Тень и Свет: Исповедь эльфийской соблазнительницы

Глава 1. Первый Грех

Мир моего детства был прекрасен, как отполированный кинжал перед ударом в спину.

Элиндор.

Это имя произносили шепотом даже в соседних королевствах, где правили смертные короли, чьи жизни короче, чем срок выдержки нашего самого дешевого вина. Наше королевство простиралось от Ледяных Пустошей Нейртана на севере, где даже воздух кристаллизовался в алмазную пыль, до Пылающих Равнин Драксора на юге, где земля дышала жаром древних вулканов.

Но истинная власть сосредоточилась в Лунных Пиках, где алебастровые шпили дворцов пронзали облака, словно клыки голодного зверя. Здесь, в Серебряном Городе Аль’Рана, жили мы – эльфы, чья кровь текла медленнее, чем реки времени, чьи жизни измерялись веками, а амбиции – тысячелетиями.

Наш народ делился на Двенадцать Великих Домов, каждый из которых мог похвастаться историей, написанной кровью и предательством. Дом Лунных Ветвей, к которому принадлежала я, был третьим по старшинству. Наш символ – феникс, обвитый чертополохом – украшал знамена, под которыми мои предки вели армии на бессмысленные войны, заключали браки ради власти и убивали друг друга за место у трона.

Я, Лираэль из Дома Лунных Ветвей, была пятой дочерью в семье, что означало лишь одно – меня либо выдадут замуж за какого-нибудь дряхлого лорда ради союза, либо отправят в Храм Вечной Луны, где я должна была провести остаток дней, переписывая древние свитки и молясь богиням, которых никто не помнил.

Но судьба распорядилась иначе.

Первые признаки проявились в ночь моего сотого дня рождения.

Я проснулась от того, что все тело горело.

Это не была болезнь – это было пробуждение.

Я лежала, вцепившись в шелковые простыни, чувствуя, как медленный, сладкий огонь растекается по венам. Мое дыхание стало прерывистым, кожа – чувствительной к малейшему прикосновению, а между бедер пульсировала странная, навязчивая теплота, которую я не могла ни объяснить, ни унять.

— Это пройдет, — сказала мать, когда я, дрожа, призналась ей.

Но она лгала.

С каждым годом жажда становилась только сильнее.

Я ловила себя на том, что задерживаю взгляд на тренирующихся воинах, наблюдая, как мускулы играют под их тонкими рубахами. Я прикусывала губу, когда на балах кавалеры касались моей руки – их пальцы казались такими холодными, такими… нерешительными.

А ночью…

О, ночью я терлась о шелковые простыни, представляя, что это чужие руки – грубые, жадные, не знающие пощады.

Но даже это не помогало.

Потому что ни один эльф не мог дать мне того, чего я жаждала.

Спасение пришло оттуда, откуда я не ждала.

В запретной библиотеке нашего поместья, за потайной дверцей, которую я нашла совершенно случайно (или так мне тогда казалось), лежали тетради.

Старые, потрепанные, с выцветшими чернилами.

Женские дневники.

Их писали мои предшественницы – дамы Дома Лунных Ветвей, жившие за двести, пятьсот и тысячи лет до меня.

И каждая вторая страница говорила об одном и том же.

Об орках.

«Они называют нас хрупкими, но боги… как они смотрят на нас…»

«Его руки были такими большими, что могли бы сломать мне шею одним движением. Но когда он коснулся меня, это было… нежно.»

«Ни один эльф не заставит меня кричать так, как он. Ни один эльф не заполнит меня настолько…»

«Наша плоть словно приспособлена для них. Для орков. Она отлично растягивается, принимает, обволакивает… Будто создана для этого.»

Я перечитывала эти строки снова и снова, пока пальцы не дрожали, а между бедер не становилось мокро от возбуждения.

И тогда я поняла – я должна найти их.

Лес Шепчущих Грез лежал на границе наших земель.

Говорили, что он живой.

Что деревья здесь шепчут самые постыдные желания.

Что тени цепляются за одежду, словно любовники, не желающие отпускать.

И что те, кто заходит слишком далеко – никогда не возвращаются.

Или возвращаются совсем другими.

Я вошла туда на рассвете, когда последние звезды еще мерцали на небе.

На мне было только тонкое платье – серебристое, почти прозрачное, как бы нарочно подчеркивающее каждый изгиб тела.

Никакого оружия.

Никаких заклинаний.

Только жажда, которая гнала меня вперед.

Лес встретил меня дыханием.

Не тем легким дуновением, что играет в садах Аль’Рана, лаская щеки лепестками магнолий. Нет. Это было живое, горячее дыхание — влажное, словно после поцелуя, грубое, как пальцы вора, крадущегося в ночи. Оно обвилось вокруг моих лодыжек, поднялось выше, под платье, и я содрогнулась, чувствуя, как мурашки побежали по коже.

И тогда…

Я услышала его.

— Ты не должна была сюда приходить, эльфийка.

Голос.

Низкий.

Глубокий.

Наполненный обещаниями.

Я обернулась слишком медленно — будто мои собственные мышцы предали меня, заставляя продлить этот момент, этот сладкий ужас ожидания.

И увидела его.

Он стоял в трех шагах от меня, и этого расстояния хватило, чтобы понять:

Он был огромен.

Не просто высок — его плечи перекрывали лунный свет, превращаясь в живую стену из мускулов и ярости. Кожа — темнее изумруда, отливала маслянистым блеском, будто покрытая тонким слоем ночи. А глаза...

Желтые.

Горящие.

Как у хищника, выслеживающего добычу.

Но больше всего меня поразило другое.

Между его бедер напрягся массивный бугор, четко очерченный под кожей штанов. Огромный. Даже сквозь ткань я видела его размер.

Мой рот приоткрылся сам по себе.

— Я... — мой голос звучал хрипло, будто я бежала часами.

Он шагнул ближе.

Запах ударил в ноздри — пот, железо, что-то пряное, дикое. Как будто вдыхаешь сам лес.

— Ты дрожишь, — проворчал он. Его рука поднялась, и я замерла, ожидая прикосновения.

Но он не торопился.

Его пальцы прошли в сантиметре от моего плеча, обведя контур, не касаясь. Пытка.

