Тень и генерал

Пролог

Хижина на опушке леса задыхалась в агонии.

Крики роженицы рвали ночную тишину, разлетаясь над заснеженными полями, но никто не пришел бы на помощь, даже если бы услышал. Слишком далеко от людей. Слишком близко к той грани, откуда не возвращаются.

Девушка, стоявшая у двери, вжалась спиной в холодный косяк. Ей было, может, лет восемнадцать, может, чуть больше. Возраст скрадывала одежда: плотная, темная, скрывающая фигуру до последнего изгиба. Руки в перчатках сжимались и разжимались в такт чужой боли, но лицо оставалось непроницаемым. Только глаза — черные, бездонные, впитавшие в себя всю тьму этой ночи — неотрывно следили за происходящим у очага.

Там, на грубой лежанке, застеленной соломой и чьим-то старым тулупом, корчилась в муках та, что была младше. Шестнадцать лет. Совсем девочка. Ее светлые волосы, слипшиеся от пота, разметались по подушке, лицо искажала гримаса, в которой боль давно вытеснила всякий страх. Она кусала губы до крови, чтобы не кричать, но крик все равно рвался наружу, дикий, нечеловеческий, на одной высокой ноте.

У изголовья сутулился лекарь. Пожилой, с руками, которые помнили столько родов и смертей, что счет давно потерялся. Он работал молча, сосредоточенно, только изредка бормоча что-то ободряющее, чего сам не слышал. Его ладони, покрытые старческими пигментными пятнами, касались вздувшегося живота с профессиональной осторожностью, но во взгляде, брошенном на девушку у двери, читалось нехорошее.

Он отошел к тазу с водой, стоявшему на грубом столе у стены. Вода давно остыла, но он все равно ополоснул руки, смывая кровь и пот, вытер их о холщовое полотенце. В хижине на миг стало тихо — только потрескивали дрова в очаге да всхлипывала роженица, выдыхая после очередной схватки.

— Дело плохо, — сказал лекарь негромко, будто покойнику исповедовался. Он не обернулся, смотрел в стену, на которой плясали тени от огня. — Мала она еще для этого. Недозрела совсем. Таз узкий… Природа свое возьмет.

Девушка у двери шагнула вперед. Один шаг, и снова замерла, будто наткнулась на невидимую преграду. Рука в перчатке скользнула под плащ, выудила сложенный вчетверо листок, протянула лекарю.

Тот развернул, поднес к свету очага. Буквы были выведены четко, без единой помарки, словно писавший вкладывал в каждую линию всю свою волю:

«Сможете спасти?»

Лекарь долго смотрел на записку. Потом перевел взгляд на лежанку, где девочка в очередной раз выгнулась дугой, и из ее горла вырвался хриплый, рваный стон. Перевел на стоящую перед ним — на ее неподвижную маску вместо лица, на руки, сжатые в кулаки так, что перчатки, казалось, вот-вот лопнут.

Он вздохнул. Вздох человека, который научился не жалеть, потому что иначе эта работа сожрет тебя заживо.

— Ребенка, — сказал он тихо, но каждое слово падало в тишину хижины тяжелым, неотменимым грузом. — Ребенка — да. А мать…

Он не договорил. Не нужно было.

Девушка замерла. На мгновение показалось, что время остановилось вовсе. Даже пламя в очаге перестало плясать, даже девочка на лежанке затихла, будто прислушиваясь к своему приговору.

А потом в тишине раздался крик. Новый, пронзительный, полный уже не боли, а ужаса. Крик той, что лежала на соломе и вдруг поняла, что умирает.

Девушка у стола не шелохнулась. Только пальцы, сжимавшие край плаща, побелели до костяной прозрачности. Черные глаза смотрели куда-то внутрь себя, в ту бездну, где уже не раз хоронила всех, кого любила.

"Сколько?" — спросили ее пальцы, когда она смогла заставить их двигаться. Знаков лекарь не понял, но вопрос прочел по губам, по тому, как дернулся ее подбородок.

— Час. Может, два. — Он уже надевал чистые перчатки, готовясь к тому, что должно было случиться. — Если успеем вытащить дитя…

Она кивнула. Один раз. Коротко. И шагнула к лежанке.

Вошла в круг света, отбрасываемого очагом, и на мгновение лекарь увидел ее лицо без теней — обычное, даже красивое, с тонкими чертами и высокими скулами. Но красивое той холодной, отстраненной красотой, какая бывает у статуй в старых храмах. И глаза… в этих глазах не было слез. Только пустота, которую ничем не заполнить, и сталь, которую не согнуть.

Она опустилась на колени рядом с лежанкой. Бережно взяла руку девочки в свои, будто та была сделана из тончайшего стекла. Светловолосая зашевелила пересохшими губами, пытаясь что-то сказать.

— Не... не отдавай... — голос был хриплым, рваным, едва пробивающимся сквозь боль и подступающую тьму. Пальцы роженицы, мокрые от пота, вцепились в руку старшей с неожиданной силой — последней, предсмертной хваткой. Глаза, мутные от страдания, вдруг прояснились, в них вспыхнул тот страшный, обжигающий свет, какой бывает только у тех, кто стоит на пороге и знает это. — Ее. Им. Ни за что. Слышишь? — Она дернулась, пытаясь приподняться, но сил хватило только на то, чтобы сжать чужие пальцы до хруста. — Обещай. Обещай мне!

Та, что была старше, смотрела на нее не мигая. В черных глазах не было слез. Только бездна, в которую сию секунду рухнул целый мир. Она медленно, очень медленно наклонилась и коснулась лбом ее лба. Один короткий, сухой кивок — движение, которое нельзя было не заметить, которое нельзя было истолковать иначе.

