Тень Медичи.

Пролог.

Пролог

У Ливии были две скорости: «я в отпуске» и «сейчас будет плохо».
Первая включалась редко, вторая — слишком часто.
Утро начиналось с бега. Не потому что «надо держать форму», а потому что иначе голова забивается чужими голосами: криками в трубке, всхлипами заявительниц, матерными угрозами задержанных, сухими фразами начальства и собственными мыслями, которые по ночам любят складываться в протоколы.
Она поднялась ещё до рассвета. Квартира была тёплой, пахло вчерашним кофе и стиральным порошком — белая хлопковая майка, сложенная на спинке стула, хранила этот запах как отпечаток спокойного вечера. Ливия натянула лосины, привычно заправила в пояс ключ, проверила карман наушников — инстинкт, как проверка табельного. В зеркале на секунду задержала взгляд на своих глазах: ярких, странно бирюзовых на фоне тёмных волос и ещё не проснувшегося лица. «Сейчас бы тебе быть девочкой, которая идёт на занятия по керамике и спорит, какой латте вкуснее», — подумала она и усмехнулась. Усмешка вышла короткая, почти профессиональная: без лишних эмоций, чтобы не тратить их заранее.
На лестничной площадке пахло железом перил и чужими духами. Ливия спустилась быстро, лёгкими шагами, и, выйдя на улицу, вдохнула холодный воздух. Он ударил в горло чистой прохладой, заставил плечи чуть напрячься, и в голове стало яснее.
Парк был рядом — ровная дорожка, влажная после ночной мороси, редкие фонари, от которых асфальт казался чуть темнее. На деревьях ещё держались последние листья, мокрые, тяжёлые, а внизу — слипшиеся комки листвы, которые прилипали к подошвам. Где-то на дальнем конце парка лаяла собака, и хозяин, похоже, вполголоса извинялся — низкий мужской голос и шуршание пакета. Ливия надела наушники, выбрала плейлист, где без слов — чтобы не раздражало — и позволила себе музыку. Струнные, прозрачные, тонкие. Классика дисциплинировала лучше любого кофе: она задавала ритм, не давала мозгу скатиться в злость.
Первые минуты бега всегда были торгом с телом. Тело говорило: «Я ещё сплю», — а Ливия отвечала: «Нет, мы уже работаем». Дыхание выравнивалось быстро. Ноги находили темп, в коленях появлялась знакомая мягкая пружина, плечи опускались. Руки работали скупо, без лишних взмахов. Она не любила театра ни в движениях, ни в словах.
На третьем круге рядом пробежал парень в яркой куртке, слишком громко хлопая кроссовками по мокрому асфальту. Он обогнал её и через минуту выдохся. Ливия догнала его плавно, без рывка. Парень повернул голову и попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, напряжённой.
— Неплохо… — выдавил он.
Ливия кивнула. В её мире слова экономили, как патроны: иногда тебе кажется, что их много, пока не остаёшься один на один с тем, кто готов сделать тебе больно.
Она пробежала ещё круг и сняла наушники. Уши звенели тишиной после музыки. Парк уже просыпался: кто-то выгуливал собак, кто-то шёл быстрым шагом с термокружкой, глухо цокали каблуки. Ливия остановилась у лавки, наклонилась, уперев ладони в колени. Сердце билось ровно. Лёгкие работали спокойно. Она выпрямилась и на секунду закрыла глаза. Это чувство — управляемости — было редкой роскошью.
Телефон завибрировал. Ливия посмотрела на экран. Служебный. Она не удивилась.
— Да.
С той стороны говорили быстро. Слишком быстро для утра. В голосе дежурного была та особая нотка, по которой Ливия всегда понимала: сейчас не «потеряли паспорт», сейчас что-то тяжёлое.
Она слушала, не перебивая, задавая вопросы коротко. Когда трубка замолчала, в голове уже сложилась картинка: адрес, время, вероятные риски, возможные варианты входа и выхода.
— Я поняла. Буду через тридцать минут.
Она сбросила вызов, и музыка внутри как будто выключилась окончательно. Включилась вторая скорость.
Дома Ливия приняла душ — быстро, горячей водой, чтобы согреть мышцы и срезать остатки сна. В ванной запотело зеркало, на плитке выступили капли, и в этом паре она видела только одну мысль: сегодня без ошибок. Она подсушила волосы феном, собрала их в хвост, надела форму. Ткань на плечах и груди всегда сидела одинаково — ровно, как броня. Кобура, ремень, жетон. Всё на месте.
На кухне она машинально налила воды в стакан, но пить не стала. Слишком знакомое состояние: тело вроде бы хочет воды, а мозг уже занят другим. Она поставила стакан на стол и взяла ключи.
На улице город был уже шумнее. Машины, светофоры, люди, спешащие на работу, кто-то ругался у пешеходного перехода. Ливия шла быстрым шагом, но не бежала. Бежать без нужды — растратить себя до начала.
У отдела пахло кофе и бумагой. Обычная смесь, которая въедается в кожу и одежду, если работаешь здесь достаточно долго. Она отметилась, взяла информацию, проверила детали. Слушала людей, как слушают улицу: не только слова, но паузы, смещения акцентов, то, как человек держит руки, как смотрит в сторону, когда врёт, как слишком активно кивает, когда пытается убедить.
На выезде в машине её коллега говорил что-то о том, что «всё это уже было», что «люди не меняются». Ливия ответила сухо:
— Меняются. Просто не в лучшую сторону.
Она смотрела в окно. Витрины, серые фасады, рекламные щиты. Город, который любил изображать благополучие. Ливия знала, что под этим слоем всегда есть другой — грязный, острый, с криками за закрытыми дверями и с теми, кто боится выйти из дома.
Адрес оказался в старом районе. Двор с облупленными стенами, лестница с металлическими перилами, на которых липла ладонь. Внутри — запах дешёвого табака и жареного масла. Кто-то внизу включил телевизор слишком громко. Ливия поднялась на этаж, прислушалась. Сверху было тихо. Слишком тихо.
Она не любила эту тишину.
Дверь открывали не сразу. Когда открыли, перед ней стоял мужчина — нервный, с расширенными зрачками, с слишком быстрым дыханием. Он пытался улыбаться, но губы дрожали. Ливия увидела это раньше, чем услышала слова.
— Полиция… да, проходите… всё нормально…
«Ничего не нормально», — подумала она, и внутри не возникло ни паники, ни удивления. Только холодная ясность.
Она вошла первой, чуть сместившись в сторону, чтобы не подставляться. В коридоре лежал коврик с пятном, которое когда-то пытались оттереть. На стене висела куртка, рядом — детский рюкзак. Ливия на секунду задержала взгляд: рюкзак был маленький, с выцветшим рисунком.
С кухни донёсся звук — металлический, резкий. Как будто что-то уронили. Или как будто кто-то ударил по столу.
Ливия сделала шаг, потом второй. Слова мужчины позади рассыпались, как шелуха. Она слышала не слова — дыхание, шорох, движение.
В кухне было двое. Один — держал нож. Второй — стоял слишком близко к двери, как будто собирался прыгнуть. На столе валялась открытая сумка, внутри виднелись деньги. Много денег. Это объясняло многое, но не всё.
Нож держали неправильно. Слишком высоко, слишком близко к себе. Так держит человек, который хочет казаться опасным, но не привык к настоящей драке.
Ливия подняла ладонь, показывая: спокойно. Голос у неё был ровный.
— Опусти нож. Мы поговорим. Ты сейчас не на сцене.
Мужчина с ножом моргнул часто-часто. Взгляд метнулся в сторону. Ливия заметила: он ищет выход. Или ищет, куда ударить.
Коллега сзади сделал шаг, и половица скрипнула. Этого было достаточно.
Рывок случился мгновенно. Не красиво. Не киношно. Просто быстро, резко, грубо.
Ливия успела увидеть, как блеснул металл. Успела подумать: «Слева». Успела вытолкнуть коллегу, шагнув сама. Удар пришёлся не туда, куда целились. Тело сработало раньше мысли, отточенно и без эмоций. Она поймала руку, вывернула кисть, ударила локтём — коротко, чтобы выключить попытку, не чтобы «наказать». Нож упал на кафель с сухим звоном.
Второй мужчина метнулся к двери. Ливия развернулась, но в этот момент первый — уже без ножа — рванулся снова, отчаянно, грязно, со звериной злостью. Он не бил — он пытался рвать.
Она почувствовала удар в бок — тупой, тяжёлый. Воздух вылетел из лёгких. Боль пришла следом, горячая, режущая, и кровь мгновенно пропитала ткань формы. Ливия посмотрела вниз и увидела красное пятно, которое расширялось.
«Вот и всё», — подумала она странно спокойно. Не с трагизмом. Не с жалостью к себе. Скорее с раздражением: как будто в последнюю секунду кто-то испортил идеально выстроенную схему.
Она всё равно удержала мужчину. Всё равно прижала его к полу, как делала тысячу раз, коленом фиксируя корпус, заставляя руки уйти в контроль. Её колено дрожало — не от страха, от того, что тело начало сдавать. Коллега кричал что-то, звал подкрепление. Где-то за дверью топали ноги, кто-то ругался, кто-то пытался открыть замок.
Ливия слышала это, как через воду.
Её пальцы были липкими от крови. Боль в боку становилась шире, как будто разливалась внутрь. На мгновение в голове вспыхнула совершенно неуместная мысль: она не допила стакан воды на кухне.
Зрение начало темнеть по краям. Ливия вдохнула — воздух был тяжёлый, густой, с запахом табака и дешёвого масла. Она пыталась удержаться за реальность взглядом, за детали: кафель, нож, пятно на коврике в коридоре, детский рюкзак.
«Только не здесь…» — мелькнуло.
А потом — тишина.
Не та, что пугает. Другая. Без звуков, без воздуха, без запахов. Как выключенный свет.
И сразу же — звук. Глухой, далёкий. Как удар колокола, если стоишь слишком далеко и слышишь только низкую волну.
Ливия открыла глаза.
Она лежала не на кафеле. Под ней было мягко — матрас, набитый чем-то плотным, не пружинящий. Под головой — подушка, тяжёлая, пахнущая сухими травами и старым льном. Над ней — потолок, не белый, не ровный. Деревянные балки, тёмные, с трещинками. Свет — тёплый, колеблющийся. Не лампа. Свечи.
Она попыталась подняться — и тело не подчинилось сразу. Мышцы были вялые, чужие, слабые. В боку не было той боли. Было другое: ломота, как после лихорадки, сухость во рту, тяжесть в груди. Ливия моргнула. Ресницы показались длиннее. Волосы рассыпались по подушке, тяжёлые, густые.
Запахи били в нос: воск, дым, кислый оттенок лекарственных настоев, что-то мясное — бульон? — и ещё запах старого дерева, которое впитало годы.
Она повернула голову. Комната была незнакомой. Мебель — массивная, грубо обработанная, сундук у стены, стул с прямой спинкой, ткань на окне вместо привычных штор. На столике — кувшин и глиняная чашка. На полу — ковёр, потёртый, с узором.
Ливия медленно, очень медленно подняла руку. Рука была тоньше. Кожа — мягче. Ногти — аккуратнее. На запястье не было часов. Не было следов от ремня кобуры. Не было ничего из её жизни.
Сердце ударило разом, слишком сильно.
«Я…»
Она услышала женский голос за дверью. Итальянская речь — но не та, к которой она привыкла из фильмов и учебников. Другая мелодика, другая скорость, старинные слова, которые мозг ловил и складывал с трудом.
— …слава Богу… очнулась… тихо, не шумите…
Другой голос — мужской, низкий, усталый. В нём было сдержанное напряжение, как у человека, который привык держать боль внутри.
— Не трогай её. Пусть придёт в себя.
Ливия сглотнула. Горло обожгло сухостью.
Она знала, что должна сказать хоть что-то. Любое слово. Но в голове было только одно: факт, холодный и ясный.
Она умерла.
Она не помнила момента, как перестало биться сердце. Но она помнила кровь. Помнила тяжесть тела. Помнила тьму.
«Это… не может быть», — подумала она, и тут же другая мысль, не менее ясная: «А если может?»
Дверь открылась. В комнату вошла женщина — не молодая, крепкая, в простом платье и переднике. Волосы убраны под чепец. Лицо усталое, но глаза внимательные. Она остановилась у порога, как будто боялась нарушить что-то хрупкое.
— Ливия… — сказала она осторожно, как обращаются к ребёнку после высокой температуры. — Ты меня слышишь?
Имя прозвучало знакомо. Ливия почувствовала, как по коже пробежал холод. Её имя. Но сказано так, будто это не она. Будто это другая Ливия.
За женщиной появился мужчина. Высокий, в тёмной одежде, без украшений, но видно было — ткань хорошая. Лицо резкое, с усталыми складками у рта. Он смотрел так, как смотрят люди, которые пережили слишком много и не позволяют себе слабости. В его взгляде было то, что Ливия знала по себе: контроль.
Он сделал шаг и остановился у кровати, не наклоняясь слишком близко. Держал дистанцию — привычка военных.
— Ты напугала нас, — сказал он тихо.
Ливия смотрела на него и понимала всё сразу, без подсказок. Этот мужчина — отец. Не её, не той, которая бегала по парку с музыкой в ушах. Отец той девочки, в чьём теле она сейчас лежит.
Она попыталась пошевелить пальцами ног — получилось. Слабо, но получилось. Тело было живым. Чужим, но живым.
Ливия вдохнула. Воздух был тёплый, тяжёлый, со свечным дымом. Не воздух её города. Не воздух её века.
Она открыла рот и услышала собственный голос. Он был чуть выше, чем её привычный.
— Где… я?
Женщина ахнула тихо, будто от облегчения. Мужчина не дрогнул, только глаза стали внимательнее.
— Дома, — ответил он. — Ты дома, Ливия.
Ливия посмотрела на его руки. На ногти. На следы работы, на тонкие царапины. Посмотрела на его одежду. На свечи. На балки потолка.
Паника не накрыла её волной. Паника — привилегия тех, кому есть куда отступить. У Ливии не было. Она чувствовала страх — плотный, холодный — но поверх него накладывалась привычка: наблюдать, фиксировать, считать варианты.
Если это сон — он слишком точный.
Если это бред — он слишком последовательный.
Если это реальность…
Ливия сглотнула и почувствовала, как дрожат пальцы. Она сжала их в кулак. Слабо, но упрямо.
— Я… — начала она и осеклась.
Сказать «я из будущего» было бы не просто глупо. Это было бы смертельно.
Она подняла взгляд на мужчину и выдавила ровно то, что могла позволить себе без риска:
— Мне нужно… воды.
Женщина метнулась к столу, налила в чашку. Ливия пила маленькими глотками. Вода была комнатной температуры, с лёгким привкусом глины и трав — видимо, стояла рядом с настоем.
Мужчина продолжал смотреть на неё. В этом взгляде не было нежности, но была забота, выраженная по-военному: «ты жива — значит, держись». Ливия узнала этот язык без слов.
Она поставила чашку на край кровати и выдохнула.
Внутри у неё медленно, осторожно, как будто по ступенькам, поднималось осознание.
Она умерла там.
Она проснулась здесь.
И если ей дали вторую жизнь — значит, она будет жить.
Не существовать. Не терпеть. Жить.
Ливия посмотрела на свечу, на дрожащий огонёк, на ткань на окне, на мужчину, который называл себя её отцом, и почувствовала, как где-то глубоко внутри включается та самая вторая скорость. Только теперь — по другим правилам.
— Скажите мне… — произнесла она тихо, выбирая слова осторожно, как выбирают шаг на тонком льду. — Сколько… я была без сознания?
Мужчина ответил сразу:
— Почти сутки. Лекарь сказал, что тебя знобит, но опасность миновала.
Ливия кивнула. Сутки. Значит, у неё есть время. Время понять, где она. Время научиться говорить так, чтобы никто не заподозрил лишнего. Время собрать себя заново.
Женщина у кровати перекрестилась и прошептала что-то о чуде.
Ливия не верила в чудеса. Она верила в причины.
И в то, что за любую новую жизнь придётся платить.