Глава 2. Исповедь Воина

Лес Шепчущих Грез не просто существовал – он жил, он дышал, он чувствовал.

Я ощущала это каждой клеточкой своей кожи, с того самого момента, как переступила границу древних деревьев. Воздух здесь был гуще, слаще, словно пропитанный медом и грехом. Каждый шелест листьев звучал как похотливый шепот, каждый порыв ветра ласкал мое тело, словно невидимые пальцы любовника, исследующие каждый изгиб.

Грот шел впереди, его массивная спина – широкая, как щит, иссеченная десятками боевых шрамов – заслоняла меня от опасностей, которых я пока не видела. Он двигался с невозмутимой уверенностью, будто знал каждый поворот тропы, каждый выступающий корень, каждую тайную ловушку, скрытую во мху.

Но как?

В Аль’Ране нам рассказывали страшные истории об этом месте. Говорили, что орки боятся этих деревьев больше, чем заклятий эльфийских архимагов. Что их воины предпочитали совершать многодневные крюки через горные перевалы, лишь бы не ступать на эту проклятую землю.

А он...

Он вел себя так, будто это был его дом.

Мы вышли к ручью, и я замерла.

Вода здесь была черной, как чернила, но при этом кристально прозрачной. Если приглядеться, можно было разглядеть странные огоньки, мерцающие в глубине, словно подводные звезды. Они пульсировали в такт моему учащенному сердцебиению, то разгораясь ярче, то затухая, будто подмигивая мне.

— Ты не такой, как другие орки, — сорвалось у меня с губ прежде, чем я успела подумать.

Грот остановился так резко, что я едва не врезалась в его спину. Его плечи напряглись, мускулы под темно-зеленой кожей играли, словно готовясь к бою.

Мгновение тишины.

Затем он медленно повернулся.

Я ожидала злости. Ожидала насмешки.

Но не этого.

В его желтых глазах, обычно горящих, как угли, я увидела что-то, от чего мое сердце сжалось.

Боль.

Не от раны. Не от удара.

Та, что гложет изнутри. Та, что не заживает годами.

— Ты права, — его голос гремел тише обычного, но от этого не становился мягче. — Мое племя изгнало меня.

Он не спешил продолжать. Его взгляд скользнул по моему лицу, оценивая, взвешивая – стоит ли говорить дальше.

Я не отводила глаз.

— Орки Черных Долин не прощают предательства, — наконец произнес он. — А я предал их.

Тишина.

Даже лес затаил дыхание, словно прислушиваясь.

— На последнем набеге... — его клыки обнажились в оскале, но это не была улыбка. — Старейшины приказали стереть с лица земли эльфийское поселение у границ. До последнего ребенка.

Я вспомнила.

Лунный Мох. Маленькую деревушку, где жили ремесленники, фермеры. Где не было солдат. Где дети играли на лужайках среди лунных цветов.

Она исчезла за одну ночь.

— Ты... — мой голос дрожал. — Ты спасал их?

— Я отказался убивать, — он пожал плечами, но в этом жесте не было безразличия. — Для орков этого достаточно.

Я шагнула ближе, не осознавая этого. Моя рука сама потянулась к его лицу – но остановилась в сантиметре от кожи.

— Почему тогда... Почему лес принял тебя?

Грот взглянул на деревья вокруг, его глаза сузились.

— Он показывает то, чего ты больше всего желаешь... — его ладонь легла на ствол ближайшего дуба. Кора под его пальцами засветилась слабым синим светом, словно откликаясь на прикосновение. — А потом требует плату.

Я почувствовала, как мурашки побежали по моей спине.

— Что... что он показал тебе?

Он повернулся, его взгляд приковал меня к месту.

— Тебя.

Это не был комплимент.

Не был попыткой соблазнить.

Это была правда.

И я...

Я не испугалась.

Вместо этого тепло разлилось по моей груди, пульсируя там, где несколько часов назад его губы оставили след.

— Значит... ты ждал меня?

Он не ответил.

Просто шагнул ближе, его пальцы вцепились в мои волосы, откинув голову назад.

— Лес не ошибается, эльфийка.

Его губы обожгли мои – грубо, властно, без вопросов.

А когда он повел меня глубже, к своей пещере, я не сопротивлялась.

Тропа, извивавшаяся между древними дубами, казалась живым существом - каждый её изгиб дышал влажным теплом леса, каждый поворот скрывал новые тайны. Мои босые ноги тонули в мягком мху, оставляя едва заметные отпечатки на сырой земле. Воздух был густым, наполненным ароматами древесной смолы, влажной листвы и чем-то ещё... чем-то звериным, что заставляло ноздри трепетать, а сердце биться чаще.

Грот шёл впереди, его мощная спина, покрытая сетью боевых шрамов, казалась частью этого первобытного пейзажа. Он не оглядывался, не проверял, следую ли я - его уверенность была абсолютной. Каждый его шаг был точным, взвешенным, будто он знал этот путь наизусть, будто каждый камень, каждое дерево были старыми знакомыми.

Я должна была испытывать страх. Должна была сомневаться. Но вместо этого моё тело помнило его прикосновения, и где-то глубоко внутри разгоралось тёплое, настойчивое чувство, заставлявшее идти вперёд, глубже, дальше...

Пещера открылась перед нами внезапно - огромный каменный зев, обрамлённый свисающими лианами и покрытый бархатным мхом. Вход был завешан тяжелыми шкурами, смягчающими границу между лесом и каменным чревом горы. Грот откинул их одним мощным движением, и перед нами открылось...

Не тёмное логово, не временное убежище - а настоящий дом. Пространство было чётко организовано: слева - спальная зона с толстым слоем мягких мехов; справа - рабочий стол с аккуратно разложенными книгами, свитками и чернильными приборами; в центре - очаг с подвешенным котлом. Стены украшали не только шкуры, но и рисунки, выполненные охрой и углём - сцены охоты, звёздные карты, странные символы...

Я замерла на пороге, ощущая, как холодный каменный пол холодит босые ноги.

— Ты... живёшь здесь? - мой голос прозвучал тише, чем я ожидала.

Грот обернулся, его жёлтые глаза блеснули в полумраке, отражая свет, которого не было.

— Долгое время, - его голос был низким, как далёкий гром.