Обещаю.

Светловолосая выдохнула. Долгий, хриплый выдох, в котором, казалось, вышла вся ее короткая, изломанная жизнь. Пальцы разжались. Глаза, уже пустые, смотрели куда-то в потолок, где плясали тени от умирающего огня.

Глава 1. Вкус пепла

Копыта коня мерно чавкали по размокшей от крови и утренней росы земле.

Калаэн Глортейн сидел в седле неподвижно, позволяя жеребцу самому выбирать дорогу среди того, что еще час назад было полем боя, а теперь превратилось в братскую могилу, наспех присыпанную пылью. Восходящее солнце золотило верхушки редких сосен на востоке, но сюда, в низину, его лучи пробивались скупо, нехотя, будто тоже стыдились того, что увидят.

Он не смотрел по сторонам. Ему не нужно было смотреть. Запахи говорили громче любых картин.

Гарь. Металл. Лошадиный пот, смешанный с предсмертным ужасом. И этот сладковатый, тошнотворный душок, от которого даже у дракона внутри все сжималось в тугой, болезненный узел — запах человеческой плоти, тронутой огнем.

Их огнем. Его огнем.

— Ваша светлость, — голос адъютанта, молодого лейтенанта Верна, прозвучал сипло, с хрипотцой человека, который не сомкнул глаз третьи сутки. — Мы насчитали двести семнадцать. Наших. Из третьего полка.

Калаэн кивнул. Один раз. Коротко.

Третий полк. Полковник Хейвуд. Хороший был офицер. Женат. Двое детей, кажется. Или трое? Он не мог вспомнить. Раньше помнил такие вещи о своих командирах. Раньше, когда война была делом чести, а не кровавой гекатомбой, где счета идут на тысячи.

— Хейвуд? — спросил он, не оборачиваясь.

Верн замялся. Калаэн услышал, как тот сглотнул, как скрипнула кожа его седла, когда лейтенант переменил позу.

— Его... его не нашли, ваша светлость. Там, где держал оборону его батальон... — Верн запнулся, подбирая слова, которые могли бы смягчить удар. — Там все выжжено. Дознаватели говорят, враг применил зажигательные смеси. Новые. Мы таких еще не видели.

Вот оно.

Калаэн наконец повернул голову и посмотрел туда, где еще вчера стояла деревня. Вернее, где она должна была стоять. Сейчас там чернело пятно, от которого к небу все еще тянулись тонкие, маслянистые струйки дыма. Гарь здесь чувствовалась особенно остро, въедалась в ноздри, оседала на языке горькой, мертвой пылью.

Они знали. Они знали, что он пошлет третий полк прикрывать левый фланг. Знали, что Хейвуд закрепится у деревни. Знали, какую тактику он использует. Знали все.

— Принесли воды, ваша светлость, — раздался еще один голос, и Калаэн краем глаза увидел, как к нему приближается денщик с флягой в руке.

— Отставить.

Он спешился сам, чувствуя, как затекшие мышцы ног отзываются тупой, привычной болью. Сапоги увязли в месиве из грязи и того, что когда-то было травой. Он сделал несколько шагов вперед, к краю воронки, оставленной вражеским снарядом, и остановился.

На дне воронки, скорчившись в неестественной позе, лежал солдат. Молодой, почти мальчик. Глаза его были открыты и смотрели в бледнеющее небо с выражением детского удивления, будто он никак не мог понять, почему вдруг стало так больно и так холодно.

Калаэн смотрел на него долго. Очень долго для человека, который привык принимать решения за доли секунды.

Это лицо ему было незнакомо. Он не знал этого мальчика. Не знал, откуда он родом, любил ли он смеяться, умел ли играть на какой-нибудь дудке долгими зимними вечерами, как это делали солдаты в его прежних полках, в те времена, когда война еще была где-то далеко, а не здесь, не внутри, не в каждой клетке тела.

— Вы позволите, ваша светлость?

Калаэн обернулся. К нему подходил Хагерт, его заместитель, с лицом серым от усталости, но с той же несгибаемой осанкой, которая не изменяла ему даже в самые тяжелые моменты. Полковник держал в руках планшет с картами и несколько смятых листов донесений.

— Мы теряем время, — сказал Хагерт без предисловий. — Ахнастанцы уже в Кургане. Если они закрепятся там до подхода основных сил...

— Я знаю, что будет, если они закрепятся, полковник, — перебил Калаэн, и его голос, хриплый от дыма и недосказанности, прозвучал резче, чем он хотел.

Хагерт замолчал. Он умел молчать. За это Калаэн его и ценил.

— Они читают нас, — сказал Калаэн негромко, глядя мимо Хагерта, куда-то вдаль, где на горизонте уже начинала вырисовываться линия леса, за которым лежал Курган. Еще одна деревня, еще одна точка на карте, за которую сегодня придется платить кровью. — Они знают каждый мой шаг. Каждое решение. Словно...

Он не договорил. Не потому, что боялся произнести это вслух. А потому, что слова были бессильны передать то липкое, мерзкое чувство, которое поселилось у него под ребрами еще неделю назад и теперь росло с каждым днем, с каждым новым донесением об очередной тактической неудачей.

Словно кто-то свой, изнутри, шептал врагу на ухо.

— Ваша светлость, — Хагерт понизил голос, делая шаг ближе. — Я понимаю, о чем вы думаете. Но позвольте заметить — сейчас не время для дознаний. Враг у ворот Кургана. Если мы не остановим его там...