Глава 1.

Глава 1.

Персиковые рюши и холодный расчёт
Ливия проснулась не от боли — от тишины, в которой было слишком много смысла.
Тело лежало на матрасе, набитом чем-то плотным, и это «что-то» не пружинило, не убаюкивало, не принимало её как привычная кровать. Ливия попыталась пошевелиться и почувствовала сразу всё: слабость в руках, тяжесть в ногах, сухость во рту, неприятную ломоту в висках, будто там поселилась маленькая железная скоба. Она перевела взгляд на потолок — тёмные балки, между ними штукатурка, местами с мелкими трещинами. Свечи на столике рядом давали тёплый, неровный свет, и в этом свете комната выглядела одновременно уютной и чужой.
Запахи били в нос, как доказательства в протоколе: воск, дым, травы, чистое бельё, чуть-чуть — что-то кислое от настоя, и ещё — запах дерева и старой ткани. Не было ни пластика, ни моющего средства с «океанской свежестью», ни привычной городской пыли.
Ливия медленно села. Голова закружилась, но не так, чтобы падать — так, чтобы понимать: тело ещё не готово. Она сжала пальцы в кулак. Кулак получился слабее, чем вчера. Это слово «вчера» прозвучало внутри не как дата, а как насмешка.
Она спустила ноги на пол. Пол был холодный. Босые ступни мгновенно почувствовали камень под тонким ковром. Ливия втянула воздух, как перед выходом на допрос: спокойно, ровно, без лишней демонстрации эмоций.
Слева — сундук. Справа — стул, прямой, без удобств. У стены — небольшой стол с кувшином, чашкой и миской, накрытой полотном. На кресле — сложенная одежда. Не «одежда» — костюм эпохи, который на неё надевал бы костюмер с фантазией, если бы у костюмера было чувство юмора и желание издеваться.
Ливия потянулась и подняла верхнюю вещь — платье. Ткань была хорошая, мягкая на ощупь, тонкая шерсть или плотный лён, и всё бы ничего… если бы цвет не был персиковым. Даже не просто персиковым — персиковым с намёком на розу. С отделкой. С мелкими сборками на рукавах. С лентами.
Она смотрела на это, как смотрят на слишком яркий рекламный баннер, появившийся внезапно среди полицейских протоколов.
— Это… серьёзно? — спросила она вслух и тут же усмехнулась: смешно — разговаривать с платьем, но ещё смешнее — понимать, что другого варианта может и не быть.
Дверь тихо скрипнула. В комнату вошла девушка лет шестнадцати — тонкая, с быстрыми руками и взглядом, который одновременно любопытствовал и боялся. На ней было простое тёмное платье, фартук, волосы убраны, на шее — крестик. Она замерла, увидев, что госпожа сидит.
— Мадонна Ливия… — прошептала она, будто боялась громкостью снова «сломать» хозяйку. — Вы… вы встали?
Ливия отметила: «мадонна». И отметила ещё: «вы». Девчонка держалась почтительно, но не рабски. Значит, дом приличный, не нищий, но и не дворец, где слуг учат исчезать.
— Я… да, — Ливия кивнула. Слова она выбирала осторожно. — Сколько сейчас времени?
Девушка моргнула.
— Час… после первой мессы, синьора. Уже утро.
«Утро…» Ливия чувствовала себя так, будто утро наступило не после ночи, а после смерти.
Она подняла руку и показала на кувшин.
— Воды.
Девушка вспорхнула к столику, налила в чашку и подала обеими руками. Ливия выпила несколько глотков — вода была комнатной температуры, с лёгким привкусом глины. Она снова отметила это как улику: глиняная посуда, значит, не стекло повсюду; чистая вода не кипячёная, значит, здесь либо уверены в источнике, либо привыкли к риску.
— Как тебя зовут? — спросила Ливия, не глядя в упор, чтобы не давить.
— Мариетта, синьора.
— Мариетта. Хорошо. — Ливия посмотрела на миску под полотном. — Это завтрак?
— Бульон, синьора. Лекарь велел… чтобы вы окрепли.
Ливия кивнула. Не спорить. Не тратить силы. Сначала собрать информацию.
Она снова взяла платье и подняла его повыше. Мариетта улыбнулась с облегчением — будто увидела знакомое.
— Я принесла ваше любимое, синьора… Персиковое. Вы всегда говорили, что оно делает вас… — она смутилась и договорила тише, — мягкой.
Ливия посмотрела на Мариетту. Потом на платье. Потом снова на Мариетту.
— Мягкой… — повторила она и не удержалась: уголок губ дёрнулся. — А если мне сегодня понадобится быть… не мягкой?
Мариетта растерялась так, будто госпожа впервые спросила её о смысле жизни.
— Синьора?
Ливия положила платье обратно на кресло. Села ровнее. Она чувствовала, как внутри поднимается раздражение — не на Мариетту, не на цвет. На ситуацию. На то, что она не контролирует даже ткань на своём теле.
— Мне нужно… — она сделала паузу, чтобы подобрать слова, — умыться. И… — Ливия оглядела комнату. — Где здесь… место, чтобы помыться?
Мариетта моргнула так, будто услышала просьбу «построить мост».
— Помыться?.. Синьора, вы… вы же вчера… лекарь… мы только протёрли вас тёплой водой…
Ливия вдохнула. Медленно выдохнула. Ей хотелось спросить: «Вы серьёзно моетесь раз в месяц?» — но она сдержалась. Ей нужно было не устроить истерику, а закрепиться.
— Я хочу… воду. Полностью. — Ливия показала ладонью: простое, очевидное. — Не только лицо.
Мариетта открыла рот, закрыла, потом всё-таки сказала:
— Это… обычно… — она запнулась, — не делают каждый день, синьора.
— А я… обычно… — Ливия посмотрела на неё и сухо добавила: — люблю быть чистой.
Мариетта сделала шаг назад. В её глазах мелькнуло: «что с ней». И это было ожидаемо.
— Я… я сейчас. Я позову Терезу… и скажу синьору Алессандро…
Ливия уловила главное: Алессандро. Имя отца. Значит, канон не врёт. И значит, всё ещё опаснее, чем казалось.
— Погоди, — мягко остановила она. — Не надо… тревожить. Я просто… после болезни.
Мариетта кивнула слишком быстро — да, тревожить всё равно побежит.
Когда она выскользнула за дверь, Ливия осталась одна. И впервые за эти часы позволила себе дрожь. Не истерику. Дрожь — как у человека, который упал в ледяную воду и вынырнул, ещё не понимая, как дышать.
Она подошла к окну. Вместо стекла — ставни и ткань. Ливия откинула край и увидела дворик: каменные плиты, узкая дорожка, ведро у стены, горшки с травами. Вдалеке — крыши, башенки, что-то похожее на колокольню. Небо было светлое. Воздух — другой. И город — не её.
«Флоренция», — сказала она себе. Не громко, внутри. Слово звучало как приговор и как шанс одновременно.
Ливия повернулась и увидела на столике маленький нож — не оружие, хозяйственный. Рядом — деревянная расчёска. Свеча. Полотенце. Всё простое, всё реальное. Никакой фантастики. Только жизнь, в которой никто не спросит у неё паспорт, но могут спросить честь, послушание и, если повезёт, руку в браке.
Она снова вернулась к одежде. Помимо персикового были ещё вещи: бледно-розовое, светло-серое, какое-то голубоватое. Всё длинное, всё многослойное, всё с завязками. Ливия представила себя бегущей в этом по мокрой дорожке — и едва не рассмеялась. Смех вышел тихий, острый.
— Отлично, Ливия… — пробормотала она. — Оперуполномоченная в… рюшах.
Дверь открылась снова. На этот раз вошла женщина постарше — крепкая, с властными движениями. Платье простое, но чистое. В глазах — хозяйский контроль. Это была Тереза, без сомнения.
— Мадонна Ливия, — сказала она, не теряя времени. — Как вы себя чувствуете?
— Живой, — ответила Ливия машинально и тут же поправилась: — Живой… то есть… лучше.
Тереза прищурилась — заметила странность, но не подала виду.
— Мариетта сказала, вы просите… купание.
— Да, — Ливия сказала это так, как говорила «да» на вопрос «вы готовы войти в квартиру, где вооружённый». Без эмоций. — Мне нужно.
Тереза посмотрела на неё, на её волосы, на её лицо. Взгляд задержался дольше обычного — будто сравнивала с вчерашней Ливией.
— После горячки людям иногда приходят… странные желания, — произнесла она осторожно.
— Странные желания — это когда хочется съесть сырую рыбу с мёдом, — отрезала Ливия. — А чистота — это… нормальное желание.
Тереза моргнула. Мариетта за её спиной тихо ахнула, будто услышала неприличное слово.
Тереза, однако, оказалась умной. Она не спорила. Она кивнула и сказала:
— Хорошо. Мы принесём таз и тёплую воду. Но вы не можете долго стоять, синьора.
— Я могу сидеть, — согласилась Ливия и внутренне отметила: договорились без истерики. Уже победа.
Пока Тереза распоряжалась, в комнату принесли медный таз, полотенца, кувшин с тёплой водой. Ливия смотрела на всё это с выражением человека, который попросил душ, а ему принесли ведро. Но спорить было бессмысленно. Она сняла ночную рубашку — тонкий лён — и на секунду задержала взгляд на своём теле в отражении маленького зеркала: молодое, стройное, но не спортивное. Кожа мягкая, плечи узкие, руки тоньше. Профессиональная злость поднялась в груди: это тело не удержит взрослого мужчину на полу. Это тело не выдержит погони. Это тело… надо строить заново.
— Вам помочь, синьора? — спросила Мариетта, краснея.
— Нет, — спокойно сказала Ливия. — Спасибо. Я сама.
Тереза подняла брови, но снова промолчала. Ливия вымылась, насколько позволяли условия. Вода быстро остывала. Полотенце было жёстким, и кожа после него покалывала. Но ощущение чистоты было настолько ценным, что Ливия на секунду даже закрыла глаза.
— Теперь платье, — напомнила Мариетта, держа персиковое, как знамя.
Ливия посмотрела на платье и подняла руку.
— Дай… серое.
В комнате возникла пауза, как на построении, когда кто-то сказал не то.
— Серое? — переспросила Мариетта. — Но синьора… вы всегда…
— Сегодня — серое, — повторила Ливия, не повышая голос. — И без лент, если возможно.
— Но… — Мариетта оглянулась на Терезу, будто искала поддержки закона.
Тереза, к удивлению Ливии, коротко кивнула:
— Дай серое.
Мариетта подчинилась, но лицо у неё было как у человека, которому сказали, что солнце отменили.
Ливия оделась. Серое платье оказалось проще, спокойнее. Ткань всё равно мешала, завязки раздражали, юбка тяжела, но хотя бы цвет не кричал.
Когда волосы подсохли, Тереза сказала:
— Синьор Алессандро ждёт вас к завтраку. Он тревожился.
Ливия почувствовала, как внутри что-то сжалось. Отец. Военный. Мужчина, который знает её — ту девочку. А она — не она. И ей придётся сыграть роль так, чтобы никто не увидел шва.
— Я иду, — сказала она и пошла за ними.
Дом оказался просторнее, чем она ожидала. Каменные стены, длинный коридор, на стенах — гобелен с узором, несколько картин, свечи в нишах. Пол местами покрыт коврами, местами — просто гладкий камень. В воздухе стоял запах пищи и древесного дыма. Где-то хлопнула дверь. Где-то шуршали шаги.
Ливия видела всё и отмечала: где окна, где выходы, где лестница, где кухня. Привычка. Привычки не умирают даже вместе с телом.