Глава 3. Войн. Швец. Мечтатель

Завтрак подходил к концу. Последние крошки медовых лепешек исчезли с деревянной тарелки, а я все еще ощущала на губах сладость утренних ягод. Грот сидел напротив, его мощные пальцы обхватывали глиняную кружку с травяным настоем. В пещере царила странная тишина - не неловкая, а скорее наполненная невысказанными мыслями.

Внезапно он поставил кружку на каменный стол с глухим стуком. Его желтые глаза, обычно такие выразительные, стали непроницаемыми.

"Жди," - бросил он коротко и исчез в глубине пещеры, где тени казались особенно густыми.

Я слышала, как он роется в чем-то, слышала скрип дерева и шорох ткани. Сердце забилось чаще - что он мог прятать там, в самом сердце своего логова?

Когда Грот вернулся, в его руках был сверток, аккуратно завернутый в тонкую кожу и перевязанный жильной нитью. Он положил его передо мной, и я заметила, как его пальцы - обычно такие уверенные - слегка дрогнули.

"Носи," - сказал он, и в этом одном слове звучала целая гамма эмоций: приказ, просьба, даже что-то похожее на мольбу.

Мои пальцы дрожали, когда я развязывала узел. Кожа развернулась, и передо мной предстало...

Платье. Но не простое, не грубое одеяние, какое можно было ожидать от орка. Нет, это было произведение искусства.

Материал. Верхний слой - мягчайшая лисья шкура, выдубленная до состояния, сравнимого с шелком. Каждый волосок будто светился изнутри, переливаясь оттенками заката. Подкладка - белоснежный кроличий мех, настолько нежный, что казалось, будто прикасаешься к облаку.

Покрой. Здесь сочеталось несочетаемое. Эльфийская элегантность силуэта - узкая талия, расширяющийся подол - соединялась с оркской практичностью. Глубокие разрезы по бокам позволяли свободно двигаться, а кожаные шнуровки на груди можно было регулировать в зависимости от обстоятельств. Рукава - чуть расширенные к запястьям - напоминали то ли крылья, то ли лепестки.

Детали. Но самое удивительное - вышивка. Тончайшие узоры из жил животных, окрашенных в разные оттенки, образовывали сложный орнамент. Здесь были и лозы, и звёзды, и странные руны, переплетающиеся в единый танец. И все это - выполнено с такой точностью, что казалось невозможным для его грубых, израненных в боях пальцев.

Я подняла на него глаза, не веря:

"Ты... сам это сделал?"

Грот нахмурился, его клыки слегка обнажились, но не в угрозе - скорее, в смущении.

"Пока ждал в лесу," - пробормотал он, отводя взгляд. - "Шитье... успокаивает нервы."

Но я видела правду в его глазах. Это было не просто занятие от скуки. Каждый стежок, каждый узелок - все это требовало времени, терпения, страсти.

Я прижала подарок к груди, закрыв глаза. Платье пахло дымом костра и чем-то еще - его запахом, смесью леса, железа и чего-то неуловимого, что было сугубо его. И в этот момент я поняла: это не просто одежда. Это часть его самого, отданная мне.

Грот медленно отодвинул свою деревянную миску, наполовину наполненную остывшим бульоном, и его массивные пальцы с застарелыми рубцами от давних битв обхватили край стола, когда он поднимался с каменного сиденья. Его тень, искаженная пламенем очага, вздымалась по стене пещеры, принимая грозные очертания, но в его желтых глазах, отражающих огонь, читалось нечто иное - странное оживление, почти детский азарт, который он явно пытался скрыть за привычной суровостью. "Собирайся," - произнес он, и его голос, обычно напоминавший скрежет камней, сейчас звучал глубже, с новыми оттенками, которые я еще не слышала. "Я покажу тебе кое-что... что может тебе понравиться." Он сделал паузу, как бы колеблясь, добавляя с неожиданной мягкостью: "Если хочешь."

Я замерла с кусочком медовой лепешки между пальцев, ощущая, как сладкий вкус на языке вдруг становится острее от его слов. "Подожди," - попросила я, внезапно осознавая, что до сих пор была одета лишь в старую рубаху из его запасов, слишком просторную и грубую для моего телосложения. "Я хочу надеть то платье... то, что ты сделал для меня." Мои пальцы сами потянулись к аккуратно сложенному свертку из тонкой оленьей кожи, лежащему на каменном выступе рядом с ложем. Грот замер, его широкие ноздри слегка расширились, когда он наблюдал, как я разворачиваю подарок, и в его взгляде мелькнуло что-то неуловимое - гордость? Нервозность? Я не могла определить.

Процесс облачения в платье из шкур превратился в почти ритуальное действо. Каждый элемент одежды, созданный его руками, казалось, хранил отпечаток его терпения и внимания. Сначала я надела мягкую подкладку из кроличьего меха, который нежно обнял мою кожу, как теплый ветерок в зимнем лесу. Затем - основную часть из лисьих шкур, тщательно выделанных до невероятной мягкости. Кожаные шнуровки на груди податливо затягивались, идеально облегая мои изгибы, а разрезы по бокам позволяли свободно двигаться, не стесняя шаг. Последним я прикрепила пояс из сплетенных жил с подвешенным к нему маленьким костяным инструментом - как я позже узнала, это была игла для шитья, тщательно выточенная из оленьего рога.

"Ну как?" - спросила я, поворачиваясь перед ним, чувствуя, как подол платья мягко колышется вокруг моих лодыжек. Мой голос звучал неуверенно, что было необычно для меня - эльфийской аристократки, привыкшей к самым изысканным нарядам. Но этот наряд был другим. Он не просто украшал - он что-то значил. Грот стоял неподвижно, его мощная грудная клетка почти не поднималась в дыхании, а глаза, обычно такие выразительные, стали совершенно непроницаемыми. Молчание затянулось настолько, что я уже начала нервничать, когда он наконец произнес, и его голос был на удивление тихим: "Ты... выглядишь красиво." Эти простые слова, сказанные с такой неловкой искренностью, заставили мое сердце учащенно забиться сильнее, чем самые изысканные комплименты при дворе.