— Если мы не остановим его там, — Калаэн вдруг резко развернулся и пошел назад, к коню, — он через неделю будет у стен столицы. Я в курсе, полковник. Я умею считать.

Он вскочил в седло легко, будто и не было этой бессонной ночи, будто не давили на плечи магические щиты, будто не висело на нем грузом невыплаканных слез двести семнадцать имен, которые он уже никогда не забудет.

Глава 2. Женщина в маске

Шатер штаба наполнился запахом утреннего кофе. Калаэн сидел над вчерашними донесениями, когда полог откинулся с такой силой, что чуть не слетел с креплений.

— Ваша светлость! — голос, прозвучавший следом, не принадлежал ни одному из офицеров. Он был женским, низким и не предвещал ничего хорошего.

Калаэн поднял голову и мысленно застонал.

На пороге стояла Бьянка. Полковая портниха, починщица, а по совместительству — главная гроза всего лагеря. Лет сорока, с собранными в тугой узел седеющими волосами, исколотыми иглой руками и взглядом, способным заставить вытянуться во фрунт даже самого заслуженного ветерана. В руках она держала нечто, отдаленно напоминающее генеральский мундир. Тот самый, который Калаэн оставил на месте ночной трансформации.

— Вы! — Бьянка ткнула в него узловатым пальцем, игнорируя все мыслимые нормы субординации. — Вы опять! Опять, я спрашиваю?!

— Бьянка... — начал Калаэн примирительно, но куда там.

— Сорок девять лет уже «Бьянка»! — рявкнула она, подходя к столу и с размаху швыряя на него остатки мундира. Ткань, некогда бывшая добротным генеральским кителем, теперь представляла собой лохмотья, разодранные от ворота до пояса глубокими, рваными полосами. — Я кто по вашему?! Это уже пятый за два месяца! Пятый, ваша светлость! У меня других дел нет, как за вами штопать? И ладно бы во время боя, так нет же! А ну как завтра война, а вы в чем пойдете? В сбруе? Так идите тогда в сбруе, может, она крепче!

Калаэн открыл рот, чтобы приструнить разбушевавшуюся портниху, напомнить, кто тут генерал, а кто вольнонаемная мастерица. Но Бьянка, перехватив его взгляд, только сильнее распалилась. Она схватила злополучный мундир и со всей силы хлестанула им по столу, подняв тучу пыли.

— А вы мне тут команды не раздавайте! — гремела она. — Я вас, Калаэн Глортейн, с тех пор помню, как тридцать лет назад за мужем в армию попала! И скажите спасибо, что я вообще тут с вами вожусь, а не в столице сижу, внуков нянчу! Домой меня отправить решили? Да кто ж вас, дармоедов, тут без меня обшивать-то будет?! Хагерт вон уже третью неделю в одном и том же ходит, локти до дыр протер! А Верн? А остальные? Кто им форму магией восстановит, а?

Она перевела дух, сверля генерала взглядом. Калаэн, который за время этой тирады так и не смог вставить ни слова, вдруг почувствовал, как уголки его губ предательски дрогнули.

— Бьянка, — сказал он уже спокойнее, с едва заметной улыбкой. — Ты права. Прости.

Портниха замерла на полуслове, явно не ожидая такой быстрой капитуляции. Она подозрительно сощурилась:

— Это вы сейчас надо мной смеетесь?

— Ни в коем случае, — Калаэн поднялся из-за стола и подошел к ней. Взял в руки остатки мундира, повертел. — Я ценю тебя, Бьянка. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Ты — солдат. Ты здесь, со всеми нами, под пулями и дождем. И если бы не твои руки, половина армии действительно ходила бы в обносках. Спасибо тебе.

Бьянка опешила. Она открывала и закрывала рот, как рыба, выброшенная на берег, не в силах произнести ни слова. Ее морщинистые щеки тронул едва заметный румянец.

— Ну... — наконец выдавила она. — Так бы сразу и сказали. А то... когти выпускаете, форму рвете, а мне отдувайся.

— Постараюсь быть аккуратнее, — серьезно кивнул Калаэн. — Честно.

— Ладно уж, — буркнула Бьянка, забирая у него лохмотья. — Постарается он... Драконы, они все такие. Мой покойный тоже, хоть и не дракон, бывало, куролесил. — Она вздохнула, и в ее глазах мелькнула тень давней, но не стершейся боли. — Ладно, пойду колдовать. К вечеру будет как новенький. А вы, ваша светлость, в следующий раз, как захочется порезвиться, скидывайте форму сразу, а не в клочья. Всю форму! — Она ткнула пальцем в его штаны. — И штаны тоже! Чтобы я потом не гадала, где там у вас лоскут от кителя, а где от портков!

Калаэн, который уже почти успокоился, почувствовал, как краска приливает к лицу.

— Бьянка! — возмутился он. — Это неприлично! Ты предлагаешь мне... раздеваться догола посреди лагеря?!

Портниха закатила глаза к небу таким выразительным жестом, будто призывала всех богов в свидетели генеральской глупости.

— О господи, ваша светлость! — всплеснула она руками, все еще сжимавшими остатки мундира. — Мужики вокруг одни! Кому вы там нужны голышом? Солдаты, офицеры — все свои! Они, может, и рады на вас поглазеть, да только у них у самих то же самое!

Калаэн открыл рот для новой порции возражений, но Бьянка уже разошлась:

— Да что вы как барышня краснеете?! У всех мужиков там всё одинаковое, — она сделала широкий жест рукой, описывая дугу, — устроено! Ничего нового вы мне не покажете, уж поверьте! Я тридцать лет в армии, я такого насмотрелась...