Столовая была светлая. Окно выходило во двор. На столе — хлеб, сыр, миска с фруктами, кувшин, тарелки. Посуда — не фарфор, но аккуратная. Ливия увидела ложки, ножи. Всё лежало ровно. Это был дом, где есть порядок.
Алессандро Ринальди поднялся, когда она вошла.
Он был выше среднего, крепкий, с прямой спиной. Волосы тёмные, в висках чуть серебро. На нём — тёмный камзол, без излишней роскоши, но ткань добротная. Глаза — внимательные, усталые, но тёплые. И когда он посмотрел на Ливию, его лицо смягчилось.
Это смягчение Ливия почувствовала почти физически. Так смотрят на того, кого любят и боятся потерять.
— Ливия, — сказал он тихо. — Ты встала… Слава Богу.
Ливия остановилась на расстоянии одного шага, чтобы не нарушить границы, и сделала то, что считала правильным: чуть наклонила голову. Не слишком, чтобы не выглядеть сломанной.
— Доброе утро, папа.
Слово «папа» далось ей трудно, но она произнесла его ровно. Алессандро улыбнулся — очень осторожно, будто боялся, что улыбка причинит боль.
— Садись. Ешь. Ты была… совсем бледная.
Ливия села. Стул оказался жёстким. Она положила руки на стол, не сжимая пальцы слишком сильно.
Алессандро сел напротив, и его взгляд снова задержался на её лице. Слишком долго. Ливия понимала: он видит в ней жену. Лукрецию. И эта похожесть — как крючок, который держит его рядом с дочерью.
— Лекарь сказал, что ты поправишься, — произнёс он. — Но… — он сделал паузу, словно выбирая слова, — болезнь иногда меняет мысли.
Ливия подняла взгляд.
— Да, — сказала она тихо. — Меняет.
Алессандро кивнул. Он хотел спросить о главном и не хотел давить. Он был не самодуром — это Ливия чувствовала по манере говорить, по тому, что он не требовал, а спрашивал.
— До болезни… ты была готова к монастырю, — сказал он осторожно. — Я не хотел… торопить. Но срок приближается. И я должен знать, что у тебя на сердце.
Ливия взяла кусок хлеба, отломила маленький кусочек. Внутри вспыхнуло: монастырь. Закрытая клетка. Тишина не как спокойствие, а как запрет на жизнь. Она почувствовала, как горло сжалось.
И в этот момент случилось то, что иногда случается с человеком после смерти: простая фраза открывает внутри бездну.
Ливия резко вдохнула, подавилась воздухом и закашлялась. Тереза, стоявшая в стороне, шагнула к ней с чашкой воды, но Ливия подняла руку: сама. Она сделала глоток, выровняла дыхание.
Алессандро смотрел тревожно.
— Ливия?
Она подняла на него глаза. И сказала правду — в пределах эпохи.
— Нет, папа, — произнесла она твёрдо. — Я… много думала. И решила, что этого делать не стоит. Я хочу жить.
В комнате снова возникла пауза. Тереза тихо перекрестилась — скорее по привычке, чем от ужаса.
Алессандро не взорвался. Не ударил кулаком. Он просто выдохнул, и в этом выдохе было облегчение и страх одновременно.
— Ты… уверена? — спросил он тихо.
— Да, — ответила Ливия. — Уверена.
Алессандро посмотрел на её руки, на её серое платье, на её лицо. И вдруг в уголках его глаз появилась влажность, которую он тут же спрятал морганием.
— Тогда… — он улыбнулся чуть шире, — тогда я буду искать тебе мужа.
Ливия замерла на секунду. Потом усмехнулась — коротко и почти по-детски.
— Папа… я тоже не тороплюсь замуж.
Алессандро поднял бровь.
— Не торопишься? — повторил он. — А что ты хочешь? Ты — молодая женщина. Тебе нужна защита, дом… семья.
Ливия отрезала тонкий кусок сыра. Сыр был солоноватый, плотный, вкус сильный. Она говорила, пережёвывая, чтобы не выглядеть слишком умной: умные женщины здесь опасны.
— Я хочу… — начала она и сделала паузу, чтобы не сказать лишнего. — Учиться.
Алессандро моргнул.
— Учиться? — переспросил он, как человек, который услышал слово из чужого языка.
— Да, — Ливия кивнула. — Читать. Разбираться. Я… после болезни. Дай мне хотя бы полгода, папа. Полгода, чтобы прийти в себя. Чтобы… понять, чего я хочу. А потом мы решим: какие женихи, какие условия, как… — она подбирала слова, — как всё будет.
Алессандро смотрел внимательно. Ливия видела: он оценивает не только слова, но и лицо, тон, паузы. Военный тоже умеет читать людей. Просто иначе.
— Полгода, — повторил он. — Это много.
Ливия подняла чашку и сделала глоток воды, чтобы выиграть секунду.
— Я едва не умерла, — сказала она спокойно. — Полгода — не так уж много, если речь о моей жизни.
Слова прозвучали слишком резко, но правдиво. Алессандро вздрогнул и отвёл взгляд на мгновение.
— Ты… права, — произнёс он. — Я… не хочу терять тебя.
Ливия заметила, как его пальцы чуть сжались, будто он держал в ладони невидимый медальон. И поняла: Лукреция стоит между ними, как память.
Она не стала давить дальше. Она просто тихо добавила:
— Спасибо, папа.
Алессандро кивнул и вдруг улыбнулся — почти нежно.
— Ты сегодня… другая, — сказал он.
Ливия почувствовала, как внутри всё напряглось. Но Алессандро продолжил мягко:
— Может, болезнь выбила из тебя… лишнюю робость. Это… даже хорошо.
Ливия позволила себе улыбнуться.
— Возможно.
Она знала: это объяснение он примет. Болезнь. Горячка. Чудо. Всё, что угодно, лишь бы не истина.
Она доела бульон, который оказался на столе, и почувствовала, как в теле появляется чуть больше сил. Не много — но достаточно, чтобы не шататься.
— Папа, — сказала Ливия, когда разговор перешёл на нейтральные вещи — поставки, конюшню, визит какого-то человека. — Можно мне… съездить в город?
Алессандро поднял взгляд.
— В город? — повторил он. — Зачем?
Ливия сделала вид, что вопрос очевиден.
— Я хочу… поменять гардероб.
Тереза за спиной тихо выдохнула так, будто услышала «сжечь дом».
Алессандро нахмурился.
— Но портнихи обычно приезжают на дом, Ливия.
— Я знаю, — ответила она мягко. — Но мне нужно… выбрать. Не только платье.
Алессандро прищурился.
— А что ещё?
Ливия посмотрела на него невинно — насколько могла.
— Мне нужна удобная одежда, — сказала она. — Для… движения.
— Для движения? — Алессандро явно пытался не рассмеяться и не испугаться одновременно.
Ливия наклонилась чуть вперёд.
— Папа, я… — она сделала паузу, — не могу больше лежать и быть слабой. Мне нужно… укрепиться. Я хочу ходить. Больше. И… — она рискнула, — бегать.
Алессандро замер. Потом посмотрел на Терезу. Тереза сделала вид, что у неё нет лица.
— Бегать, — повторил он.
— Да, — Ливия кивнула. — В платье это… неудобно. Особенно если оно персиковое.
Мариетта, стоявшая у двери, покраснела и уставилась в пол, будто её лично обвинили.
Алессандро неожиданно хмыкнул. Хмык был короткий, мужской, без злости.
— Ты говоришь так, как будто персиковый цвет мешает ногам.
— Он мешает достоинству, — спокойно сказала Ливия.
Тереза тихо закашлялась, прикрывая улыбку. Алессандро посмотрел на дочь, и в его глазах мелькнуло что-то живое — радость от того, что она вообще шутит.
— Хорошо, — сказал он после паузы. — Ты поедешь в город. Но не одна. С тобой будет сопровождающий.
Ливия кивнула.
— Конечно.
— И никаких… — он сделал паузу, — странностей. Ты ещё слабая.
Ливия улыбнулась.
— Я буду… очень послушной, папа.
Алессандро посмотрел на неё так, будто не поверил ни одному слову — и всё равно согласился.
После завтрака он ушёл по делам. Тереза начала отдавать распоряжения. Мариетта, как тень, следовала за Ливией, наблюдая и пытаясь понять, куда делась прежняя «персиковая» госпожа.
Ливия поднялась по лестнице на второй этаж, заглянула в несколько комнат — спальню, маленькую гостиную, где стояла лавка и сундук с тканями, комнату, где хранили бельё. Она не торопилась. Она хотела знать пространство. Хотела знать, где что лежит. Хотела знать, какие двери скрипят, какие — нет.
— Синьора, вы… вы хотите что-то? — спросила Мариетта, не выдержав.
Ливия посмотрела на неё.
— Я хочу… библиотеку.
Мариетта моргнула.
— Библиотеку?
— Да, — Ливия кивнула. — У нас есть?
Мариетта улыбнулась с облегчением — вот это было знакомо: госпожа любила книги.
— Конечно, синьора. Сюда.
Библиотека оказалась небольшой, но уютной. Полки тянулись вдоль стен, книги стояли рядами, многие в кожаных переплётах. На столе — чернильница, перо, листы бумаги. Окно давало ровный дневной свет. В углу — кресло, жёсткое, но с подушкой.
Ливия подошла к полкам и провела пальцами по корешкам. Кожа была тёплая, гладкая. Пахло пылью, воском и старой бумагой.
— У вас тут… законы? — спросила она.
Мариетта кивнула.
— Синьор Алессандро любит знать, что ему положено по праву, синьора.
Ливия усмехнулась. «Слава Богу, хоть один нормальный мужчина, который понимает силу бумаги».
— Принеси мне… — она посмотрела на полку, выбирая названия, — вот эти. И ещё… то, что про Флоренцию. Про Медичи. Про город.
Мариетта удивлённо распахнула глаза.
— Про Медичи? Зачем, синьора?
Ливия посмотрела на неё спокойно.
— Я живу здесь, — сказала она. — Я хочу понимать, где я живу.
Мариетта кивнула, но было видно: она не понимает, почему госпожа вдруг задаёт взрослые вопросы.
Когда книги легли на стол, Ливия села. Открыла первую. Буквы были знакомыми и одновременно старинными. Она читала медленно, но упрямо. Страница за страницей. Термины, названия, имена. Устройство города. Обычаи. Законы брака. Обязанности женщин. Права отца. Права мужа. Всё это было как клетка, но клетку можно изучить, чтобы найти дверцу.
Она читала и отмечала внутри: говорить меньше. Слушать больше. Играть роль тихой госпожи, пока она не поймёт, кто в этом доме друг, кто враг, кто просто живёт рядом.
Ливия перевернула страницу и увидела имя, которое заставило её задержать дыхание.
Медичи.
Она не знала подробностей заговоров. Она не была историком. Но она знала другое: власть всегда пахнет опасностью. И если её отец связан с этой властью, значит, опасность будет рядом.
Ливия подняла руку и потёрла виски. Голова снова отозвалась усталостью. Тело было слабым. Но мозг работал. Мозг не сдавался.
Она читала дальше. И чем больше читала, тем яснее становилось: времени на романтику у неё нет. Есть время на выживание.
Когда солнце сдвинулось к полудню, Ливия почувствовала, как буквы начинают плыть. Она боролась — упрямо, как боролась в начале бега с ленивым телом. Но усталость всё равно взяла своё. Она опустила голову на край стола — всего на секунду. «Просто закрыть глаза. Просто… на минуту».
Минуты превратились в сон.
Её пальцы всё ещё держали страницу. На странице было слово «Флоренция» и рядом — дата, написанная чужой рукой. Ливия спала, как спят люди после удара судьбы: не красиво, не спокойно, а так, будто организм наконец получил приказ — выключиться, чтобы выжить.
И даже во сне она держалась за одну мысль — холодную, ясную:
«Я здесь. Значит, я буду жить. И я разберусь».