Он резко развернулся, указывая на узкий проход в глубине пещеры, который я раньше не замечала. "Идем," - сказал он, но теперь в его тоне снова появилась привычная командирская интонация, словно он пытался вернуть контроль над ситуацией. Тоннель, в который мы вошли, был вырублен в скале с удивительной аккуратностью - стены почти гладкие, с редкими выступами, на которых стояли маленькие масляные светильники, наполненные душистым маслом, дававшим мягкий золотистый свет. Я шла следом, проводя пальцами по стенам, ощущая подушечками мельчайшие неровности камня, и вдруг осознала - он высекал этот проход сам. Каждый сантиметр. В одиночку. Сколько времени это заняло? Сколько ночей он провел, пробиваясь через камень, не зная, приведет ли этот путь куда-нибудь?

Глава 4. И время остановилось

Следующий месяц мы жили в ритме, который задавали солнце и ветер.

Каждое утро начиналось с его рук на моей талии, с его губ, скользящих по моей шее, пока первые лучи рассвета не заливали террасу золотом. Мы не торопились вставать. Зачем? Время здесь текло иначе — не так, как в Аль’Ране, где каждый час был расписан, где эльфийские аристократы измеряли свою жизнь в церемониях и интригах. Здесь время принадлежало только нам.

Он будил меня по-разному. Иногда грубо, впиваясь зубами в плечо, переворачивая на живот и забирая еще до того, как я полностью открывала глаза. Иногда медленно, лаская языком между бедер, пока я не просыпалась от волн удовольствия, уже дрожа на краю. А однажды я проснулась от того, что он сидел у края террасы, спиной ко мне, что-то тщательно выводя на страницах своего дневника. Когда я подкралась и заглянула через плечо, он резко захлопнул кожаную обложку, но я успела разглядеть — там были рисунки. Мои черты. Мои глаза.

— Ты рисуешь? — спросила я, удивленная.

Он хмыкнул, пряча книгу в складки шкур.

— Умеешь ли ты что-то делать плохо?

Его ответом был оскал, а затем — поцелуй, который лишил меня дара речи.

Дни проходили в простых, почти первобытных ритуалах.

Он охотился. Я видела его возвращающимся с добычей — могучие плечи напряжены под тяжестью туши оленя, кожа блестит от пота, глаза горят удовлетворением. Он разделывал мясо с хирургической точностью, его руки, такие грубые на вид, двигались с удивительной ловкостью. Иногда он позволял мне наблюдать, иногда — нет. В те дни он возвращался позже, и в его взгляде было что-то дикое, неукрощенное, что заставляло меня отступать на шаг. Тогда он хватал меня за бедро, прижимал к стене и шептал:

— Ты боишься?

И я отвечала правду:

— Нет.

Потому что даже в эти моменты я знала — он не причинит мне вреда.

Я вышивала. Сначала неумело — мои пальцы, привыкшие к легким эльфийским тканям, с трудом справлялись с грубой кожей и жилами. Но он научил меня. Показал, как завязывать узлы, которые не разойдутся, как подбирать швы, чтобы они выдерживали даже боевые нагрузки. Я украшала наши вещи — его перевязи, наши одеяла, даже его доспехи — тонкими узорами, вплетая в орнаменты эльфийские символы. Он не запрещал. Напротив — иногда я ловила его взгляд, когда он рассматривал мою работу, и в его глазах читалось что-то вроде гордости.

Вечером мы выходили на террасу.

Он садился у края, свесив ноги в пропасть, и я устраивалась между его бедер, прислонившись спиной к его груди. Его руки обнимали меня, пальцы иногда скользили под одеждой, но не для страсти — просто чтобы чувствовать. Мы смотрели закат, потом на звезды, и он рассказывал мне истории.

— Видишь тот пояс из трех ярких огней? — его голос гремел у меня над ухом. — Это Клык Войны. По нему орки определяют время для набегов.

— А та, что мерцает синим? — спрашивала я.

— Ледяная Слеза. Говорят, она падает с неба, когда умирает великий воин.

Я рассказывала ему эльфийские легенды — о Лунной Фее, о Танцующих Духах, о Древе, чьи корни держат мир. Он слушал, иногда ворча, что это глупости, но никогда не перебивал.

А потом…

Потом его руки становились тяжелее. Его дыхание — горячее. Он прижимал меня к каменному полу террасы, и я чувствовала, как ветер с пропасти обдувает мою кожу, пока его тело покрывает меня целиком. Мы занимались любовью у самого края, так, что каждый толчок мог стать последним, так, что я цеплялась за него, боясь и одновременно жаждая сорваться вниз.

— Кончай, — приказывал он, и я не могла ослушаться.

Мир распадался на части, и единственное, что оставалось реальным — это его руки, держащие меня на краю.

Но были и другие дни.

Дни, когда он исчезал до заката, и я оставалась одна в пещере, слушая, как ветер воет в расщелинах скал, как капли воды, просачивающиеся сквозь каменные своды, отсчитывают время. Я занималась мелкими делами — перебирала травы, которые он приносил для чая, штопала разорванные шкуры, вышивала узоры на новом платье, которое начала для себя. Но пальцы мои были неуклюжи без его пристального взгляда, без его редких, но метких замечаний.

А потом дверь скрипела, и он возвращался.

Иногда — с добычей. Огромный кабан, перекинутый через плечо, или связка горных кореньев, которые он знал, как готовить. Иногда — с новыми ранами. Порезы на руках, синяки на ребрах, однажды — глубокая царапина поперек груди, будто от когтей какого-то огромного зверя. Я не спрашивала, откуда они. Он не предлагал объяснений.

Но однажды…

Однажды он вошел не с кровью, а с книгой.

Она была старой — кожаный переплет потрескался от времени, страницы пожелтели, некоторые были вырваны, другие — испещрены чужими пометками. Он держал ее осторожно, как будто боялся, что она рассыплется в его руках.

— Люди оставили это в развалинах, — пробормотал он, избегая моего взгляда. — Думал… тебе понравится.

Я взяла книгу, и пальцы мои дрогнули, ощутив шершавость страниц.

Это был сборник стихов.

На эльфийском.

Я не спросила, откуда он знал, что это именно то, что я смогу прочесть. Не спросила, как он, орк, разглядел среди груды человеческого хлама именно эту книгу, именно эти страницы. Я просто прижала ее к груди, чувствуя, как что-то горячее и острое сжимает горло.