— В армии, Бьянка, есть еще женщины! — перебил Калаэн, хватаясь за последний аргумент. — Сестры милосердия, связистки, магини!

Портниха на мгновение замерла, потом махнула рукой с таким видом, будто отгоняла надоедливую муху.

— А чего они там не видели?! — фыркнула она. — У них у самих мужья есть, братья, отцы! Небось, представляют, как оно выглядит! И потом, ваша светлость, если женщина пошла на войну, она уже не та институтка, которая при виде голой лодыжки в обморок падает. Тут, знаете ли, кровь, кишки, ампутации без наркоза. А вы со стыдливостью своей лезете!

Глава 3. Чужая среди своих.

Идиоты! Никакой безопасности!

Тень стояла на коленях у мутного ручья, в который местные солдаты уже вторые сутки сливали помои, и терла жесткой щеткой чью-то пропотевшую нижнюю рубаху. Вода обжигала холодом, пальцы заледенели, но она не чувствовала этого. Внутри кипела злость, глухая, холодная, профессиональная.

Третий день она здесь. Третий день стирает чужое белье, носит помои, улыбается масляным взглядам поваров и делает вид, что не замечает, как руки охранников слишком долго задерживаются на ее талии, когда она проходит мимо кухни.

И за это время она нашла как минимум пять способов проникнуть в штабную палатку. Пять способов, от идиотски простых до технически безупречных. Враг, который читал мысли Глортейна, понятия не имел о собственной слепоте. И безопасности!

Тень выжала рубаху, бросила ее в корзину к остальным и на мгновение прикрыла глаза, восстанавливая в памяти карту лагеря. Четыре тысячи солдат. Два генерала. Один штабной шатер, охраняемый днем и ночью. И дыры в охране такие, что в них можно было провести целый полк.

Она заметила их в первый же час.

Смена караула — двенадцать минут разрыва, когда старые часовые уже ушли, а новые еще не вышли на позиции. Патрули ходят по одному и тому же маршруту с точностью до минуты. Штабной шатер освещается магическими светильниками, но их питает один-единственный маг, который спит вон в той палатке у входа и просыпается, только если его трясут.

"Идиоты!" — мысль вспыхнула в голове снова, и Тень поймала себя на том, что думает об этом уже в шестой раз за последние двое суток.

Она разогнула спину, помассировала поясницу и бросила взгляд на солнце. Полдень. Через два часа смена караула. Через два часа у нее будет окно.

Она подхватила корзину с бельем и пошла к сушильным веревкам, натянутым между палатками в самом центре лагеря. Ровно в пятидесяти шагах от штаба.

Веревки были ее лучшим оправданием. Кому придет в голову подозревать прачку, развешивающую белье?

Вчера она развесила простыни так, что они закрывали обзор часовым на западной стороне. Сегодня, если ветер не переменится, она сделает то же самое с восточной.

Работа требовала времени и терпения. Того и другого у нее было в избытке.

Она вешала мокрые рубахи, слушала разговоры, впитывала информацию, как губка. Солдаты не замечали ее. Она была пустым местом, частью пейзажа, очередной бабой, приставленной к грязной работе.

— Слышал, завтра выступаем? — раздалось слева.

Тень не повернула головы, но уши ее превратились в локаторы.

— Да ну? Куда?

— На восток. Генерал утром совещание собирал. Говорят, наши переходят в наступление.

— Говорят, их генерал сам в дракона оборачивается и спалил уже три деревни.

Третий голос, насмешливый и уверенный, вклинился в разговор:

— Ну и что с того? Подумаешь, дракон. Видели мы этих ящеров. Вон, в прошлой кампании одного сняли магическим копьем — рухнул, как мешок с дерьмом. Главное кристалл на полную зарядить.

— Точно, — поддакнул первый. — Да и не может он постоянно летать. Устает, небось, как любая скотина. А у нас вона сколько пушек подтянули.

Тень аккуратно расправила очередную рубаху, прикрепляя ее к веревке прищепкой. За развешенной простынью, скрывшей сейчас ее нижнюю часть лица, мелькнула тень усмешки.

"Дети", — подумала она без злости, почти ласково. "Милые дети. Верьте в свои копья. Верьте, что дракона можно сбить, как утку".

Она видела дракона в бою, другого, несколько лет назад, когда Фернух посылал их на задание в соседнее королевство. Тот дракон не был военным, просто случайно оказался не в то время не в том месте. Но даже случайный дракон, застигнутый врасплох, превратил в пепел три отряда наемников, прежде чем улетел.

"Ну-ну", — мысленно пожелала она болтающим солдатам удачи. — "Попробуйте. Я посмотрю"

Нет, правда, что они скажут, когда Глортейн в полной боевой трансформации выйдет на поле боя?

Впрочем, это не ее забота. Ее забота найти предателя. Или, в данном случае, доказательства того, что предатель в штабе Глортейна существует. И, как не парадоксально, его следы стоит искать здесь, во вражеском штабе.

Она развесила последнюю простыню и критически оглядела результат. Ветер дул с востока, простыни полоскались, закрывая обзор на штабной шатер ровно настолько, чтобы часовые не видели, что происходит у задней стенки.

Идеально.

Она подхватила пустую корзину и, чуть ссутулившись, чтобы казаться ниже и незаметнее, побрела назад, к ручью.