Глава 2.

Глава 2.

Камень, лен и чужие привычки
Ливия проснулась от того, что по комнате прошёл сквозняк — мягкий, прохладный, пахнущий камнем и дымом. Где-то хлопнуло ставней, будто кто-то не удержал тяжёлую деревянную створку. Вдалеке послышались голоса — не громкие, но живые: короткие фразы, смех, звяканье посуды. Дом работал. Дом жил. И от этого Ливии стало легче: живой дом означает порядок, распорядок, правила, а значит — опоры, за которые можно ухватиться.
Она подняла голову со стола. Щека отпечатала край страницы, пальцы затекли, и рука была в мелких следах от чернил. Ливия посмотрела на ладонь, усмехнулась и тихо пробормотала:
— Отлично. Протокол писала во сне.
Шутка вышла для неё самой — чтобы не дать мозгу скатиться в холодную панику. Панику она не любила. Паника мешала видеть детали.
В библиотеке пахло иначе, чем в спальне: сухая бумага, кожа переплётов, чуть-чуть — пыль и масло для дерева. Свет от окна стал ярче, тени сдвинулись. Значит, она проспала не «минутку». Ливия коснулась виска — головная боль отступила, но оставила после себя ощущение тяжести, как после долгого дежурства.
Дверь приоткрылась. В щель заглянула Мариетта.
— Синьора? — шепнула она, словно боялась потревожить книги. — Тереза велела спросить… вы будете обедать?
Ливия посмотрела на девочку. Отметила: глаза у неё быстро бегают, взгляд ловит лицо Ливии, ищет знакомые черты прежней хозяйки. И не находит.
— Буду, — ответила Ливия ровно. И добавила, чтобы смягчить: — Спасибо, Мариетта.
Та облегчённо выдохнула, как будто услышала хоть что-то привычное.
— Я принесу вам… — она замялась, — платье?
Ливия подняла бровь.
— Я уже в платье.
Мариетта покраснела.
— Я… простите… я думала, вы… вы спали… и…
Ливия махнула рукой.
— Я сама разберусь.
Мариетта кивнула и исчезла.
Ливия закрыла книгу. Аккуратно. Она всегда так делала — уважала бумагу и чужой труд. В XXI веке это называлось «бережное отношение», здесь это называлось «приличие».
Она встала, медленно потянулась, разминая плечи. Тело было ещё слабым, но уже послушнее, чем утром. Ливия шагнула к окну и распахнула ткань. В дворике было светло. Каменные плиты уже подсохли. У стены стояли два бочонка с водой, рядом — корыто. Служанка полоскала бельё, двигая руками быстро, привычно. На верёвке уже висели полотна, и ветер трепал их, как флаги. Возле травяных горшков возилась старуха — видимо, садовница или кухонная помощница, — и Ливия увидела знакомые листья: розмарин, шалфей, мята. Травы здесь были не «для красоты». Здесь ими лечили и готовили.
Она открыла дверь библиотеки и вышла в коридор.
Первое, что Ливия поняла: дом построен не для того, чтобы нравиться. Он построен для того, чтобы стоять.
Каменные стены держали прохладу. Даже днём здесь было свежо, и это казалось спасением после душной современной квартиры, где летом воздух стоял, как в коробке. Пол — гладкий камень, местами накрытый коврами, не слишком дорогими, но плотными. У стен — деревянные лавки, сундуки, несколько кресел с прямыми спинками. На стенах висели гобелены — не роскошные, а такие, которые прикрывают холод и добавляют уюта: узоры, сцены охоты, виноградная лоза.
Ливия шла медленно, не делая резких движений. Она не хотела выглядеть как человек, который впервые видит дом. Но она и не могла «узнавать» всё автоматически. Поэтому она выбирала позицию: «после болезни всё кажется новым». Это было логично. И безопасно.
Она заглянула в первую дверь. Маленькая гостиная — столик, пара кресел, сундук, кувшин с водой, миска с фруктами. На полу — ковёр, потёртый на середине. Значит, здесь сидят часто. В углу — прялка, аккуратно убранная. Ливия задержала взгляд: женщина в этом доме могла заниматься рукоделием, но это не было единственным смыслом её существования — прялка стояла не как алтарь, а как инструмент.
Дальше — комната с бельём. Пахло лавандой и высушенными травами. На полках ровными стопками лежали полотна, простыни, наволочки. Ливия увидела несколько полотенец — грубых, жёстких. Сдержала вздох. Это будут её враги. В XXI веке она бы уже заказала махровые, здесь ей придётся выживать среди лена.
Третья дверь вела к лестнице. Лестница была широкая, каменная, с деревянными перилами, отполированными руками. Ливия провела пальцами по перилам — дерево было гладкое, тёплое, с едва заметными вмятинами. Здесь ходили много лет.
Она спустилась на первый этаж.
Снизу дом был живее. Запахи усилились: дым от очага, хлеб, мясо, чеснок, уксус, тёплое молоко. Где-то звякала посуда. Где-то ругались вполголоса. И где-то смеялись.
Ливия остановилась у арки, ведущей в кухню, и посмотрела внутрь.
Кухня была не «уютной», как в современных сериалах. Она была рабочей. Большой очаг, над ним — чёрный от копоти камень. Котлы, крючья, деревянные столы, на одном — хлебные лепёшки под полотном, на другом — разделанные овощи. Две женщины работали быстро, без лишних слов. Мужчина — крепкий, с рукавами, закатанными до локтей, — рубил что-то ножом, и звук был сухой, уверенный.
Тереза заметила Ливию мгновенно. Она вышла к ней, вытирая руки о фартук.
— Синьора, вы не должны стоять на сквозняке.
Ливия отметила: Тереза говорит не как служанка, а как человек, которому доверили дом. В её голосе было уважение, но и привычка управлять.
— Я просто… смотрю, — ответила Ливия.
— Смотрите из тёплой комнаты, — сухо сказала Тереза. Но потом смягчилась: — Хотите, я покажу вам дом? Чтобы вы не блуждали.
Ливия кивнула.
— Да. Это… было бы полезно.
Тереза пошла впереди, и Ливия следовала за ней, отмечая шаги, двери, повороты. Они прошли к кладовой. Там пахло сыром, солёным мясом, сушёными травами. На полках стояли кувшины с маслом, мешочки с зерном. На полу — бочки. Тереза объясняла коротко, без лишней болтовни: где что хранится, кто отвечает, что привозят раз в неделю, что — раз в месяц.
Ливия слушала и кивала. Она не задавала лишних вопросов, но внутри уже складывала схему: запасы, ресурсы, уязвимости. Если придёт беда — что спасать, что прятать, где огонь, где вода, где выход. Привычка полиции — выживать в чужом пространстве.
— Здесь двор, — сказала Тереза и вывела её наружу.
Внутренний двор был небольшой, но ухоженный. Каменные плиты, колодец или, скорее, глубокая цистерна с крышкой, рядом — ведро. В углу — маленький навес, под ним дрова. У стены — конюшенный вход, и оттуда тянуло лошадьми и сеном. Вдоль стены — несколько горшков с травами и кустик лаванды.
Служанки, увидев Ливию, сразу опустили глаза и сделали вид, что заняты. Ливия отметила это. Страх? Почтение? Или привычка «не смотреть госпоже в лицо»?
Она прошла к цистерне и заглянула в крышку. Вода. Так вот откуда вода для дома.
— Это… всё? — спросила Ливия осторожно.
Тереза посмотрела на неё, поняв вопрос правильно.
— Да, синьора. Ещё привозят из города, если засуха.
Ливия кивнула. И внутри у неё щёлкнуло: «душа не будет». Душ в голове был слабым воспоминанием о прошлой жизни, как мягкое полотенце. Здесь вода — труд. И это придётся принять.
Но она не собиралась принимать грязь.
Она посмотрела на место у навеса, где стояли дрова, потом на дверь, ведущую в небольшое помещение рядом с кухней.
— А там что? — спросила она, будто просто интересуется.
Тереза нахмурилась.
— Там… маленькая комната. Для хозяйственных нужд. Там держат тазы, мыло… — она запнулась, — если оно есть. И травы для стирки.
Мыло.
Слово прозвучало как подарок. Ливия удержала лицо, но внутри улыбнулась.
— Понятно, — сказала она. — Спасибо.
Тереза смотрела на неё внимательно, как на человека, который вдруг начал интересоваться «не своим». Ливия не стала объяснять. Лучше, чтобы её странности списали на болезнь, чем на ум.
Они вернулись внутрь. Тереза провела её в столовую, где уже накрывали к обеду. Ливия села, стараясь держаться естественно.
За столом снова был Алессандро. На этот раз он выглядел более собранным, как человек, который уже успел решить половину дел. Но когда он увидел Ливию, взгляд его снова потеплел.
— Ты гуляла? — спросил он.
— Осматривала дом, — ответила Ливия. — Я хочу… знать, что где.
Алессандро улыбнулся.
— Это разумно.
Он говорил спокойно, и Ливия снова почувствовала: этот человек не враг. Он любит. И именно поэтому опасен — потому что любящий человек замечает изменения. Но Алессандро хотел верить, что его дочь просто «выздоровела». Ливия тоже хотела, чтобы он верил.
Обед был простым: тушёное мясо с овощами, хлеб, сыр, фрукты. Вино разбавленное. Ливия ела медленно, прислушиваясь к вкусу. Еда была плотная, настоящая. И в этом была сила эпохи: всё либо настоящее, либо смертельное.
— Папа, — сказала она, когда они остались почти вдвоём — Тереза ушла распоряжаться, Мариетта стояла у двери, как тень. — Ты говорил о городе. О том, что я поеду… за одеждой.
Алессандро кивнул.
— Да. Завтра или послезавтра. Когда ты окрепнешь.
Ливия кивнула, но добавила осторожно:
— Мне нужно… не только платье.
Алессандро поднял бровь. В его глазах мелькнуло: «опять».
— Ты снова о своих… движениях?
Ливия улыбнулась, не дерзко — легко.
— Папа, если я буду слабой, ты будешь тревожиться. А если я буду сильнее — ты будешь спокойнее.
Алессандро посмотрел на неё долго. И потом кивнул. Военный понимал язык силы.
— Хорошо. Я разрешу. Но ты не будешь бегать по городу одна, Ливия.
— Конечно, — сказала она. И добавила невинно: — Я же воспитанная девушка.
Алессандро усмехнулся.
— Воспитанная девушка не спорит со своим отцом так уверенно.
Ливия пожала плечами.
— Болезнь выбила из меня… лишние страхи.
Алессандро улыбнулся. И снова — слишком тепло.
Ливия отвела взгляд, чтобы не выдать того, что эта теплота ей почти физически больна. Потому что она не его дочь. Но она теперь — единственное, что у него осталось от Лукреции.
После обеда Ливия снова ушла в библиотеку. На этот раз она не засыпала. Она читала медленно, подчёркивая в голове ключевые вещи: права отца, права мужа, правила наследования, обязанности женщины, устройство города. И чем больше читала, тем сильнее понимала: её свобода здесь — тонкая нитка. Но нитка есть.
Когда глаза устали, Ливия закрыла книгу и поднялась. Она прошла к окну библиотеки и посмотрела на двор. В углу двора, под навесом, был небольшой свободный участок. Камни. Дрова. И место, где можно делать самое простое: приседать, шагать, разогревать тело.
«Не сразу бег. Сначала — выносливость. Сначала — мышцы. Сначала — дыхание», — подумала она так же, как планировала выезд на задержание.
Она спустилась вниз, вышла во двор и сделала несколько шагов по кругу. Медленно. Потом ускорилась. Тело откликнулось слабостью, но откликнулось.
Ливия остановилась, приложила ладонь к груди — сердце билось чаще. Она выдохнула.
— Ничего, — сказала она себе тихо. — Мы тебя научим.
Она вернулась в дом, чувствуя лёгкую дрожь в ногах. Это была не слабость. Это было начало.
Вечером она снова сидела в библиотеке. Свечи горели ровно. Ливия перелистывала страницы, и в какой-то момент её взгляд упал на дату, написанную в одной из книг. Она не знала точного числа, но год был понятен.

Глава 3.

Глава 3.

