Тень пророчества

Пролог. Пророчество.

— В следующем году, когда крона дуба покроется инеем, родится тот, чья злоба и могущество могут обратить Ваши земли в прах. Его сердце не знает покоя, и лишь через пять лет, в полночь, рождённая силой и неведомой запретной любовью, испившая жизнь другого, сможет даровать ему избавление. Если не найдёт он её, туман укроет эти земли, и всякий род людской обратится в пепел.

Во мраке зарождающейся зари, когда небо ещё не осмелилось разогнать ночную тишину, утес на окраине королевства дрожал от вестей, тянущихся к нему на заплетающихся языках ветров. Здесь, в чреве древнего замка, привыкшего выслушивать шепот времен и страха, прозвучали слова, способные перевернуть не только королевство — но и ход самой судьбы.
В этот омрачённый день пророк королевской семьи — почтенный, дряхлый, но не утративший силы духа — предстал пред королём и королевой. Его глаза, затуманенные тысячей видений, не смотрели прямо: он как будто видел в каждом присутствующем и то, кем они были, и то, кем станут через множество веков.
Так и прозвучало пророчество, что отзывалось шумом далёких бурь и тревожным бойканьем птиц.
Слова пророка легли, словно камни, на души слушавших. Но не успела эхо их стихнуть, как пророк, взяв последний вздох, повалился к ногам королевы. Его губы замерли в полуулыбке — будто сокрушённой, будто умиротворённой: тяжесть дара всё-таки окончила его путь.

— Лекаря сюда! Срочно! — отошёл от шока король.

Не успели. Часы пробили. Полночь.

***

Вечные часы по-прежнему отсчитывали время. Прошло пять лет, полных глухого ожидания и хрупкой надежды. В ночь без видимых звёзд, когда башенные часы били двенадцать и вновь зашлась суровая буря, младшая дочь явилась на свет. Она была не похожа ни на одну королевскую кровинку: её волосы были как прохлада воронова крыла, глаза — как бушующий океан, в котором вот-вот прогремит шторм.
Королева, измученная родами, с трудом дожила до этого дня. Её последний выдох стал первым вздохом девочки. Перекликнулись уход и приход, смерть и жизнь.
Имя для новорожденной дочери короля выбирали долго и трудно, как будто каждая буква, сложенная в звучное слово, имела власть над её жизнью и всем, что суждено ей пережить. В ночь рождения младенца бури рвали ветви на придворном саду, и убиравшие в покоях служанки с опаской заглядывались на тёмные окна: за их стеклянной толщей вроде бы шевелился туман.

— Лана… — король взял дочь на руки. Имя прозвучало непривычно в этих стенах — светло и мягко, как луч, пробившийся сквозь клубы грозовых туч. Но была в нём и скрытая сила, древняя и упрямая, как корни старого ясеня. Придворные ученые быстро открыли летописи и прочли: «Лана» — древнеслово, что значит «излучающая свет», «несущая покой», иногда — «желаемая судьбой». В иных суевериях оно было символом защиты остова, к которому крепится последняя надежда, когда всё рушится под напором стихий. Вместе с принцессой пришёл и ветер перемен.

А королевство дрожало в тревоге под тяжестью неотвратимого: неугасимой тайны и предвестия разорительных бурь. Над стенами замка в ту ночь задыхался туман — и никто не мог быть уверен, сулит ли он гибель… или спасение.

Пятилетний мальчик ненавидящим взглядом смотрел в даль.