Проходя мимо кухни, она уловила запах жареного мяса и чуть не споткнулась. Рот наполнился слюной, а мысли против воли оказались не здесь. Год назад этот запах заставил бы ее сердце сжаться от страха за Наллу, за то, что та голодна, что молока не хватает, что Йэфе снова пришлось разбавлять козье молоко водой. Йэфин Ян, пухлощекий карапуз с вечно мокрым подбородком, требовал молока не меньше, чем Налла. Теперь все было иначе. Теперь дети все чаще питались кашами, мясной похлебкой, вареными овощами и растолоченными фруктами. И Йэфа, улыбчивая женщина с руками, привыкшими к тяжелой работе, растила их обоих, как собственных птенцов в одном гнезде.

Глава 4. Улыбка и предатель

Она спала всего два часа. Меньше, чем хотелось бы, но ровно столько, сколько могла себе позволить.

Налла сопела под боком, уткнувшись носом в ее плечо, и этот тихий, ритмичный звук был лучше любого снотворного зелья. Тень лежала неподвижно, боялась пошевелиться, впитывала тепло маленького тельца, его запах — молоко, сон, чистые пеленки, та особенная, неуловимая сладость, которой пахнут только здоровые, счастливые младенцы.

Йэфа, увидев ее на пороге дома, всплеснула руками и немедленно усадила за стол ужинать. Ян, пухлощекий карапуз, молочный брат Наллы, тут же потребовал внимания, уселся на колени и принялся деловито тыкать пальцем ей в лицо, изучая тетю, которая иногда исчезает, но всегда возвращается. Налла, завидев это, возмущенно закряхтела и попыталась отпихнуть конкурента. Пришлось брать обоих.

А потом была ночь и тишина, прерываемая только детским дыханием. И возможность просто закрыть глаза, зная, что за дверью спит Йэфа, что вокруг лес, что портал, спрятанный в скалах за водопадом, надежно замаскирован, и никто в этом мире ее не найдет.

Два часа. Целых два часа покоя.

Этого хватило.

Теперь она снова была здесь, среди сосен, на опушке леса, откуда открывался вид на армию Глортейна, расположившуюся на привал у широкой, мелководной реки.

Солнце клонилось к закату, золотило воду, верхушки деревьев, лица людей. Тень сидела на корточках в тени старого дуба, слившись с ним в одно целое, и просто смотрела.

«Не дурак», — подумала она с чем-то вроде уважения.

Генерал не стал дожидаться рассвета. Воспользовался моментом, поднял людей через два часа после взрыва и погнал врага, не давая опомниться. Ахнастанцы, лишившись артиллерии и складов, откатывались так быстро, что их арьергард даже не успевал принимать бой. Глортейн бил точечно, мобильными группами, не давая закрепиться ни на одном рубеже.

За сутки они прошли столько, сколько обычно проходили за три-четыре дня.

И сейчас армия отдыхала.

Тень смотрела на эту картину и чувствовала, как внутри, там, где обычно было холодно и пусто, разворачивается что-то теплое, почти забытое.

Солдаты плескались в реке, как мальчишки.

Кто-то скинул рубаху и нырял с разбегу, поднимая тучу брызг. Кто-то боролся по пояс в воде, хохоча и окатывая друг друга водой. Группа молодых пехотинцев, сговорившись, подкралась к повозке сестер милосердия и, несмотря на визг и смешанные с руганью протесты, подхватила на руки двух девушек в белых передниках.

— С ума сошли! — кричала одна, молотя ухватившего ее солдата кулачками по спине. — Форма намокнет! Крег с вами!

— Искупаетесь, сестричка, заодно и отстирается! — ржал солдат, таща ее к воде.

— Не смей! Я главной сестре скажу! Она тебе...

Договорить она не успела. Солдаты с победным улюлюканьем зашвырнули обеих девушек в самую глубокую часть, где вода доходила взрослому мужчине до пояса. Девушки вынырнули, отплевываясь, мокрые волосы облепили лица, юбки обвисли, но в глазах у обеих, Тень готова была поклясться, плясали смешинки.

— Ну все, дождались! — заорала та, что была бойчее, и рванула в погоню за обидчиком, на ходу зачерпывая воду ладонями и окатывая всех подряд.

Через минуту в водной баталии участвовало уже человек пятьдесят.

Тень смотрела и не могла отвести взгляда.

Где-то на берегу, у костров, пахло кашей. Гречневой, с мясом, с тушенкой, с луком. Этот запах разносился над лагерем, дразнил, обещал сытость и тепло. Повара орали на солдат, требуя, чтобы те не лезли в воду с полными животами, но их никто не слушал.

А потом кто-то достал гитару.

Звук родился не сразу. Сначала просто перебор струн, настройка, несколько неуверенных аккордов. Потом полилась мелодия, простая, грустная, про дом, про мать, про девушку, которая ждет. К гитаристу подсели другие, кто-то подпевал вполголоса, кто-то просто слушал, глядя в огонь.

Тень поймала себя на том, что улыбается.

Губы разъехались сами собой, непроизвольно, и она замерла, испугавшись этого ощущения. Когда она улыбалась в последний раз? По-настоящему, не для маскировки, не для задания, а просто оттого, что на душе тепло?

Она не помнила.

Наверное, тогда, в детстве, когда еще были живы родители, когда они с Тайми бегали по саду, а мать смеялась, глядя на них, и называла своими маленькими волчицами.

Потом была только школа Фернуха. Улыбка там означала слабость. За улыбку наказывали. Улыбку выбивали розгами, голодом, холодом, изощренными пытками, после которых хотелось только выть, а не улыбаться.

А сейчас стояла, вжавшись спиной в дуб, и чувствовала, как мышцы лица сокращаются в непривычном, забытом ритме, а в глазах защипало.

Она моргнула. Несколько раз. Резко.