Он отвернулся, делая вид, что проверяет запас дров у очага, но я видела — его плечи были напряжены, будто он ждал… осуждения? Насмешки?

Я не дала ни того, ни другого.

В ту ночь, когда огонь в очаге уже догорал, оставляя лишь багровые угли, я открыла книгу и начала читать вслух.

Сначала неуверенно, потом громче.

Стихи о звездах. О потерянных королевствах. О любви, которая сильнее смерти.

Он лежал на спине, руки за головой, глаза закрыты. Но я знала — он не спал. Его грудь поднималась ровно, слишком ровно для сна. Иногда, когда я переворачивала страницу, его пальцы слегка шевелились, будто ловя ритм стиха.

Глава 5. Пламя и Клятва

Тишина после ухода Дарга висела в пещере, как густой туман. Грот стоял у входа, его мощная спина напряжена, а взгляд устремлен вдаль, будто он уже видел там ряды человеческих солдат, готовых переступить границы их мира. Я не решалась заговорить, но тревога сжимала моё сердце, как ледяные пальцы.

— Они действительно придут? — мой голос прозвучал тише, чем я хотела.

Грот обернулся. Его жёлтые глаза, обычно такие ясные, теперь казались тёмными, как дым перед бурей. Он шагнул ко мне, и каждый его шаг отдавался в моей груди глухим стуком.

— Они попробуют, — ответил он, и в его голосе не было страха, только холодная уверенность. — Но я не позволю им дойти до тебя.

Я сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как страх и гнев борются во мне.

— А если их будет слишком много? Если кланы не остановят их?

Он внезапно оказался передо мной, его огромные ладони обхватили моё лицо, заставив поднять глаза.

— Тогда я убью каждого, кто посмеет поднять на тебя руку.

Его слова были просты, но в них звучала такая твёрдая правда, что у меня перехватило дыхание. В его глазах не было сомнений — только обещание, высеченное в камне.

Я не смогла сдержаться.

С порывистым рывком я бросилась ему на шею, прижимаясь к его груди так сильно, как будто хотела раствориться в нём. Его запах — дым, железо, что-то дикое и знакомое — заполнил мои лёгкие, и я закрыла глаза, стараясь запомнить этот момент.

— Я верю тебе, — прошептала я.

Его руки обхватили мою талию, подняли, прижали к себе. Я почувствовала, как его тело отвечает на моё — горячее, твёрдое, живое.

— Докажи, — пробормотал он, и его губы нашли мои.

Этот поцелуй был не как прежде — не яростный захват, не медленное исследование. В нём было что-то новое: обещание, клятва, переплетённая с желанием. Его язык вторгся в мой рот, властный и требовательный, а я ответила с той же страстью, цепляясь за его плечи, чувствуя, как мускулы играют под моими пальцами.

Он не стал ждать.

Одним движением он разорвал моё платье — ткань разошлась по швам с тихим шуршанием, обнажая кожу. Его ладони скользнули вниз, сжали бёдра, подняли меня, и в следующий момент моя спина уже уткнулась в шкуры нашего ложа.

— На этот раз, — прошипел он, его горячее дыхание обожгло шею, — ты будешь смотреть.

Я не успела спросить, что он имеет в виду, как его руки перевернули меня, заставив встать на четвереньки.

Поза была новой, уязвимой, и я почувствовала, как дрожь пробежала по спине.

— Грот…

— Тише.

Его ладонь легла на мою поясницу, тёплая и тяжёлая, а затем скользнула вниз, между моих бёдер. Я застонала, когда его пальцы нашли уже готовую, влажную плоть.

— Ты так отзываешься на меня, — пробормотал он, и в его голосе звучало что-то похожее на гордость. — Как будто создана для этого.

Я не успела ответить — его палец вошёл в меня резко, без предупреждения, и я выгнула спину, чувствуя, как внутри всё сжимается вокруг него.

— Да… — мой голос сорвался в стон, когда он добавил второй палец, растягивая, готовя.

Но я не была готова к тому, что случилось дальше.

Его язык.

Горячий, влажный, он скользнул между моих ягодиц, коснулся самого чувствительного места, и мир взорвался в миллионе искр.

— ГРОТ!

Я вцепилась в шкуры, чувствуя, как моё тело трясёт от неожиданного удовольствия. Он не останавливался — его язык работал медленно, методично, то кружась, то слегка нажимая, пока я не начала двигаться сама, ища большего.

— Ты любишь это, — его голос звучал хрипло, губы касались моей кожи между словами. — Любишь, когда я владею тобой так.

Я не могла отрицать.

Всё моё существо было наполнено им — его запахом, его прикосновениями, его голосом, гремевшим у меня в ушах.

И когда он наконец вошёл в меня, это было неизбежно, как прилив.

Он не торопился.

Каждый дюйм его входил медленно, неумолимо, заполняя меня до предела. Я чувствовала, как растягиваюсь вокруг него, как моё тело сопротивляется, но принимает, как волны удовольствия нарастают с каждым движением.

— Ты… так… тугая… — его слова прерывались рычанием, руки впились в мои бёдра, удерживая на месте.

А потом он начал двигаться.

Глубоко. Медленно.

Каждый толчок заставлял меня стонать, каждый уход — дрожать от потери.

— Кончай, — приказал он, и его пальцы нашли мой клитор, начав быстрые, точные круги.

Я не смогла ослушаться.

Оргазм накрыл меня, как волна, смывая все мысли, оставляя только ощущение его тела, его рук, его голоса, шепчущего моё имя.

Но он не остановился.

Его движения стали резче, грубее, и я чувствовала, как он приближается к своему пику.

— Смотри, — прохрипел он.

Я заставила себя открыть глаза, оглянуться через плечо — и увидела его.

Его лицо было искажено наслаждением, клыки обнажены, глаза пылали.

— Ты моя, — прорычал он.

И тогда он вошёл в меня до предела, заполняя горячим, пульсирующим чувством, от которого я снова задрожала.

Мы рухнули на шкуры, его тело прижало меня, тяжёлое, потное, настоящее.

Я перевернулась, обняла его, прижалась к груди, слушая, как его сердце бьётся в такт моему.

— Мы что-нибудь придумаем, — прошептал он, его пальцы запутались в моих волосах.

Я закрыла глаза.

