Тень ясного солнца - 1. Камень Преткновения

ГЛАВА 1: НОВАЯ СТАРАЯ ЖИЗНЬ

Боль в висках пульсировала в такт тяжёлому сердцебиению. Алексей застонал, пытаясь оторвать голову от грубой ткани. Веки слипались. Он заставил себя открыть глаза — и уставился в потолок из тёмных, замшелых от сырости брёвен. Не его потолок. Не его комната. Панический импульс заставил резко сесть — мир опрокинулся в вихрь белых искр, желудок сжало спазмом.

Он рухнул обратно, вдавившись в колючее ложе. Дышал часто и мелко, пытаясь обуздать тошноту. Движения были чужими — мышцы отзывались болью, но не той знакомой, студенческой ленью, а глухой ломотой, будто тело долго били. Он поднял руку перед лицом. Длинные пальцы, тонкие, но с жилками на тыльной стороне. Не его рука.

С трудом приподнялся на локтях. Комната плыла в полутьме. Узкая щель окна пропускала полоску серого предрассветного света, в котором кружилась пыль. Глиняный пол, потрескавшийся от времени. Простой деревянный стол. На стене — тёмная доска с выцветшим изображением какого-то воина с суровым ликом. Запах впитывался в сознание: влажная земля, дым, старая древесина и кислый, болезненный дух.

В углу, на полу, стоял медный таз. Алексей сполз с лежанки, опираясь о холодную стену. Каждый шаг отдавался звоном в опустошённой голове. Он опустился на колени перед тазом, заглянул в мутную воду.

В дрожащем отражении уставилось на него худое, бледное лицо незнакомого юноши. Резкие скулы, запавшие щёки, тёмные круги под глазами. Незнакомые серые глаза, широко раскрытые от ужаса. Чёрные, спутанные волосы спадали на лоб. Он провёл рукой по щеке — отражение повторило движение. Чужая плоть. Реальность ударила, как обухом по затылку.

В висках застучало с новой силой, и боль принесла с собой обрывки. Яркая вспышка: грязь арены, тяжёлое ржание, конь, падающий на бок. Грубый, презрительный смех где-то сверху. Жар солнца на спине. Затем — острый, жгучий удар. Не сталью, нет. Кнут. Позор, разливающийся по телу жарче любой раны. Внутренний крик, полный отчаяния: «Прости, отец...». Имя, всплывшее из чёрной пустоты: Акэхиро. Куромару.

Алексей отшатнулся от таза, ударившись спиной о стену. Диссертация. Проваленный защита. Пустая квартира, пустая бутылка. Тёмный пролёт лестницы под ногами. И... это. Не метафора. Не сон. Он был мёртв. Или жив. Здесь. В теле этого юноши, который умер от позора.

Дверь в комнату с тихим скрипом приоткрылась. В проёме замерла девушка в простом, выцветшем кимоно, держа в руках деревянную миску. Её лицо было бледным, а большие карие глаза — огромными от тревоги. Увидев его сидящим на полу, она аж вздрогнула. На миг в её взгляде вспыхнула дикая надежда, тут же погашенная страхом.

— Акэхиро... — её голос сорвался на шёпот, губы задрожали. — Ты... проснулся? Ты жив?

Язык во рту казался куском ваты. Алексей попытался что-то сказать, но издал лишь хрип. Он заставил мозг работать, порылся в свежих, чужих воспоминаниях, нашёл звуки, артикуляцию.

— Я... жив, — выдавил он наконец. Голос прозвучал хрипло, чуждо, но это был голос этого тела.

Девушка — Аяме, имя всплыло само собой — сделала шаг вперёду, потом ещё один, будто боялась спугнуть видение. Она опустилась перед ним на колени, сунула миску в его руки. Тёплая, почти горячая. Внутри плескалась жидкая похлёбка с тёмными крупицами.

Запах был простым — дым, вода, крупа. Но когда он сделал глоток, язык уловил неожиданные ноты: привычную пресноватую основу из толчёной ржи и явную, чуть вязкую горчинку корня лопуха, которую в его прошлом мире считали японской традицией.

— Ешь, — сказала она просто, и в этом слове была вся её усталость, весь страх последних дней.

Алексей взял миску. Руки дрожали. Он поднёс её ко рту, сделал глоток. Безвкусная тёплая жидкость обожгла горло. Он пил, не отрываясь, чувствуя, как тело, это чужое, избитое тело, жадно впитывает пищу. Это был первый якорь в реальности. Первое действие, которое связывало его с миром.

Аяме не отводила от него взгляда. Она не плакала. Просто смотрела, как будто её жизнь теперь зависела от того, не исчезнет ли он снова. В её молчании была такая глубина горя и такая сила воли, что Алексею стало стыдно за свою панику.

Он опустошил миску, поставил её на пол. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь их дыханием. Он поднял глаза и встретился с её взглядом. В нём он прочитал вопрос, на который у него не было ответа. Кто ты? Что теперь будет?

Снаружи, за дверью, послышались грубые голоса, топот. Аяме встрепенулась, её лицо исказилось новой тревогой. Реальность, холодная и безжалостная, ворвалась в комнату вместе с этими звуками. Время на раскачку закончилось.

Похлёбка грела ладони, но внутри оставалась пустота. Алексей сидел, уставившись в деревянную столешницу, пытаясь отделить свои мысли от чужих воспоминаний. Аяме стояла у двери, прислушиваясь к нарастающему гулу снаружи. Её спина была прямая, но пальцы вцепились в косяк так, что побелели суставы.

Голоса за дверью слились в неразборчивый гул, потом чей-то крик прорезал воздух — сердитый, требовательный. Аяме обернулась, её взгляд метнулся к Алексею, полный немого предупреждения. Дверь распахнулась прежде, чем кто-либо постучал.

В комнату ворвался холодный воздух и тяжёлый запах немытого тела, конского пота и металла. Вошли двое. Первый — старик, сухой и жилистый, как корень. Лицо его было изрезано морщинами и старым, отвратительным шрамом, тянувшимся от лба через пустую глазницу к самой челюсти. Единственный глаз смотрел на Алексея с бездонной усталостью. Масато. Оруженосец. Преданность в этом взгляде боролась с отчаянием.