Вода, камень и обещание себе
Ливия проснулась от резкого ощущения пустоты во рту — как будто ночь вытянула из неё всю влагу, а вместе с влагой и часть сил. Она провела ладонью по лицу: кожа была тёплая, но не горячая, значит, лихорадка ушла окончательно. Хорошо. Ливия не любила болезни. Болезнь — это отсутствие контроля, а отсутствие контроля в её жизни всегда заканчивалось чьей-то кровью.
Она села на кровати, прислушалась к себе. Сердце билось ровно. Живот спокойно. Ноги — слабые, но уже не ватные. И всё равно это тело было чужим: слишком лёгким, слишком тонким, будто на ней не бронежилет, а тонкая рубашка. Она поднялась, осторожно сделала несколько шагов по комнате — так, как делают после сотрясения или высокой температуры, проверяя, не поведёт ли в сторону.
Не повело.
Ливия подошла к зеркалу — небольшому, с мутноватой поверхностью. Отражение выглядело как чужая девушка в чужой спальне. Темноволосая, бледная, с чуть покрасневшими от сна губами, с глазами, которые здесь казались особенно яркими — бирюзовыми, почти невозможными на фоне тусклого света свечи. В глазах было то, что она знала слишком хорошо: настороженность. И ещё — злость. Не на судьбу, не на город, не на эпоху. На собственную беспомощность.
«Ты жива. Значит, хватит ныть», — сказала она себе мысленно и тут же поймала внутренний смешок: в XXI веке она бы сказала то же самое коллеге, только грубее.
Она взяла чашку, сделала глоток воды. Вода пахла глиной и чем-то травяным, будто кувшин стоял рядом с настоем. Ливия поморщилась, но допила. Здесь не было выбора «фильтр/бутылка». Здесь был выбор «пей или будь слабой». Слабой она быть не собиралась.
Платье лежало на кресле — снова серое, как она приказала. И рядом — аккуратно сложенный персиковый вариант, будто Мариетта оставила его «на случай, если синьора одумается». Ливия посмотрела на персиковое, подняла уголок ткани и фыркнула.
— Слышишь, рюши, — пробормотала она тихо, — у нас с тобой сложные отношения.
Она оделась быстро, насколько позволяли завязки. С завязками она уже начала разбираться. Это было похоже на работу с наручниками: если нервничать — запутаешься, если действовать спокойно — всё получится. Волосы собрала лентой, оставив несколько прядей у лица. На мгновение подумала, как выглядела её утренняя пробежка в парке XXI века: хвост, наушники, кроссовки. И теперь — лён, лента и обувь, в которой бегать можно только если очень обиделась на жизнь.
Ливия вышла в коридор. Дом ещё не был в полном шуме, но уже чувствовалось движение: где-то скрипнула дверь, кто-то прошёл по лестнице, кто-то разговаривал на кухне. Воздух был прохладный, каменный, и в этом воздухе держался запах дыма — не удушающий, а ровный, будто дом привык к огню так же, как Ливия привыкла к сирене.
Она спустилась на первый этаж. На лестнице перила были тёплые от чужих ладоней — значит, кто-то уже ходил. Внизу пахло хлебом. Ливия поймала этот запах и на секунду остановилась: хлеб здесь пах по-настоящему. В XXI она покупала хлеб на бегу, не различая, что там внутри. Здесь хлеб был работой. Зерно — работой. Вода — работой. Всё было трудом.
В столовой уже накрывали. Мариетта бегала вокруг стола, стараясь не шуметь. Увидев Ливию, она выпрямилась, как будто ожидала проверки.
— Доброе утро, синьора, — сказала она и тут же быстро добавила, словно оправдываясь: — Я принесла серое платье… как вы велели… и… и пояс…
Ливия посмотрела на пояс. Простой. Кожаный. Без украшений.
— Хорошо, — сказала она и почувствовала, как Мариетта расслабилась.
Это была забавная деталь эпохи: служанка боялась не за свою судьбу — она боялась за настроение госпожи, как будто настроение госпожи было погодой. В XXI Ливия бы сказала: «не нагнетай». Здесь пришлось быть мягче.
— Спасибо, Мариетта. Ты молодец.
Мариетта покраснела и улыбнулась — широко, искренне. И вдруг, почти шёпотом, сказала:
— Тереза думает… что вы… после болезни стали… смелее.
Ливия приподняла бровь.
— А ты что думаешь?
Мариетта замялась, потом выдохнула:
— Я думаю… вы стали… другой. Но… — она быстро добавила, — мне это нравится. Вы… вы смотрите так, будто… вас нельзя обмануть.
Ливия невольно улыбнулась. Ей понравилась эта формулировка. Не «страшная», не «злая» — а «нельзя обмануть».
— Постараюсь соответствовать, — сказала она и пошла к столу.
Алессандро вошёл чуть позже. В темной одежде, чистой, хорошо сидящей. Он выглядел так, будто ночь тоже не дала ему отдыха: в уголках глаз — усталость, линия рта — напряжённая. Но когда он увидел Ливию, на лице проступило тепло — осторожное, сдержанное, как у человека, который боится спугнуть хорошее.
— Ты сегодня лучше, — сказал он, и это было не вопросом, а выводом.
— Лучше, — согласилась Ливия. — И голова яснее.
Алессандро сел напротив, положил руки на стол. Ливия отметила, как он держит пальцы — привычка военных: всё собрано, ничего лишнего.
— Я хочу, чтобы ты ела, — сказал он. — И чтобы не выходила одна во двор по утрам.
Ливия подняла на него глаза.
— Мне нужен воздух, папа.
— Я не спорю, — спокойно ответил он. — Но пусть рядом будет хотя бы Тереза. Или кто-то из людей.
«Вот оно», — подумала Ливия. Контроль. Любовь, которая превращается в охрану.
— Хорошо, — сказала она без борьбы. — Пусть будет рядом.
Алессандро кивнул. На стол поставили миску с кашей — густой, на молоке, с мёдом. Ливия попробовала. Вкус был странно уютный. Она поймала себя на мысли, что в XXI она бы сказала: «детский сад». А теперь — ела и чувствовала благодарность.
— Папа, — сказала она после нескольких ложек, — я хочу сегодня снова пойти в библиотеку.
Алессандро улыбнулся.
— Это ты всегда любила.
Ливия почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Он говорил о той девочке. О той Ливии, которая мечтала о монастыре и любила персиковые платья. Ливия-оперативница не имела права на такие слабости, но сейчас… сейчас она почувствовала странное сожаление к этой девочке. Может, у неё действительно не было выбора.
— И ещё, — продолжила Ливия, осторожно подбирая слова, — я хочу в ближайшие дни поехать в город.
Алессандро не удивился. Он только внимательно посмотрел на неё.
— За одеждой.
— Да.
— И за… — он сделал паузу, — тем, что тебе нужно для твоих… упражнений.
Ливия кивнула. Слово «упражнения» звучало безопаснее, чем «тренировки». Слово «тренировки» здесь было бы почти вызовом.
— Мне нужно чувствовать тело, папа. Оно… — Ливия на секунду замолчала, чтобы не сказать лишнего, — после болезни… слабое. Я не хочу снова лежать и ждать, когда кто-то решит за меня.
Алессандро смотрел на неё долго. Потом сказал тихо:
— Ты говоришь… как Лукреция.
Ливия почувствовала, как в груди на мгновение стало пусто. Имя матери прозвучало в комнате так, как звучит клятва. Алессандро произнёс его не для того, чтобы давить. Он просто не удержался. Память вырвалась наружу.
Ливия опустила взгляд в миску.
— Я не знала маму, — сказала она спокойно. — Но если она была сильной… я рада.
Алессандро улыбнулся — грустно и тепло одновременно. Он не стал продолжать. Он сделал вид, что занялся хлебом. Но Ливия заметила: пальцы его чуть дрожали.
Это было важно. Это была слабость, которую она не должна использовать. И которую она будет защищать. Не потому что «добрая». Потому что этот мужчина — её единственная стена в этом городе. И если стена рухнет, она останется одна.
— В город ты поедешь, — сказал Алессандро наконец. — Но не сегодня. Сегодня ты ещё… бледная. Завтра — посмотрим.
Ливия хотела возразить, но не стала. Она знала, когда давить, а когда отступать, чтобы получить больше.
— Хорошо, — согласилась она. — Тогда сегодня я буду читать и… — она позволила себе чуть улыбнуться, — привыкать к мысли, что у женщин здесь нет карманов.