Слезы? Сейчас? Здесь?

Нет. Только не это.

Она заставила себя дышать глубже, ровнее, вернула лицу привычное, непроницаемое выражение. Но улыбка не желала уходить до конца. Спряталась в уголках губ, затаилась в глубине глаз, но осталась.

Глава 5. Утро победителей

Калаэн открыл глаза и несколько мгновений просто лежал, прислушиваясь к себе. Тело было легким, голова ясной, а в груди разливалось то редкое, почти забытое чувство, которое можно было назвать разве что довольством.

Он выспался. Впервые за месяц по-настоящему, глубоко, без кошмаров и без этого липкого полузабытья, когда даже во сне продолжаешь просчитывать ходы и прислушиваться к шумам извне.

Калаэн потянулся, хрустнув суставами, и сел на походной койке. За пологом шатра уже вовсю светило солнце, слышались голоса, лязг котелков, лошадиное ржание и тот особенный, бодрый гул проснувшегося лагеря, который бывает только после большой победы.

Он усмехнулся своим мыслям и принялся одеваться. Форма, которую Бьянка залатала магией и вернула еще позавчера, сидела идеально. На столе его ждал горячий кофе. Денщик знал свое дело. Калаэн сделал глоток, другой, и позволил себе на минуту закрыть глаза, смакуя напиток. В детстве, в родовом поместье, у них был точно такой же кофе с легкой карамельной ноткой. Мать говорила, что это сорт из южных провинций. Калаэн поймал себя на том, что улыбается воспоминанию.»

Итак, что мы имеем?

Армия Ахнастана откатилась на восток почти на сорок миль за двое суток. Без артиллерии, без складов, без веры в собственное командование, они бежали, и бежали так быстро, что даже арьергардные бои превращались в короткие стычки, где его люди неизменно оказывались сверху.

По расчетам интендантов, врагу потребуется еще дня два, чтобы подтянуть новые припасы и оружие из глубины территории. Два дня, за которые можно успеть очень многое.

Если они будут двигаться быстро, если не дадут врагу опомниться, то смогут сдвинуть линию фронта еще на несколько десятков километров. А там, глядишь, и переговоры о перемирии станут реальностью.

Калаэн допил кофе, поднялся и вышел из шатра.

Солнце ударило в глаза, заставив сощуриться. Лагерь жил своей утренней жизнью: солдаты строились у полевых кухонь с котелками, конюхи седлали лошадей, офицеры сновали с картами и донесениями. Воздух пах кашей, кофе, лошадиным потом и пьянящей свободой, которая приходит только после большой победы.

— Ваша светлость! — Хагерт, завидев его, тут же направился навстречу, сияя улыбкой, которая делала его суровое лицо почти мальчишеским. — Доброе утро! Вы слышали новости?

— Доброе, полковник, — Калаэн кивнул, принимая рапорт. — И какие же новости вы мне принесли?

— Северный фронт! — выпалил Хагерт, не в силах сдерживать эмоции. — Генерал Орлар перешел в наступление сегодня на рассвете! Говорят, узнал о нашем успехе и решил не упускать момент. Ахнастанцы там тоже побежали, ваша светлость! Похоже, весь их план рухнул в одночасье.

Калаэн почувствовал, как уголки его губ сами собой ползут вверх.

— Орлар — старый лис, — сказал он с уважением. — Знал, что не упустит такой шанс. А что южный фланг?

— Оттуда пока тихо, но наши лазутчики доносят, что враг снимает войска с позиций и перебрасывает к столице. Боятся, что мы пойдем на прорыв.

— Правильно боятся, — Калаэн усмехнулся и двинулся вперед, обходя палатки. Хагерт шел рядом, не отставая ни на шаг. — Мы пойдем, Хагерт. Сегодня же. Раз надо двигаться быстро, то будем двигаться быстро. Пока у них нет пушек, пока они в панике, мы должны жать. Жать так, чтобы у них дыхание перехватило.

— Так точно, ваша светлость! — Хагерт козырнул и убежал отдавать распоряжения.

Калаэн шел по лагерю и с удовольствием отмечал, как изменились лица людей. Еще вчера, даже позавчера, солдаты смотрели затравленно, с той обреченной решимостью, с какой идут на верную смерть. Сегодня они улыбались. Сегодня в их глазах горел огонь, тот самый, без которого невозможно выиграть ни одно сражение.

— Генерал! — окликнул его молодой пехотинец, сидевший у костра с котелком. — Генерал, правда, что мы их до самой столицы гнать будем?

Калаэн остановился, посмотрел на парня. Лет восемнадцать, не больше, веснушки на носу, глаза горят.

— Правда, — ответил он серьезно. — Если ноги несут.

— Так донесут! — вмешался другой солдат, постарше, с рыжей бородой. — У нас ноги крепкие, ваша светлость! Мы их, ахнастанцев этих, до самого моря догоним, если надо будет!

Вокруг засмеялись. Кто-то крикнул:

— А может, и дальше! Пусть знают, как на наши земли соваться!

Калаэн поднял руку, призывая к тишине. Солдаты замерли, глядя на него с надеждой и обожанием.

— Хорошо, — сказал он громко, чтобы слышали все. — Воодушевление — это прекрасно. Но запомните: война еще не кончена. Враг отступил, но не разбит. У него еще есть силы, есть резервы, и он будет драться за каждую пядь своей земли. Так что не расслабляйтесь раньше времени. Дисциплина, собранность, четкое выполнение приказов — вот что нам сейчас нужно. А поболтать успеете после победы.

— Есть не расслабляться! — гаркнул рыжебородый, и остальные подхватили смехом и одобрительными выкриками.