И впервые за этот вечер почувствовала — всё будет хорошо.

Потому что пока он рядом, ничто не сможет меня сломить.

***

Тишина ночи была обманчивой.

Мы спали, сплетённые в объятиях, его грубые руки обвивали мою талию, а моё лицо покоилось в изгибе его шеи, где пульс бился ровно и сильно, как далёкий барабанный бой. Пещера, обычно наполненная шорохами — потрескиванием углей в очаге, шелестом ветра у входа, каплями воды, падающими где-то в глубине каменных стен, — теперь казалась неестественно безмолвной. Даже воздух застыл, будто затаив дыхание перед ударом.

Я не проснулась сразу.

Глава 6. Дорога к казни

Я ненавидела каждое мгвение этого пути. Серебряные оковы жгли запястья, а бледный свет эльфийских фонарей мерцал перед глазами, словно насмехаясь. Но хуже всего было то, как мое тело предательски тосковало по его прикосновениям.

— Ты дрожишь, — голос Кириона прозвучал рядом, спокойный и размеренный, будто он вел меня не на казнь, а на скучный прием в Лунном зале. — Боишься? Или уже скучаешь по своему зверю?

Я стиснула зубы, не удостоив его ответом. Что я могла сказать? Что каждая клетка моего тела кричала от пустоты? Что кожа горела там, где должны были быть его - Грота - грубые ладони?

Когда мы остановились у ручья, Кирион приблизился ко мне с флягой в руках.

— Пей, — протянул он сосуд, но я отвернулась. Вода пахла серебром и мятой - их проклятыми очищающими травами.

— Упрямая, как всегда, — вздохнул он, а его пальцы скользнули по моей шее, там, где обычно оставались следы от зубов Грота. — Он кусал тебя здесь, да? Как дикий зверь.

Я сжала кулаки, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Не от его прикосновения - от ярости. От стыда за свое предательское тело.

— Ты уже чувствуешь это, — продолжил он, и его губы почти коснулись моего уха. — Пустоту. Голод. Он впустил в тебя свою дикость, а теперь ты будешь сходить с ума без него.

Когда на горизонте показались башни Аль'Рана, один из стражников злорадно бросил:

— Скоро дома. Надеюсь, тебя выпорют за этот позор.

Но Кирион лишь рассмеялся - этот мягкий, снисходительный смех, который я ненавидела больше всего.

— Не бойся, я не дам им тебя истязать, — его рука тяжело легла мне на плечо. — В конце концов, ты всё ещё моя невеста.

— Я никогда не стану твоей! — вырвалось у меня.

— О, станешь, — его пальцы впились в мою кожу. — Ты будешь умолять меня прикоснуться к тебе, когда орочья зараза выйдет из твоего тела.

Перед самым въездом в город мне набросили на голову мешок. В последний момент я услышала:

— Ты будешь молить меня заполнить ту пустоту, что он оставил.

Но в темноте я слышала другой голос, глубокий и хриплый, звучавший у меня в крови:

— Я найду тебя.

И я была уверена, что так и будет.

***

Сознание возвращалось к Гроту волнами, словно прилив, накатывающий на окровавленный берег. Сначала — лишь тьма, густая и беззвучная, потом — боль, пронзающая каждую мышцу, будто кто-то вогнал под кожу сотни раскалённых игл. Он попытался пошевелить руками, но тело не слушалось, скованное невидимыми путами. Серебряные нити, опутавшие его, светились тусклым мерцанием, впиваясь в плоть глубже с каждым движением. Они не просто сковывали — они жгли, выжигая саму волю к сопротивлению, как будто пытались превратить его в покорное, дрожащее животное.

Грот зарычал, низко и глухо, и рванулся вперёд, игнорируя боль. Мускулы напряглись до предела, сухожилия дрогнули, но оковы лишь сильнее врезались в запястья, заставив кровь струиться по предплечьям. Он не остановился. Ударил кулаком в каменный пол пещеры — удар был такой силы, что под пальцами образовалась паутина трещин. Ещё один. Ещё. Камни крошились, но магия не ослабевала.

Ярость подкатила к горлу, горячая и горькая. Он скосил глаза вниз, увидел, как капли крови падают на землю, и внезапно осознал: они забрали её. Увели. Скрутили, как дичь, готовую для разделки. А он — он не смог её защитить.

Грот рухнул на колени, дыхание хриплое и прерывистое. Впервые за долгие годы он почувствовал нечто, от чего сжался живот: бессилие. Настоящее, гнетущее, как камень на спине. Он сжал голову руками, пальцы впились в кожу, будто пытаясь выдавить из черепа эту слабость, уничтожить её, как уничтожают врага. Но она не уходила. Она жила, пульсировала где-то под рёбрами, напоминая: ты проиграл.

Пещера вокруг была разгромлена. Шкуры, на которых они спали, порваны, стол перевёрнут, книги — те самые, что он собирал годами — валялись в лужах пролитого чернила. Эльфы постарались на славу. Они не просто забрали Лираэль — они осквернили их логово, их убежище, оставив после себя лишь холодный пепел презрения.

Грот закрыл глаза, пытаясь унять дрожь в руках. Думай.

Эльфийские узы были магическими, но не вечными. Он знал это. Читал где-то в старых свитках, что такие чары питаются сопротивлением — чем сильнее борешься, тем крепче становятся оковы. Они созданы для орков его клана — яростных, неистовых, но глупых. Для тех, кто рвётся вперёд, не пытаясь перехитрить ловушку.

Но Грот не был таким.

Он медленно выдохнул и перестал бороться.

Мускулы расслабились, дыхание выровнялось. Боль не ушла, но теперь она казалась далёкой, словно происходила не с ним, а с кем-то другим. Он сосредоточился на тишине, на биении собственного сердца — и почувствовал.

Магия слабела.

Нити, ещё минуту назад впивавшиеся в кожу, теперь лишь слегка покалывали. Эльфы не рассчитывали, что он перестанет сопротивляться. Их чары умирали без подпитки, как огонь без воздуха.

Грот ждал.

Час.

Два.

Потом — напрягся.

Один рывок.

Рёв, разорвавший тишину пещеры.

Вспышка боли, белая и ослепляющая.

И — свобода.

Серебряные нити лопнули, рассыпаясь в пыль.