Алессандро приподнял бровь.
— Карманов?
Ливия показала на своё платье.
— У меня всё было в карманах. — Она сказала это так, будто речь шла о настоящей ценности. — Ключи, деньги,… всё. А теперь… — она развела руками, — теперь мне предлагают сумочку.
Мариетта, стоявшая в стороне, оживилась.
— Сумочка у вас есть, синьора! Та, маленькая, с вышивкой!
Ливия представила маленькую вышитую сумочку и не удержалась от смешка.
— Прекрасно. Теперь я буду выглядеть как человек, который носит с собой только молитвы.
Алессандро усмехнулся — коротко, искренне.
— Ты стала язвительной.
— Я стала честной, — ответила Ливия и почувствовала, как напряжение в комнате чуть спало.
После завтрака Алессандро ушёл. Ливия проводила его взглядом через двор — он говорил с одним из мужчин у конюшни, коротко, по делу. Потом исчез за дверью, оставив после себя ощущение порядка. Ливия осталась в доме, где всё было чужим, но где можно было строить своё.
Она пошла в библиотеку.
По дороге она специально замедлялась, трогала пальцами поверхности: холодный камень стены, шероховатую древесину дверного косяка, ткань гобелена. Ей нужно было запомнить дом телом, не только головой. В XXI она умела ориентироваться в подъездах, по запаху и звуку определять, где лестница, где лифт, где мусоропровод. Здесь ей нужно было научиться тому же — но с другими предметами.
В библиотеке было тихо. Ливия открыла книгу с законами, потом отложила и взяла другую — про город, про семьи, про устройство власти. Она читала медленно, иногда проводя пальцем по строкам, чтобы не сбиваться. Почерк в книгах был разный, язык местами старомодный, но смысл ловился: у кого власть, у кого деньги, кто с кем связан.
Она нашла имя «Медичи» в одном месте, потом в другом. Встречались фамилии Пацци, Сальвиати, Риарио. Ливия не могла сказать, кто из них станет ножом, кто — рукой, кто — мозгом. Но уже чувствовала: это город, где фамилии — оружие. Скажешь не то — и тебя могут убить без суда. Или засунуть в монастырь так же легко, как закрыть дело.
Она закрыла книгу и потерла лоб. Мысль о монастыре снова заставила желудок сжаться. Её мозг мгновенно начал строить варианты: как оттянуть, как уйти, как убедить отца, как создать себе репутацию, которая позволит не торопиться. И тут же возникла другая мысль — холодная и неприятная: если отца убьют или лишат влияния, её никто не спросит. Её просто заберут. И всё.
Ливия сидела, чувствуя, как поднимается злость. Не на людей, а на систему. На эпоху, которая держит женщину как вещь.
«Ты хотела жить — вот тебе жизнь», — сказала она себе.
Она встала. Подошла к окну. Посмотрела на двор.
Ей нужен был воздух. Движение. И ощущение, что она может хотя бы что-то.
Она спустилась вниз и вышла во двор.
Тереза заметила её и сразу подошла.
— Синьора, вам нельзя переутомляться.
— Я не собираюсь падать в обморок, Тереза, — сказала Ливия ровно. — Я просто буду ходить. И… делать несколько упражнений.
Тереза смотрела на неё внимательно, потом сказала:
— Если вы упадёте — синьор Алессандро будет зол. И на меня тоже.
Ливия посмотрела на неё.
— Тогда следи, чтобы я не падала.
Тереза фыркнула — почти незаметно, но Ливия уловила: женщина понимает её. Не по словам — по характеру.
Ливия начала с простого: шаги, дыхание, несколько приседаний — медленно, контролируя колени. Она чувствовала, как мышцы дрожат, как тело сопротивляется, как будто говорит: «не надо». Ливия отвечала без слов: надо.
Она не делала показухи. Она работала. И в процессе вдруг почувствовала сильное, почти детское желание — заплакать. Не от боли. От осознания, что она одна. Что никто из её мира не придёт. Что её телефон — где-то там, в чужой реальности, вместе с её формой, с её именем в базе данных, с её привычками пить кофе на ходу.
Её горло сжалось. Она резко выдохнула, выпрямилась и продолжила. Слёзы в её работе всегда были роскошью. Она не могла себе их позволить, когда нужно держать задержанного. И не позволит себе здесь, когда нужно держать свою жизнь.
— Синьора… — Мариетта появилась у двери с корзиной. — Вы опять…
Ливия повернула голову и посмотрела на неё.
— Да.
— Но… вы же… — Мариетта замялась. — Вы раньше…
— Раньше я хотела в монастырь, — сказала Ливия спокойным, почти ласковым голосом. — А теперь я хочу жить. Ты понимаешь разницу?
Мариетта смотрела на неё широко раскрытыми глазами. Потом кивнула — медленно, серьёзно.
— Понимаю, — прошептала она. — Вы… вы как будто… проснулись.
Ливия остановилась. Это слово — «проснулась» — прозвучало слишком точно. Она почувствовала, как по спине пробежал холод.
— Да, — сказала она, заставив себя улыбнуться. — Проснулась. После болезни.
Мариетта облегченно выдохнула, будто получила объяснение, которое можно носить в себе и повторять другим.
Когда Ливия вернулась в дом, Тереза уже ждала у двери, с видом человека, который сейчас будет требовать отчёт.
— Синьора, — сказала Тереза, — синьор Алессандро велел передать: к вечеру придёт человек. Он хочет поговорить о… делах.
Ливия насторожилась.
— О каких делах?
Тереза чуть опустила голос.
— О городе. О безопасности. Синьор Алессандро сказал, что вы должны быть… осторожны. Сейчас… неспокойно.
Ливия почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло. «Неспокойно» — это не просто слово. Это предупреждение.
— Кто придёт? — спросила она.
— Не знаю, — ответила Тереза. — Один из людей, которые служат синьору. Не из дома.
Ливия кивнула. Она не стала расспрашивать больше. В этом доме любопытство могло быть опасным. Но она уже сделала вывод: отец связан с политикой больше, чем ей показали. И значит, её «шопинг» — это не только платье. Это выход в город, где могут смотреть не только на её ленты, но и на её связи.
Вечером Алессандро вернулся позже обычного. Он вошёл быстро, снял плащ, и Ливия заметила: он устал, но собран. Он сел в столовой, попросил вина, сделал глоток — не для удовольствия, а чтобы снять напряжение.
Ливия не спрашивала сразу. Она ждала. Это было её правило: пусть человек сам выдаст важное, если ему нужно.
Алессандро посмотрел на неё.
— Ты сегодня читала?
— Да.
— И что? — спросил он неожиданно прямо.
Ливия медленно выдохнула.
— Я поняла, что здесь всё… завязано на фамилии. На слове. На том, кто кому кланяется.
Алессандро кивнул, будто услышал правильный ответ.
— Именно. Поэтому я хочу, чтобы ты в городе говорила меньше. Слушала больше.
Ливия усмехнулась уголком губ.
— Папа, ты меня недооцениваешь. Я умею молчать.
Алессандро посмотрел на неё чуть иронично.
— Ты сегодня утром спорила со мной про карманы.
— Это не спор. Это боль, — серьёзно сказала Ливия, и Мариетта, стоявшая у стены, прыснула, тут же испуганно прикрыв рот.
Алессандро улыбнулся. Потом лицо его снова стало серьёзным.
— Завтра ты поедешь в город, — сказал он.
Ливия подняла глаза.
— Завтра?
— Да. С сопровождающим. И… — он сделал паузу, — будь внимательна. Сейчас много людей ходит по улицам с чужими глазами.
Ливия почувствовала, как по коже пошёл холод. Но она не показала этого. Она кивнула.
— Хорошо.
Алессандро смотрел на неё и вдруг сказал тихо:
— Ты правда изменилась.
Ливия не ответила сразу. Она сделала вид, что пьёт воду. Выиграла секунду.
— Я просто… перестала хотеть умереть, — сказала она спокойно.
Алессандро замер. Потом медленно кивнул.
— Это… лучшее, что я мог услышать.
Ливия опустила взгляд на стол. Камень под скатертью был холодный. Но её ладони были тёплые. Она была жива. И завтра она выйдет в город, где каждый запах будет чужим, каждый взгляд — потенциально опасным, а каждая ошибка — слишком дорогой.
Она подняла глаза и сказала себе внутри, без пафоса, без лишних слов:
«Соберись. Завтра начинается настоящее».

