Тень и генерал

Пролог

Хижина на опушке леса задыхалась в агонии.

Крики роженицы рвали ночную тишину, разлетаясь над заснеженными полями, но никто не пришел бы на помощь, даже если бы услышал. Слишком далеко от людей. Слишком близко к той грани, откуда не возвращаются.

Девушка, стоявшая у двери, вжалась спиной в холодный косяк. Ей было, может, лет восемнадцать, может, чуть больше. Возраст скрадывала одежда: плотная, темная, скрывающая фигуру до последнего изгиба. Руки в перчатках сжимались и разжимались в такт чужой боли, но лицо оставалось непроницаемым. Только глаза — черные, бездонные, впитавшие в себя всю тьму этой ночи — неотрывно следили за происходящим у очага.

Там, на грубой лежанке, застеленной соломой и чьим-то старым тулупом, корчилась в муках та, что была младше. Шестнадцать лет. Совсем девочка. Ее светлые волосы, слипшиеся от пота, разметались по подушке, лицо искажала гримаса, в которой боль давно вытеснила всякий страх. Она кусала губы до крови, чтобы не кричать, но крик все равно рвался наружу, дикий, нечеловеческий, на одной высокой ноте.

У изголовья сутулился лекарь. Пожилой, с руками, которые помнили столько родов и смертей, что счет давно потерялся. Он работал молча, сосредоточенно, только изредка бормоча что-то ободряющее, чего сам не слышал. Его ладони, покрытые старческими пигментными пятнами, касались вздувшегося живота с профессиональной осторожностью, но во взгляде, брошенном на девушку у двери, читалось нехорошее.

Он отошел к тазу с водой, стоявшему на грубом столе у стены. Вода давно остыла, но он все равно ополоснул руки, смывая кровь и пот, вытер их о холщовое полотенце. В хижине на миг стало тихо — только потрескивали дрова в очаге да всхлипывала роженица, выдыхая после очередной схватки.

— Дело плохо, — сказал лекарь негромко, будто покойнику исповедовался. Он не обернулся, смотрел в стену, на которой плясали тени от огня. — Мала она еще для этого. Недозрела совсем. Таз узкий… Природа свое возьмет.

Девушка у двери шагнула вперед. Один шаг, и снова замерла, будто наткнулась на невидимую преграду. Рука в перчатке скользнула под плащ, выудила сложенный вчетверо листок, протянула лекарю.

Тот развернул, поднес к свету очага. Буквы были выведены четко, без единой помарки, словно писавший вкладывал в каждую линию всю свою волю:

«Сможете спасти?»

Лекарь долго смотрел на записку. Потом перевел взгляд на лежанку, где девочка в очередной раз выгнулась дугой, и из ее горла вырвался хриплый, рваный стон. Перевел на стоящую перед ним — на ее неподвижную маску вместо лица, на руки, сжатые в кулаки так, что перчатки, казалось, вот-вот лопнут.

Он вздохнул. Вздох человека, который научился не жалеть, потому что иначе эта работа сожрет тебя заживо.

— Ребенка, — сказал он тихо, но каждое слово падало в тишину хижины тяжелым, неотменимым грузом. — Ребенка — да. А мать…

Он не договорил. Не нужно было.

Девушка замерла. На мгновение показалось, что время остановилось вовсе — даже пламя в очаге перестало плясать, даже девочка на лежанке затихла, будто прислушиваясь к своему приговору.

А потом в тишине раздался крик. Новый, пронзительный, полный уже не боли, а ужаса, — крик той, что лежала на соломе и вдруг поняла, что умирает.

Девушка у стола не шелохнулась. Только пальцы, сжимавшие край плаща, побелели до костяной прозрачности. Черные глаза смотрели куда-то внутрь себя, в ту бездну, где уже не раз хоронила всех, кого любила.

— Сколько? — спросили ее пальцы, когда она смогла заставить их двигаться. Знаков лекарь не понял, но вопрос прочел по губам, по тому, как дернулся ее подбородок.

— Час. Может, два. — Он уже надевал чистые перчатки, готовясь к тому, что должно было случиться. — Если успеем вытащить дитя…

Она кивнула. Один раз. Коротко. И шагнула к лежанке.

Вошла в круг света, отбрасываемого очагом, и на мгновение лекарь увидел ее лицо без теней — обычное, даже красивое, с тонкими чертами и высокими скулами. Но красивое той холодной, отстраненной красотой, какая бывает у статуй в старых храмах. И глаза… в этих глазах не было слез. Только пустота, которую ничем не заполнить, и сталь, которую не согнуть.

Она опустилась на колени рядом с лежанкой. Взяла руку девочки в свои — бережно, будто та была сделана из тончайшего стекла. Светловолосая зашевелила пересохшими губами, пытаясь что-то сказать.

— Не... не отдавай... — голос был хриплым, рваным, едва пробивающимся сквозь боль и подступающую тьму. Пальцы роженицы, мокрые от пота, вцепились в руку старшей с неожиданной силой — последней, предсмертной хваткой. Глаза, мутные от страдания, вдруг прояснились, в них вспыхнул тот страшный, обжигающий свет, какой бывает только у тех, кто стоит на пороге и знает это. — Ей. Им. Ни за что. Слышишь? — Она дернулась, пытаясь приподняться, но сил хватило только на то, чтобы сжать чужие пальцы до хруста. — Обещай. Обещай мне!

Та, что была старше, смотрела на нее не мигая. В черных глазах не было слез — только бездна, в которую сию секунду рухнул целый мир. Она медленно, очень медленно наклонилась и коснулась лбом ее лба. Один короткий, сухой кивок — движение, которое нельзя было не заметить, которое нельзя было истолковать иначе.

Обещаю.

Светловолосая выдохнула — долгий, хриплый выдох, в котором, казалось, вышла вся ее короткая, изломанная жизнь. Пальцы разжались. Глаза, уже пустые, смотрели куда-то в потолок, где плясали тени от умирающего огня.