Грот вскочил на ноги, кровь стекала по рукам, но он улыбнулся.

Острыми клыками.

Потому что теперь он шёл за ней.

И ничто — ни эльфы, ни их магия, ни целые армии — не остановят его.

***

Каменный мешок.

Именно так пахла моя новая обитель - сыростью, плесенью и тысячелетней пылью. Не те благородные ароматы старины, что витают в библиотеках Лунного шпиля, а затхлое дыхание подземелий, впитанное порами грубого песчаника. Меня не бросили в темницу - меня уложили, с почти медицинской точностью рассчитав длину цепей, чтобы я могла принимать три положения: сидеть за столом, стоять у стены или лежать на каменном выступе с какой то дерюгой, служившем лежанкой.

Я выбрала последнее, свернувшись калачиком, как раненая лисица.

Глава 7. Искупление

— Встань.

Голос Кириона прозвучал как удар хлыста. Я медленно поднялась с каменного ложа, цепи звякнули, скользя по полу, а серебряные нити мифрила натянулись, будто живые, не давая мне сделать резкое движение. Кирион стоял передо мной в полном облачении Дома Лунных Ветвей – белоснежные одежды, отороченные серебряной вышивкой, волосы, заплетенные в сложный воинский узел, холодные глаза, в которых читалось лишь презрение.

За ним стояли двое эльфов из его личной дружины – высокие, статные, с бесстрастными лицами. Их доспехи блестели в тусклом свете светильника, а руки лежали на эфесах мечей, будто я была не пленницей, а опасным зверем, которого вот-вот придется усмирить.

— Ты предстанешь перед Советом Старейшин, — произнес Кирион, его пальцы сжали мое запястье, и я почувствовала, как его ногти впиваются в кожу. — И если у тебя есть хоть капля разума, ты будешь молчать, пока тебя не спросят.

Я не ответила.

Он дернул меня за собой, и я пошла, спотыкаясь о собственные ноги.

Коридоры подземелья были узкими, темными, пропитанными запахом сырости и древней магии. Светильники, закрепленные на стенах, мерцали голубоватым пламенем, отбрасывая длинные тени, которые, казалось, тянулись за нами, словно живые.

Я шла, опустив голову, но сердце бешено колотилось в груди.

Что они сделают со мной?

Что они сделают с ним?

Мысли путались, страх сжимал горло, но вдруг...

Тепло.

Сначала – едва заметное, как легкий вздох. Потом – сильнее, разливающееся по груди, животу, бедрам. Я чуть не остановилась, но Кирион дернул меня вперед.

— Не тормози, — прошипел он.

Но я едва слышала его.

Что это?

Тепло превращалось в жар, мягкий, обволакивающий, будто кто-то обнял меня изнутри. Я вдруг осознала, как напряглись мышцы спины, как кожа под тонкой тканью платья стала чувствительной к малейшему дуновению воздуха.

И тогда я поняла.

Мой дар.

Тот самый, что пробудился в ту ночь, когда мне исполнилось сто лет. Тот, что заставлял меня сгорать от желания, которого не мог удовлетворить ни один эльф.

Он реагировал на опасность.

Я украдкой взглянула на конвоиров.

Их глаза...

Они смотрели на меня.

Не с презрением. Не с ненавистью.

С интересом.

Один из них – тот, что был повыше, с темными волосами и резкими чертами лица – провел языком по губам, когда мой взгляд скользнул по нему.

Боги.

Я резко опустила глаза, сжала кулаки, стараясь подавить этот проклятый жар. Но он не уходил. Наоборот – разгорался сильнее, будто подпитывался моим страхом.

— Ты странно дышишь, — внезапно заметил Кирион, замедляя шаг.

Я не ответила, стараясь сосредоточиться на чем угодно, кроме этого невыносимого тепла.

Но он остановился, развернулся ко мне и пристально посмотрел в глаза.

— Что с тобой?

Я покачала головой, но он схватил меня за подбородок, заставив поднять лицо.

И увидел.

Его зрачки расширились.

— Ты...

Он не договорил.

Потому что в этот момент один из конвоиров – тот самый, темноволосый – шагнул ближе.

— Может, перед судом ей нужно... отдохнуть? — его голос звучал слишком мягко.

Кирион резко обернулся.

— Ты что-то хочешь сказать, Дарион?

Тот замер, но его глаза все еще скользили по мне, будто я была уже не пленницей, а...

Добычей.

Я сглотнула, чувствуя, как жар поднимается к лицу.

Нет. Нет, нет, нет.

Я не могла позволить этому случиться. Не здесь. Не с ними.

Я вдохнула глубже, сжала зубы, впилась ногтями в ладони – боль пронзила кожу, и на секунду дар отступил.

Достаточно, чтобы я смогла выпрямиться и холодно сказать:

— Я готова предстать перед Советом.

Кирион посмотрел на меня, потом на своих воинов, и что-то в его взгляде потемнело.

— Тогда идем.

Двери перед нами распахнулись, и я замерла.

Зал Совета Старейшин был огромным, круглым, с высокими витражными окнами, через которые лился мягкий свет. В центре стоял массивный каменный стол, за которым сидели они – двенадцать старейшин Домов Аль’Рана.

Их лица были бесстрастны.

Их глаза – холодны.

А в конце стола, в кресле, украшенном символами моего рода, сидела она.

Моя мать.

Ее взгляд встретился с моим – и в нем не было ни капли тепла.

Только разочарование.

Кирион толкнул меня вперед.

— Представляю Совету Лираэль из Дома Лунных Ветвей, — его голос прозвучал громко в наступившей тишине. — Обвиняемую в предательстве рода, связях с орками и позоре, навлеченном на наш народ.

Я стояла, чувствуя, как дар снова шевелится в груди, будто зверь, почуявший кровь.

Но теперь я знала – я не дам ему вырваться.

Не здесь.

Не перед ними.

Я подняла голову и посмотрела каждому в глаза.

— Я готова отвечать.

И тогда суд начался.

Глава 8. Дебаты

Тишина в зале Совета была настолько густой, что казалось, будто даже воздух застыл в ожидании. Двенадцать пар глаз впились в меня – одни с холодным любопытством, другие с откровенным отвращением.