Калаэн кивнул и двинулся дальше.

Обход лагеря был его утренним ритуалом, который он не нарушал даже в самые тяжелые дни. Солдаты должны видеть своего командира. Должны знать, что он здесь, с ними, что делит их тяготы и радости.

Глава 6. Предложение

Спать нельзя.

Мысль пульсировала в висках в такт толчкам повозки. Нельзя. Ни в коем случае.

Тень сидела, привалившись спиной к борту, и сжимала в руке кинжал. Глаза слипались. Веки налились свинцом, и каждое моргание длилось на мгновение дольше предыдущего. Еще чуть-чуть, и она просто провалится в эту черную, манящую пустоту.

Щиплет.

Заклятие старого лекаря работало. Она чувствовала, как края раны стягиваются, как ткань восстанавливается под действием магии. Но вместе с лечением приходила боль. Не острая, нет. Тянущая, настойчивая, которая запускала свои щупальца под ребра и напоминала о себе при каждом толчке.

Спасибо ему. Если бы не эта боль, она бы уже спала.

А спать нельзя.

Она втянула воздух, медленно, бесшумно, позволяя запахам заполнить ноздри. Пахло деревом, пылью, прелой соломой. И людьми. Много людей. Солдаты снаружи, возница на козлах, кто-то из офицеров прошел мимо, совсем близко.

Их запахи были спокойными. Ни следа враждебности, ни напряжения, ни того особенного, въедливого аромата, который всегда сопровождает намерение причинить вред.

Они не хотели ей зла.

Нюх не врал никогда. Эмоции, намерения, даже смутные желания имели свой запах. Каждый человек пах по-своему, и каждый оттенок этого запаха был для нее открытой книгой. Сейчас книги говорили, что она в безопасности. Эти люди не тронут ее. Им нет до нее дела.

«Ты в безопасности», — шепнул внутренний голос, усталый и почти умоляющий. «Генерал приказал. Тебя не тронут. Ты можешь поспать».

Она мысленно задвинула этот голос подальше, туда, где держала все свои слабости. Генерал. Приказал. Ха. Она слишком хорошо знала цену приказам. И слишком хорошо знала, что случается с теми, кто им доверяет.

Она слишком хорошо помнила Валенмина. Тот пах... правильно. Влюбленностью, надеждой, искренней заботой о Таймиле. А потом продал их всех за собственную шкуру.

Повозка тряхнуло на ухабе, и Тень зашипела сквозь зубы, прижимая руку к боку. Под тканью рубашки проступило что-то влажное. Сукровица, выступившая от напряжения.

За тонкой тканью тента, отделявшей ее от остального мира, слышались голоса солдат. Те, кто ехал верхом рядом с повозкой, те, кто шагал по обочине дороги, перебрасываясь ленивыми, дорожными разговорами.

— ...видел? Я своими глазами видел. Ведет она его, значит, Лоркана этого, а у него морда белая, как мука, и поджилки трясутся. А она его под ребро ножичком...

— Да врешь ты.

— Чтоб я сдох! Капитан Свенд потом рассказывал: заходит он в шатер, а там эта... в маске. Стоит. А на столе, мать честная, башка человеческая в мешке!

— Да ну на хрен...

— Клянусь! И кровь с этого мешка на пол капает. А генерал стоит спокойный такой и говорит: «Лоркан — предатель, взять его».

Голоса стихли на мгновение, переваривая услышанное. Тень слушала, и уголок ее губ под платком дрогнул в усмешке. Легенда обрастала подробностями. Это хорошо. Чем страшнее слухи, тем меньше желающих сунуться.

— А чего ее потом в повозку грузили? Ранили, что ли?

— А ты думал, баба — она и есть баба. Не мужик, чай. Видать, зацепили все-таки, когда голову-то отрезала.

— Так это она того... сама?

— А кто ж? Не генерал же. У него руки чистые, он только приказывает.

Тень прикрыла глаза. Снова эта проклятая слабость. Веки дрожали, и каждый толчок повозки отправлял ее в короткое, опасное забытье, из которого она выныривала с бешено колотящимся сердцем.

— Да тихо вы, — вмешался третий голос, постарше, с хрипотцой. — Я вот что скажу. Вчерась, когда на привал встали, я мимо офицерских палаток шел. А они, Хагерт с Микаэлем, у огня сидели и про что-то гудели вполголоса. Думали, никого нет.

— И чего? — заинтересовался молодой.

— А то. Про склад этот, что у ахнастанцев рванул. Не просто так полыхнуло у них.

— А что не так?

— А то, что это она была. Это она склад тот самый взорвала. Ахнастанцы без пушек остались, потому и побежали как зайцы. А мы теперь их гоним.

— Да ладно врать-то...

— Чтоб мне пусто было! А ты думал, за что ее сам генерал в своей повозке повез? — хриплый понизил голос до заговорщицкого шепота. — Не за красивые же глаза. Она одна нам всю кампанию спасла, мужики. Баба. А вы ржете.

Повисла тишина. Даже шаги на дороге, кажется, стали тише.

— Ни хрена себе... — выдохнул наконец второй голос.

Голоса замолчали надолго. Тень слышала только скрип седел, чавканье копыт по размокшей дороге да свое собственное дыхание, которое никак не желало становиться ровным.

— А я бы такой, — вдруг сказал молодой, и в голосе его прорезалась мальчишеская, искренняя убежденность, — я бы такой памятник поставил. Честное слово. Чтоб все знали.

— Кому — «такой»? — не понял второй.