Глава 4.

Глава 4.

Город, который смотрит в ответ
Ливия проснулась раньше, чем в доме началось движение. Не от волнения — от ясного понимания: сегодня она выйдет наружу. Не во двор. Не к колодцу. В город.
Слово «город» внутри звучало как предупреждение.
Она лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как сердце бьётся чуть быстрее обычного. Это было знакомое состояние — перед выездом, перед операцией, перед тем моментом, когда дверь открывается, и дальше всё зависит от реакции, скорости и точности.
Только теперь вместо подъезда с облупленной краской её ждали узкие каменные улицы Флоренции пятнадцатого века.
Ливия медленно выдохнула, села и опустила ноги на пол. Камень был холодный, но уже не резал кожу, как в первые дни. Тело привыкало. Медленно. Упрямо.
Она подошла к зеркалу. В отражении — та же девушка. Та же тонкая шея. Те же слишком яркие глаза. Но выражение лица изменилось. Сегодня в нём было напряжение охотника, а не выжившего.
— Работаем, — тихо сказала она себе.
На кресле лежало платье. Серое, плотное, с минимальной отделкой. Рядом — аккуратно сложенный плащ и пояс, который она сама выбрала вчера вечером. Практичный. Без украшений. Можно затянуть крепко.
Персиковое платье тоже лежало рядом. Мариетта не сдавалась.
Ливия взяла его двумя пальцами, приподняла и внимательно осмотрела.
— Нет, — сказала она спокойно. — Сегодня я не декоративный фрукт.
Она оделась быстро, уже уверенно справляясь с завязками. Юбку закрепила так, чтобы шаг был свободнее. Пояс затянула крепко — почти привычное ощущение ремня. Не совсем, но близко.
Когда она вышла в коридор, дом уже просыпался. Шаги, голоса, запах хлеба, тёплого молока, дыма. Всё смешивалось в плотную утреннюю атмосферу.
В столовой Алессандро уже ждал.
Он сидел прямо, руки на столе, взгляд внимательный. Перед ним лежали перчатки и короткий кинжал в ножнах — не демонстративно, просто как часть повседневности.
Ливия отметила это мгновенно.
Он тоже готовится.
— Ты рано, — сказал он мягко.
— Я всегда рано, когда нервничаю, — честно ответила она.
Алессандро внимательно посмотрел на неё.
— Боишься города?
Ливия на секунду задумалась.
— Нет. Я боюсь не понять его правил.
Алессандро кивнул. Это был ответ, который он уважал.
Завтрак прошёл почти молча. Но это была не тяжёлая тишина. Это была рабочая тишина. Как перед дорогой.
Когда они поднялись из-за стола, во двор уже подали лошадей. И носилки — на случай, если Ливия устанет.
Она посмотрела на носилки и подняла бровь.
— Папа…
— Это мера предосторожности, — спокойно сказал он.
— Я буду идти, — ответила она.
Он не спорил.
Город начался ещё до ворот.
Сначала — запах.
Не один. Сразу десятки. Тёплый хлеб. Конский навоз. Влага от камня. Пряности. Дым. Кожа. Металл. И ещё — человеческое тепло, плотное, почти физическое.
Ливия остановилась на мгновение. Воздух ударил в лёгкие как поток информации. Слишком много. Слишком быстро.
Она заставила себя вдохнуть глубже.
Потом ещё раз.
Потом шагнула вперёд.
Улицы были уже, чем казались издалека. Дома поднимались вверх, каменные стены почти касались друг друга. Окна маленькие, тёмные. Где-то наверху висели ткани, верёвки, корзины.
Люди двигались плотным потоком. Говорили громко. Жестикулировали. Торговались. Смеялись. Кричали.
Ливия шла рядом с сопровождающим, но смотрела не вперёд — по сторонам.
Кто избегает взгляда.
Кто смотрит слишком долго.
Кто держит руки в плаще.
Кто напряжён.
Привычка не исчезла.
Она увидела женщину, торгующую тканями. Мужчину с ножами. Мальчика, который слишком внимательно наблюдал за кошельками прохожих.
Она отметила его и прошла мимо.
Город не был красивым. Он был живым. И жизнь в нём не притворялась безопасной.
Ателье оказалось на узкой улице, где пахло краской, шерстью и утюгом. Внутри — ткани, свёрнутые рулонами, подвешенные ленты, готовые изделия на манекенах.
Хозяйка ателье поклонилась глубоко, почти театрально.
— Мадонна Ливия…
Ливия кивнула коротко. Она уже решила: говорить мало.
Её усадили. Начали показывать ткани. Цвета.
Персик. Роза. Кремовый. Лаванда.
Ливия смотрела на это как следователь на показания, в которых слишком много лишнего.
— Плотнее, — сказала она спокойно. — Без блеска. Без вышивки. И обувь… крепкую.
Хозяйка моргнула.
— Для прогулок?
— Для движения.
Измерения заняли время. Ткань прикладывали к плечам, талии, рукам. Ливия терпела. Это было как медицинский осмотр — просто процедура.
Она почти расслабилась.
И именно тогда это произошло.
Резкий рывок.
Ткань натянулась.
Рука, вцепившаяся в её сумку.
Ливия не думала.
Тело сработало быстрее.
Поворот. Захват запястья. Шаг в сторону. Сброс центра тяжести.
Мужчина рухнул на камень с глухим ударом. Она прижала его коленом к спине, фиксируя руку.
Тишина вокруг длилась долю секунды.
Потом — крики.
Стража бежала.
И за этим — другой звук.
Смех.
Лёгкий. Удивлённый.
— Вот до чего довели Флоренцию… — произнёс голос с насмешливой мягкостью. — Женщины работают быстрее стражи.
Ливия не повернула голову. Она контролировала захват. Дыхание ровное. Сердце — быстрое, но чёткое.
Стража схватила вора.
Она встала.
И только тогда посмотрела.
Они стояли в стороне.
Двое мужчин.
Один — высокий, светловолосый, волосы длинные, ухоженные, лицо спокойное, почти холодное. Взгляд — прямой. Тяжёлый. Оценивающий.
Другой — чуть ниже, рыжеватый, с живыми глазами, улыбка лёгкая, почти дерзкая.
Оба одеты дорого. Без крика роскоши. Но очевидно.
Красивые.
Опасные.
Ливия почувствовала странное напряжение в груди — не страх. Узнавание силы.
Светловолосый смотрел на неё молча. Без улыбки.
Как на инструмент.
Как на задачу.
Как на загадку.
И в этом взгляде было больше интереса, чем в словах его друга.
Ливия выдержала взгляд.
Ровно три секунды.
Потом отвернулась.
И только тогда позволила себе выдохнуть.

Глава 5.

Глава 5.

