Теория катастроф

Глава 1. Фон.

Глава 1. Фон

Ева Болейн считала некоторые предметы в своем расписании абсолютно бесполезными, но вместо того, чтобы жаловаться, она использовала это время для более интересных для нее вещей. В частности, она использовала лекции по философии, чтобы писать свою книгу.

Спокойный, размеренный голос преподавателя становился фоном, когда она погружалась в собственную фантазию, и Ева переставала существовать для реального мира. Хотя был и плюс от этой дисциплины. Именно преподаватель — Ричард Беркли — стал прототипом главного злодея, что облегчило для Евы описание персонажа.

Она не помнила, когда впервые заметила его. Возможно, на второй лекции. Или на третьей. В тот момент, когда он поправил очки — тем самым жестом, средним пальцем, будто брезгуя прикасаться к оправе, — и что-то щелкнуло в ее голове. Арчер обрел лицо.

С тех пор Ева не просто писала на лекциях. Она наблюдала. Фиксировала. Превращала живого человека в набор черт, которые можно перенести на бумагу и перекроить по своему усмотрению. Это было удобно. Это было безопасно. Потому что, если ты контролируешь персонажа — он не может контролировать тебя.

Голос Беркли лился откуда-то издалека, из мира, который не имел к Еве никакого отношения. Она слышала отдельные слова — «Кант», «пространство», «априори», — но они сливались в белый шум, такой же равномерный и незначащий, как дыхание. Ее ручка скользила по бумаге, выводя буквы, которые складывались в предложения, а предложения — в историю, где она была единственным богом.

«Он склонил голову, и его губы исказились в усмешке, — писала Ева, и кончик ее ручки чуть дрожал от напряжения. — Он выглядел как восковая фигура. В хорошем смысле. Стройная фигура, точеные скулы, изящные длинные пальцы, которые то и дело поправляли очки в тонкой золоченой оправе. Он походил на эльфа. Темного эльфа».

Она подняла глаза на секунду, просто чтобы сверить детали. Беркли стоял у кафедры, перелистывал страницы конспекта и поправлял очки. Теми самыми длинными пальцами. Ева мысленно поставила галочку: описано точно. Можно продолжать.

Она снова опустила взгляд в блокнот и продолжила писать, не замечая, как время течет, не замечая, что лекция уже давно идет, а она не записала ни одного слова из того, что говорил преподаватель.

«По ее телу пробежала дрожь от его ухмылки. Дрожь ненависти. Всеми фибрами своей маленькой души она ненавидела человека перед ней. Он уничтожил ее жизнь. Уничтожил жизни дорогих ей людей. И сейчас она мечтала уничтожить его. Даже если это означало, что она должна уничтожить себя».

Ева выдохнула с облегчением, когда закончила этот абзац. Сцена далась ей тяжелее, чем обычно, — не потому, что слова не шли, а потому, что она была слишком личной. Она не знала, что такое уничтоженная жизнь. Не знала, что такое настоящая ненависть, способная сжигать изнутри и лишать сна. Но она знала, что такое холод. Тот самый холод, который исходил от человека у кафедры, от его ледяного голоса и равнодушных глаз. И она переносила этот холод на бумагу, наделяя им своего злодея.

Внезапно голос Беркли, который до этого был просто фоном, стал громче и ближе. Ева с удивлением поняла, что он обращается к ней, но не могла разобрать слов — ее сознание все еще находилось где-то между миром ее книги и реальной аудиторией.

— Мисс Болейн, — повторил Беркли, и на этот раз его голос прозвучал так близко, что Ева вздрогнула и подняла голову. Он стоял рядом с ее партой. Спустился с возвышения, обошел три ряда и теперь нависал над ней, сложив руки на груди. Очки блеснули в свете ламп, и на секунду ей показалось, будто она видит в них свое отражение — испуганное, растерянное, совсем не похожее на ту уверенную девушку, которая минуту назад правила миром на бумаге. — Я обратился к вам уже трижды, мисс Болейн, но вы не отреагировали ни разу. Вы не слышали меня или просто не хотели слышать?

Ева открыла рот, чтобы ответить, но не успела произнести ни слова. В следующее мгновение ее блокнот, та самая рукопись, которой она дорожила больше всего на свете, оказалась в руках преподавателя. Беркли взял его спокойно, без резких движений, как будто имел на это полное право, как будто блокнот всегда лежал на его ладони, а не на ее парте. Он пролистал несколько страниц с видом человека, который изучает что-то не очень интересное, но требующее внимания, и Ева видела, как мелькают ее буквы, ее слова, ее мир, который вдруг стал чужим и беззащитным.

— Это конспект? — поинтересовался Беркли. В его голосе не было насмешки, только спокойное любопытство, которое почему-то раздражало Еву еще больше, чем любая насмешка. — Вы так увлеченно пишете, мисс Болейн, что я подумал, вы записываете мои слова дословно, но это явно не похоже на конспект лекции.

— Верните, пожалуйста, — сказала Ева, и ее голос прозвучал тише и слабее, чем ей хотелось бы. Внутри нее боролись два чувства: страх потерять рукопись и злость на преподавателя, который позволил себе такое вторжение в ее личное пространство. — Это мое, и вы не имеете права читать это без моего разрешения.

— Ваше лицо говорит о том, что это не конспект, мисс Болейн, — ответил Беркли, не обращая внимания на ее слова. Он поднял блокнот повыше, близоруко щурясь, пролистал еще несколько страниц, задержался на одной из них, поправил очки и начал читать вслух. Ева почувствовала, как кровь отливает от ее лица, потому что она поняла, какую страницу он нашел.

— Он склонил голову, и его губы исказились в усмешке. Он выглядел как восковая фигура. В хорошем смысле. Стройная фигура, точеные скулы, изящные длинные пальцы, которые то и дело поправляли очки в тонкой золоченой оправе. Он походил на эльфа. Темного эльфа.

В аудитории стало так тихо, что Ева слышала, как бьется ее сердце — глухо, тяжело, где-то в горле. Она чувствовала на себе взгляды одногруппников, и в этих взглядах было все — любопытство, насмешка, сочувствие, злорадство. Но хуже всего было то, что Беркли продолжал читать, и его голос, обычно ровный и почти безэмоциональный, приобрел странный оттенок. Ева не могла определить, что это было. Интерес? Ирония? Или что-то более темное?