— Лираэль из Дома Лунных Ветвей, — голос Верховного Старейшины, Элтандара, прозвучал как удар гонга. — Ты обвиняешься в предательстве крови, нарушении клятв рода и… — он чуть помедлил, — в плотской связи с орком. Что ты можешь сказать в свое оправдание?

Я глубоко вдохнула, чувствуя, как дар клубится внутри, но теперь я держала его под контролем.

— Я не буду оправдываться, — мой голос прозвучал четко, без дрожи. — Я скажу правду. Да, я была с орком. Да, я бежала из Аль’Рана. Но предательства в этом нет.

В зале пронесся шепот. Моя мать, сидевшая во главе стола, не шелохнулась, но ее пальцы сжали подлокотники кресла так, что костяшки побелели.

— Ты называешь это правдой? — заговорила старейшина Дома Утренней Росы, ее тонкие брови поползли вверх. — Ты, дочь древнего рода, позволила этому… зверю осквернить себя, и еще смеешь говорить о чести?

— Он не зверь, — я не повысила голос, но каждое слово прозвучало как лезвие. — Его зовут Грот. Он воин. Он…

— Довольно! — мой дядя, Лориэн, вскочил с места, его лицо покраснело от ярости. — Ты позоришь нас всех! Ты думаешь, мы не знаем, что он сделал с тобой? Что он… использовал тебя, как самку животного?

Жар в груди вспыхнул ярче, но на этот раз – от гнева.

— Он не использовал меня, — я заставила себя говорить спокойно, но в голосе уже звенела сталь. — Я сама выбрала его. Я хотела его. И если бы не ваше вторжение, я бы до сих пор была с ним.

Тишина повисла на мгновение, а потом зал взорвался.

— Она одержима! — крикнул кто-то из старейшин.
— Это проклятие! Ее нужно очистить!
— Или изгнать, как ту скверну, что она впустила в свою кровь!

Моя мать подняла руку, и шум стих.

— Лираэль, — ее голос был ледяным. — Ты понимаешь, что твои слова – приговор не только тебе, но и всему нашему Дому? Ты отдаешь себе отчет, что из-за твоего… увлечения, нас могут исключить из Совета? Что твои сестры теперь не смогут выйти замуж, потому что никто не захочет родниться с семьей, в которой рождаются такие, как ты?

Я сжала кулаки.

— А разве не вы обещали меня Кириону, даже не спросив, хочу ли я этого? Разве не вы готовы были отправить меня в Храм Вечной Луны, лишь бы я не мешала вашим играм?

— Это традиция! — вскричала мать, впервые повысив голос.

— Это рабство! — парировала я.

Совет снова зашумел, но на этот раз голоса звучали уже не так единодушно.

— Если она действительно выбрала это… добровольно, — задумчиво произнес старейшина Дома Странников, — значит, в этом есть что-то, чего мы не понимаем.

— Ты что, оправдываешь ее?! — взорвался Лориэн.

— Я говорю, что прежде чем осуждать, нужно понять.

— Здесь нечего понимать! — Кирион, до сих пор молчавший, резко встал. — Она опозорила себя, свой род и… нашу помолвку. — Его глаза сверкнули. — Но я готов простить ее. Если она пройдет очищение.

Я замерла.

Очищение.

Это слово звучало так невинно, но я знала, что за ним стоит. Дни боли. Ритуалы, выжигающие память. Заклинания, которые заставят меня забыть его.

— Нет, — я покачала головой. — Я не согласна.

— Тогда, — Верховный Старейшина поднялся, его лицо было непроницаемым, — Совет должен вынести решение.

Голоса старейшин зазвучали снова, но я уже не слушала.

Потому что в этот момент что-то изменилось.

Я почувствовала…

Толчок.

Где-то далеко, за стенами города, за лесами и горами, он шел.

Ко мне.

И я знала – что бы ни решил Совет…

Это еще не конец.

***

Лес Шепчущих Грез жил своей таинственной жизнью в этот предрассветный час. Серебристый туман стелился между древними дубами, а первые лучи солнца, пробиваясь сквозь густую листву, рисовали на земле причудливые узоры. Именно в этом полумраке трое эльфов бесшумно продвигались по давно забытой тропе, их плащи цвета осенней листвы сливались с окружающим пейзажем, делая их почти невидимыми.

Каэлан Длинный Клинок шел впереди, его серебряные волосы, туго заплетенные в боевую косу, не шелохнулись при движении. Два молодых дозорных следовали за ним, соблюдая дистанцию, их глаза постоянно сканировали местность. В воздухе витал аромат влажного мха и прелых листьев, но эльфы не обращали на это внимания - их задача была ясна и проста.

— Смешно, — Каэлан бросил через плечо, не снижая темпа, — посылать трех эльфов на одного связанного зверя. С этой задачей справился бы и ребенок.

Лаэрис, самый молодой из троицы, осторожно ответил:
— Приказ есть приказ, капитан. Устав требует минимум...

— Устав написан старыми дураками, — Каэлан перебил его, поправляя перевязь с отравленными клинками. — Я в одиночку расправился с дюжиной таких зеленокожих тварей. Но раз уж нас послали втроем... — Он не договорил, внезапно застыв на месте.

За поворотом тропы раздавались тяжелые, размеренные шаги. Не бегство раненого зверя, а уверенная походка воина. Трое эльфов мгновенно растворились в лесной чаще, используя вековые навыки маскировки. Лаэрис замер за широким стволом древнего дуба, Финон слился с тенью скального выступа, а Каэлан прижался к земле среди папоротников.

Из тумана появился Грот.

Его массивная фигура казалась еще больше в утреннем свете. Зеленая кожа блестела от росы, мощные мышцы играли при каждом движении. Боевой топор висел за спиной, а на поясе болтались два кривых ножа с синеватым отливом на лезвиях. Но больше всего поражало его лицо - не искаженное злобой, как у большинства орков, а сосредоточенное и... спокойное.

— Это... он, — прошептал Финон, сжимая лук. — Но как? Он должен быть в цепях!

Каэлан жестом приказал замолчать. Его острый взгляд заметил детали: свежие шрамы на запястьях - следы недавнего освобождения от пут, направление движения - прямо к Аль'Рану, сосредоточенность во взгляде. Этот орк не бежал - он шел с определенной целью.