— Да ей! — молодой, кажется, даже рукой махнул куда-то в сторону повозки. — Которая там лежит. Пусть и страшная, пусть в маске. Зато наша. И таких, как Лоркан, на нож насаживает.

Глава 7. Материнство

В маленьком доме за водопадом пахло травами, растопленной печью и тем особенным, горьковатым запахом, который всегда сопровождает детскую простуду.

Тень стояла спиной к двери, помешивая деревянной ложкой в котелке, подвешенном над огнем. Простая похлебка из пшена, мяса и того, что удалось вырастить на маленьком огороде за домом. Ничего особенного. Но Налла любила, когда она добавляла туда чуть-чуть тимьяна.

— Ням-ням, — раздалось сзади требовательное.

Тень обернулась, и уголки ее губ дрогнули в улыбке.

Налла сидела на полу, на старой, вытертой медвежьей шкуре, и сосредоточенно пыталась запихнуть в рот деревянную ложку, которую сама же и стащила с низкого столика. У нее это плохо получалось, ложка все время норовила ткнуться в щеку, но девочка не сдавалась. Глаза у Наллы были темные, как у Тени, и такие же серьезные, когда она занималась важным делом добывания еды.

— Скоро, маленькая, — беззвучно шепнули губы Тени.

Она опустила взгляд на кровать, стоящую у стены.

Ян спал. Пухлощекий карапуз, который еще вчера носился по дому, хватая Наллу за косички и хохоча во все горло, сегодня лежал тихо, укрытый теплым одеялом до самого подбородка. Его лицо раскраснелось, губки приоткрылись, и каждый выдох сопровождался легким, свистящим хрипом.

Тень отвела взгляд и снова уставилась в окно.

Никого.

Лес за окном уже начал погружаться в сумерки. Солнце село за гору, и только последние лучи золотили верхушки сосен на той стороне ущелья. Водопад за домом шумел ровно, убаюкивающе, заглушая все остальные звуки.

Йэфы не было уже три часа.

Тень снова помешала похлебку, отставила ложку в сторону и подошла к окну. Вгляделась в тропинку, которая вела от дома к скалам, туда, где за водопадом был спрятан портал.

Ни души.

Она закусила губу.

Йэфа ушла в город через портал еще засветло. Простая задача: дойти до лавки старого аптекаря, купить зелье для Яна и немного меда, если есть. Деньги у нее были. Дорогу она знала. Опасности в городе сейчас никакой, война далеко, а Фернуху нет дела до маленькой лавки в бедном квартале.

Три часа — это слишком много. До лавки от портала идти не больше получаса. Обратно столько же. Даже если она задержалась, поболтала с аптекарем, приценилась к другим товарам — два часа, ну два с половиной максимум.

Три часа — это плохо.

Тень резко развернулась и подошла к кровати, где спал Ян. Опустилась на колени, приложила ладонь к его лбу. Горячий. Дышит тяжело. На лбу выступила испарина.

Простудой тут и не пахло. Нет, пахло, конечно, и потом, и болезнью, и тем кисловатым оттенком, который появляется, когда организм борется с заразой. Но пахло и чем-то еще, неуловимым, что тревожило нюх, но не складывалось в конкретный запах.

Тень отдернула руку и снова впилась взглядом в окно.

Налла, почувствовав тревогу, отбросила ложку и захныкала, протягивая ручонки.

— А-а-а! — требовательно закричала она.

Тень подхватила девочку на руки, прижала к груди, чувствуя, как бешено колотится маленькое сердечко в унисон с ее собственным. Налла тут же сунула кулачок в рот и затихла, успокоенная знакомым теплом.

— Тсс, маленькая, — шепнула Тень одними губами, глядя поверх ее головы в окно. — Тсс.

Стемнело окончательно. Тень зажгла самую маленькую масляную лампу, чтобы свет не привлекал внимание через окна, и поставила ее на стол. Налла, наевшись похлебки, снова задремала у нее на руках, тяжелая и теплая, как маленький котенок. Ян метался во сне, что-то бормотал, и Тень то и дело подходила к нему, промокала лоб влажной тряпицей, поправляла одеяло.

Тишину дома нарушал только треск дров в печи, шум водопада за стеной и прерывистое дыхание мальчика.

А потом Тень услышала шаги. Легкая, быстрая походка Йэфы, которая шла домой.

Тень опустила Наллу на кровать, рядом с Яном, подоткнула одеяло и замерла у двери, вцепившись пальцами в косяк.

Йэфа вошла в дом, стряхивая с платка ночную влагу, и первым делом улыбнулась. На вид ей было чуть больше двадцати, но глаза смотрели весело и озорно. Она уже не была похожа на ту отчаявшуюся нищенку с ребенком, которую Тень застала в ночлежке. Русая коса, перекинутая через плечо, намокла на концах, голубые глаза сияли в полумраке комнаты.

— Ой, ты чего в темноте стоишь? — удивилась она, прикрывая дверь. — Напугать меня решила?

Тень шагнула к ней, и ее пальцы задвигались быстрее, чем обычно — резко, требовательно, почти агрессивно.

«Где ты была?!»

Йэфа поставила корзинку на стол, сняла платок, отряхнула его и только потом подняла глаза на Тень. Улыбка ее стала чуть виноватой, но спокойной.

— Милая, давай помедленнее, — попросила она мягко. — А то я не успеваю. Ты же знаешь, я в этих жестах не сильна.

Тень замерла. Сделала вдох. Выдох. Заставила пальцы двигаться медленнее, четче, хотя внутри все кипело от нетерпения и глухой, иррациональной тревоги.

«Где ты была? Я волновалась».