Тень против света

Глава 1.

Всё передо мной вращалось в какой-то дикой круговерти, будто мир потерял опору и решил расползтись на размытые линии. Мысли накатывали одна за другой — сбивчивые, ломкие, слишком громкие. Казалось, что в голове живёт целая толпа: голоса, отрывки фраз, обрывки воспоминаний, которые норовят перекусить друг друга.

Шум ветра пробирался под кожу, смешиваясь с мягким шелестом листвы, а где-то на границе слуха отзывалось далёкое городское эхо…

Чья-то тёплая ладонь скользнула к моей, поймала, сжала — крепко, почти отчаянно, словно боялась, что если ослабит хватку хоть на миг, я просто исчезну.

Мир грохотал, вибрировал, дрожал вместе с моим дыханием. Вся реальность будто пульсировала единой больной жилой… И вдруг —тишина.

Тишина и темнота.

И больше не было ничего, только они.

До тех пор, пока в нос не врезался резкий, почти едкий запах медикаментов.

Лекарства, спирт, что-то кислое, что-то приторно-сладкое — всё смешалось в один тяжёлый, многослойный аромат, таким букетом, от которого хотелось одновременно и вдохнуть глубже, и зажать нос. Казалось, что обоняние поймало все запахи мира разом.

Глаза упирались в темноту, словно кто-то их намеренно склеил. Ресницы слиплись так, будто я провела сто лет в непрерывном сне. С трудом, одним упрямым рывком, удалось приоткрыть один глаз — и тут же ослепительно-жестокий свет полоснул по нему, как острое лезвие. Я поморщилась, попыталась отвернуться, переждала несколько мучительных секунд и лишь тогда сумела открыть второй. Мир передо мной сначала качнулся, как мутная картинка за толщей воды, распадаясь на пятна и размытые тени. Но постепенно, медленно и упрямо, всё начало собираться обратно — линии становились чётче, формы принимали знакомые контуры, цвета возвращали себе насыщенность.

Я перелегла обратно на подушку, уставившись в белоснежный потолок с одинокой лампочкой, осевшей там, как смиренный страж. Слух, вслед за зрением, тоже начал возвращается и тишина треснула. Теперь я слышала всё: в углу что-то пиликало и мерно пищало; за стеной кто-то ходил, разговаривал, чиркал чем-то по поверхности. Из-за окна доносился ритмичный шум ветра, а ещё дальше — детский смех.

Каждый звук врезался слишком чётко, колол уши, будто мир прибавил громкость до максимума. Я даже поморщилась от резкой звонкости, но через пару сердечных ударов всё приглушилось, успокоилось, стало обычным.

Я повернула голову к окну, затянутому полупрозрачной лёгкой шторой, которую ветер тронул так мягко, словно пробовал её на вкус. Снаружи проникал сладкий, свежий запах — аромат травы, цветов, свежего воздуха. Он тонул в стерильной химии комнаты и всё же старался пробиться, победить, вытеснить её. Я жадно вдохнула, полной грудью, будто мне давно не давали такой возможности.

…Стерильность?

Я резко повернула голову в другую сторону — и увидела белую стену. А возле неё аккуратно застеленную вторую кровать. Шкаф. Тумбу. Жужжащие и пищащие машины, мерцающие лампочками.

Самая обычная больничная палата.

Но…

Какого дьявола я здесь делаю?

И — важнее — кто я вообще?

Грудь стянуло так резко, будто невидимая петля затянулась в одно мгновение. Страх, растерянность, ощущение пустоты — всё смешалось в один удушающий клубок, который медленно, но уверенно подкатил к горлу, не оставляя ни шанса подумать трезво. Я рывком села, надеясь, что резкое движение заставит разум проясниться, но вместо облегчения меня накрыло новым ударом. Словно тысяча раскалённых гвоздей одновременно вбились мне в череп. А тело пронзили длинными тонкими иглами, вытащили, и тут же загнали снова, чуть глубже.

Я рухнула обратно на кровать, хватая воздух так жадно, будто он стал редким товаром. Лёгкие протестовали, горели, будто внутри кто-то развёл костёр. Каждое дыхание давалось мучительно, тяжело, и паника только теснее сжимала горло, подбираясь почти вплотную.

И среди этого хаоса раздался голос.

— Что же вы так вскакиваете? — слова прозвучали спокойно, почти буднично.

Я резко повернула голову на звук и увидела мужчину у двери. Невысокий, в белом халате. Он подошёл без спешки, так мягко, будто боялся меня спугнуть, положил ладонь мне на макушку — тепло, уверенно, почти по-отечески — и начал тихо, размеренно говорить:

— Дышите медленнее… спокойнее… глубже.

Он говорил так, будто сначала ждал моего вдоха, затем выдоха, а уже потом продолжал. И странно, но его неторопливая манера действительно смогла протолкнуть кислород в мои лёгкие. Огонь внутри начал стихать, дыхание стало ровнее. Паника чуть отпустила, стало легче, но явно не спокойнее. Мужчина помог мне медленно приподняться и усадил, опирая на спинку кровати. Теперь мне удалось его как следует рассмотреть. Тёмные волосы, ни единого серебряного проблеска, но кожа на лице была испещрена тонкими морщинками — возраст легко угадывался около пятидесяти. Карие глаза были мягкими, глубокими, будто умеющими выслушивать без слов.

Он подал мне стакан воды. Я едва не вырвала его из рук и буквально влила содержимое внутрь. Один стакан… второй… третий… четвёртый. Только потом горло перестало царапать, а ощущение, будто я глотала песок, отступило.

— Как вы себя чувствуете? — спросил он, когда я вытерла губы тыльной стороной ладони.

Голос мой прозвучал чужим — шершавым, хриплым, будто я услышала его впервые.

— Странно, — выдавила я. — Тело ноет, голова болит. И я… — тут я запнулась, не зная, стоит ли говорить вслух то, что и самой казалось безумием. — Я ничего не помню.

Врач не удивился. Не охнул, не поднял брови. не выронил воздух. Даже уголки глаз не дрогнули. Такое ощущение, что он заранее ожидал этих слов.

— Вы в центральной больнице города Верлинг, — произнёс он ровно, будто читая медицинский отчёт. — Ваше имя Саманта Зинвер.