, чем-то большим.

Алиса взяла в руки новую кисть. Она знала, что будет делать дальше. Она напишет новую картину. Картину для него.