Маттео
Флоренция всегда пахла властью.
Даже когда на улицах пахло хлебом, лошадьми и дымом — под этим всё равно проступал другой запах, который чувствуют только те, кто однажды был достаточно близко к крови, чтобы перестать обманывать себя.
Власть пахла страхом. И терпением. И чужими тайнами, которые приходится носить в себе, чтобы не умереть.
Маттео Кастелли не любил этот город. Он уважал его — за дисциплину камня, за упрямство купцов, за то, как здесь умели считать деньги и головы одинаково холодно. Но любить — нет. Любовь всегда делает слабее. Маттео это усвоил давно, ещё до того, как научился держать меч, как продолжение руки.
Сейчас он стоял в тени у стены, где камень сохранил ночную прохладу, и слушал, как на площади просыпается день. Шаги, крики, молитвы, стук деревянных ставней, звон металла, запахи, которые смешиваются в один плотный поток.
Город был живым. А значит — опасным.
Он вернулся в город три дня назад. Формально — на службу. Неформально — на охоту. Его позвали не потому, что нужно было показать людям силу. Силу здесь показывали и без него. Его позвали, когда в воздухе появляется предвестие удара: слишком много шёпотов, слишком много чужих глаз в чужих воротах, слишком много улыбок, которые не достигают глаз.
Маттео сжал пальцы в перчатке и посмотрел на свои руки. Руки были спокойные. Руки не дрожали. Это было важно. Если начинают дрожать руки — значит, ты стареешь. Или начинаешь сомневаться. И то и другое смертельно.
Он помнил, как впервые понял, что доверие — роскошь. Ему было двадцать один, когда он позволил себе ошибку. Женщина, улыбка, клятвы, запах волос. Он не был глупцом — просто был живым. И за это его чуть не убили. Тогда он впервые увидел, как легко чужая слабость становится оружием. Женщина не обязательно должна быть предательницей. Достаточно, что она — дверь, в которую вломятся.
Маттео больше не оставлял дверей открытыми.
Его учили не только мечу. Его учили видеть. В школах наёмников не учили красиво говорить, зато учили слушать паузу между словами, смотреть на пальцы, на шею, на дыхание. Учили понимать, кто врёт, кто боится, кто готов ударить. Учили не потому, что это «красиво» — потому, что это спасает жизнь.
Своего друга Томмо он встретил в той же школе — не в первый день, а позже, когда уже думал, что понял, какие бывают люди.
Томмо был как солнечное пятно на грязном камне: яркий, лёгкий, слишком живой. Он смеялся громко, шутил даже тогда, когда вокруг лежали раненные, и умел из любого наказания сделать спектакль. Сначала Маттео решил, что это идиот. Потом понял: это маска.
Самые опасные люди редко выглядят опасными.
Томмо был тем, кто говорил за двоих, чтобы второй мог молчать и слушать. Он умел вытягивать из людей слова, не заставляя их чувствовать угрозу. Он умел стать «своим» за десять минут. И за те же десять минут мог узнать о человеке всё, что нужно.
Его весёлость была тонкой тканью, натянутой на сталь.
Маттео помнил, как впервые увидел Томмо после работы. Тогда они ещё были мальчишками, и кровь на руках казалась чем-то, к чему можно привыкнуть.
— Ты опять такой мрачный, — сказал Томмо, вытирая руки полотном, будто после обычной кухни. — Я уже начинаю думать, что ты родился с этим выражением лица.
— А ты родился с языком, — ответил Маттео. — И никто не удосужился его укоротить.
Томмо рассмеялся так, будто это была самая добрая шутка на свете.
— Попробуют — откушу, — сказал он спокойно.
И это было правдой. Томмо улыбался, но мог быть холоднее льда. Маттео это увидел быстро, когда однажды Томмо допрашивал пленного — не как палач ради удовольствия, а как ремесленник, который делает работу. Без эмоций. Без злости. Только метод. Только результат.
Маттео тогда понял: рядом с ним не балагур. Рядом с ним — тень. Власти всегда нужны тени.
С тех пор они работали вместе. Меч и слово. Сталь и маска.
И сейчас Маттео снова позвал Томмо не потому, что хотел поговорить о женщинах или винах. Он позвал его потому, что в городе пахло заговором. Когда пахнет заговором, одному быть нельзя. Один человек может быть убит в темноте. Двое — уже риск. Двое — уже возможность.
Томмо появился на площади так, будто его выдуло ветром из соседней таверны. Он был в хорошем настроении — как всегда на публике. В одежде дорогой, но не кричащей. Волосы уложены. Лицо — открытое, красивое. Такие лица внушают доверие. Маттео всегда считал это чудовищной несправедливостью.
— Маттео! — Томмо распахнул руки, будто хотел обнять его посреди площади. — Ты стоишь так, словно ждёшь, когда к тебе подойдёт сама смерть и попросит расписаться.
— Она не попросит, — сухо сказал Маттео. — Она просто возьмёт.
Томмо вздохнул театрально.
— Ты умеешь делать утро вдохновляющим.
— Ты умеешь раздражать.
— Это тоже талант, — улыбнулся Томмо. И тут же, без перехода, потому что умел менять тон мгновенно: — Ты чувствуешь?
Маттео не ответил сразу. Он почувствовал не только «это». Он почувствовал всё: новую охрану у некоторых домов, чужих людей в толпе, взгляды, которые уходят слишком быстро, когда на них смотришь. И самое главное — слухи. Они шли по городу как дым: не видно, откуда, но пахнет.
— Да, — сказал Маттео. — Чувствую.
— Тогда ты не зря вернулся, — тихо сказал Томмо, и улыбка на секунду погасла. На одну секунду из-под маски выглянул настоящий Томмо. Холодный. Сосредоточенный. Опасный.
И снова улыбка вернулась — лёгкая, как перо.
— Пойдём, — сказал он громче. — Я знаю место, где делают лучший хлеб. Если мы умрём сегодня — хочу умереть сытым.
Маттео пошёл рядом. Они двигались в толпе так, как привыкли: не спиной к спине, но и не рядом плечом. Чуть смещённо, чтобы видеть больше. Чтобы не дать окружить.
Маттео слушал город. Томмо слушал людей. Они обменивались короткими взглядами — этого было достаточно.
На углу улицы Томмо вдруг замедлил шаг.
— Вон там, — сказал он почти шутливо. — Смотри.
Маттео посмотрел.
Сначала он увидел толпу. Потом — движение. Резкое, но не хаотичное. И в центре — девушка.
Девушка была одета скромно — серое платье, плащ, волосы собраны. Не красавица из баллады. Не жеманная кукла. Лицо молодое, почти невинное на первый взгляд. Но Маттео сразу отметил другое: её взгляд. Он был не «девичий». Он был внимательный. Слишком внимательный.
И тут он увидел вора.
Тот метнулся к её сумке — быстро, ловко, как делают мальчишки, выросшие на камне и голоде. Он ожидал крика. Женского визга. Паники.
Девушка не закричала.
Она повернулась так, словно знала, что он будет справа. Поймала руку. Вывернула запястье. Сделала шаг, сбросила его центр тяжести и уложила на землю движением, которое Маттео видел только у обученных людей.
И прижала коленом.
Чётко. Без лишней силы. Без украшений. Как фиксируют преступника.
Маттео на секунду остановился.
Кровь в голове стала холоднее.
Томмо присвистнул:
— Святая Мария… Ты видел?
Маттео молчал. Он смотрел на её руки, на её плечи, на то, как она держит равновесие. У неё было тело молодой девушки — не воина. Но движения принадлежали не этому телу. Движения были чужие. Непривычные для флорентийской барышни.
Стража подбежала с опозданием. Как всегда. Вор орал. Толпа шумела. А девушка стояла спокойно, как будто только что поправила ленту.
Маттео почувствовал странное ощущение — не восхищение. Скорее раздражение и интерес одновременно.
Раздражение — потому что такие люди ломают привычную картину мира.
Интерес — потому что такие люди могут стать решением.
Томмо, конечно, не удержался. Он шагнул чуть ближе, улыбаясь так, будто пришёл на праздник.
— Вот до чего довели Флоренцию, — сказал он громко и весело. — Женщины работают быстрее стражи!
Толпа рассмеялась. Девушка посмотрела на Томмо. Спокойно. Без кокетства. И в этом взгляде Томмо мгновенно увидел вызов — он обожал вызовы.
Маттео молчал. Его молчание было не привычкой — это была работа. Пока Томмо говорил, Маттео слушал.
Он видел: девушка не дрожит. Она дышит ровно, но чуть чаще — адреналин. Её пальцы слегка напряжены — готовность. Она не ищет поддержки взглядом. Значит — привыкла действовать одна.
Маттео сделал шаг. Представился коротко. Она ответила так же коротко. И — главное — выдержала его взгляд.
Три секунды. Ровно три. Потом отвела глаза первой. Не испугалась — просто решила, что достаточно.
Это было умно.
Маттео отметил это ещё одной отметкой. И внутри что-то щёлкнуло: «Её нужно узнать. Срочно».
Томмо потом шёл рядом и говорил без остановки — как будто пытался заглушить мысли Маттео.
— Ты видел, как она его прижала? Коленом! Это же… это же почти как… — Томмо замялся, подбирая сравнение, — как наши ребята делают, когда не хотят ломать кости.
— Да, — сухо сказал Маттео.
— Но кто её учил? — Томмо прищурился. — Она не выглядит… обученной. Она выглядит как… как девушка, которую посадили вышивать и молиться.
Маттео промолчал. Но мысль уже работала: кто мог учить девушку таким приёмам? Наёмники? Нет. Священники? Смешно. Отец? Возможно, если военный. Но техника… техника странная.
— Знаешь, — сказал Томмо вдруг, — я слышал, что китайцы… — он произнёс слово так, будто пробовал его на вкус, — в дальних землях дерутся иначе. Без мечей. Руками. Там есть приёмы…
Маттео посмотрел на него.
— Китайцы во Флоренции?
Томмо пожал плечами, улыбаясь:
— Почему нет? Город богатый. Сюда приходят странные люди. А она… она была странной.
Маттео не спорил. Версия была удобной: если объяснить необычное «китайцами», мозг успокаивается. Маттео, однако, не любил удобные объяснения. Они часто были ложью.
— Узнай, кто она, — сказал он тихо.
Томмо улыбнулся шире.
— Уже.
Маттео прищурился.
— Уже?
Томмо наклонился ближе, будто делился сплетней.
— Я услышал, как хозяйка ателье назвала её. Ливия. И сопровождающий у неё был человек Ринальди. Алессандро Ринальди. Военный. Связан с Медичи. — Томмо сделал паузу и добавил весело: — А теперь угадай, дорогой мой, почему юная Ливия Ринальди внезапно научилась укладывать воров?
Маттео посмотрел на него холодно.
— Потому что кто-то её научил. Или потому что она сама… не та, кем кажется.
Томмо улыбнулся, но глаза у него стали серьёзнее.
— Вот поэтому я и люблю работать с тобой. Ты всегда выбираешь самый неприятный вариант.
Маттео не ответил. Он думал.
Если Ливия — дочь Ринальди, значит, у неё доступ к дому, связанному с Медичи. Если она действительно изменилась — это может быть шанс. А может быть — угроза.
Маттео привык думать так: любой шанс — потенциальная угроза. И наоборот.
— Поставь за ней глаза, — сказал он.
Томмо вскинул брови:
— Уже?
— Да.
— Ты торопишься, — Томмо усмехнулся. — Мне нравится.
Маттео посмотрел на улицу, где девушка исчезла за дверью ателье.
— Я не тороплюсь, — сказал он. — Я считаю время.
Томмо кивнул. И ушёл в толпу, растворяясь мгновенно. Через минуту он вернулся с мальчишкой — худым, грязным, с острыми глазами.
Маттео посмотрел на мальчишку так, что тот сразу понял: шуток не будет.
— Видишь ту девушку? — Томмо говорил мягко, почти ласково. — Ты будешь идти за ней. Слышишь? Не подходить близко. Не трогать. Просто смотреть: куда идёт, с кем говорит, что покупает. Потом вернёшься ко мне и расскажешь всё. Если соврёшь — я узнаю.
Мальчишка сглотнул и кивнул быстро.
Маттео добавил тихо:
— Если тебя поймают — я тебя не знаю.
Мальчишка кивнул ещё быстрее. И исчез.
Томмо посмотрел на Маттео и улыбнулся:
— Ты умеешь вдохновлять детей.
— Я умею делать так, чтобы они не ошибались, — ответил Маттео.
Томмо хмыкнул.
— А она? Она не ошибётся?
Маттео посмотрел туда, где скрылась девушка.
— Не знаю, — сказал он честно. — Поэтому я хочу знать.
Они пошли дальше. Маттео слушал город. Томмо ловил слухи. Но мысли Маттео всё время возвращались к одному: молодая девушка с движениями профессионала. Невозможно. И всё же — было.
Он видел не только технику. Он видел в ней то, что пугает сильнее: отсутствие страха в глазах. Это не было безрассудством. Это было знанием.
Люди без страха либо безумны, либо уже умерли внутри. Ливия не выглядела безумной. И не выглядела мёртвой. Она выглядела… как человек, который однажды видел смерть слишком близко.
Маттео понял это почти физически. И от этого интерес стал крепче.
Вечером он пришёл к дому Ринальди не один. Томмо шёл рядом, улыбаясь прохожим, как будто они шли в гости к друзьям.
Маттео шёл молча. Он уже решил: он будет использовать эту девушку, если она окажется полезной. И он будет уничтожать угрозу, если она окажется угрозой.
Власть требует простых решений.
Жизнь требует быстрых.
У ворот их встретил Алессандро. Военный. Усталый. Сдержанный. Взгляд у него был прямой.
— Кастелли, — сказал он.
— Ринальди, — ответил Маттео.
Они пожали руки. Жёстко. Коротко. Мужчины, которые понимают друг друга без лишних слов.
Томмо, конечно, тут же вставил:
— Какой прекрасный дом! И какая прекрасная у вас дочь. Она едва не лишила нас работы — скоро стража станет безработной!
Алессандро нахмурился. Маттео заметил: отец не знал подробностей. Или не хотел знать.
И тут появилась она.
Ливия вошла тихо. В сером. Собранная. Спокойная. Глаза — яркие, слишком яркие для этого дома.
Она посмотрела на Маттео. На Томмо. На отца.
И Маттео понял: разговор будет интересным. Потому что она не испугалась. Она не сыграла в стыдливость. Она просто оценила.
Маттео почувствовал почти знакомое возбуждение охоты — не плотское, не сладкое. Профессиональное. Холодное. Опасное.
И где-то глубоко — очень глубоко — вспыхнуло другое: уважение.
Уважение к женщине, которая стоит ровно, когда на неё смотрит человек власти.
Маттео не улыбнулся. Он не умел улыбаться легко. Но внутри он уже сказал себе:
«Вот она. Неправильная. Значит — важная.»