Теория вероятности

Глава 1. Вероятность катастрофы

Эля открыла глаза ровно за две минуты до того, как будильник должен был разразиться своей утренней трелью.

Организм, за годы одиночества и работы в страховой, превратился в идеальный механизм. Он не позволял себе таких глупостей, как «поспать еще пять минуточек».

Потолок над головой был белым, стерильным и без единой трещины. Эля собственноручно штукатурила его два года назад, въезжая в эту квартиру, и с тех пор еженедельно инспектировала на предмет возможных дефектов. Соседи считали это паранойей. Эля считала это разумным контролем над пространством.

Слева на прикроватной тумбочке, выстроившись в идеальную шеренгу, стояли: калькулятор (тяжелая артиллерия), паспорт (средства ликвидации последствий) и зарядка для телефона (связь с внешним миром). Справа валялась гора психологической литературы, которая должна была помочь ей «научиться жить здесь и сейчас», но почему-то только вызывала желание высчитать статистическую вероятность встретить адекватного мужика. Цифры, как обычно, были неутешительны.

Телефон пиликнул, и Эля, не глядя, скользнула по экрану взглядом. Утренняя сводка была лаконична и предсказуема:

Погода: переменная облачность, без осадков.
Пробки: 4 балла.
Курс доллара: плюс 30 копеек.

Душ, завтрак, кофе. Черный, без сахара, строго 200 миллилитров. Вкус не имел значения, имел значение ритуал. Ритуалы создавали иллюзию контроля, а иллюзия контроля была единственным, что отделяло Элю от желания забиться в угол и тихонько выть от тоски.

В 7:45 она, как по расписанию, вышла из подъезда.

Москва встретила ее привычным коктейлем из бензина, влажного асфальта и чужого счастья, которое, казалось, разлито в воздухе. Небо было налито молочной белизной. Такое небо Эля любила. Оно не обещало ничего хорошего. Ни жары, ни ливня, ни внезапной любви. Любовь вообще была категорией, с которой у Эли были сложные, я бы даже сказала, враждебные отношения.

В ее мире все было чисто и прозрачно. Цифры. Риски. Проценты. Вероятность дефолта. Вероятность наступления страхового случая. Вероятность того, что водитель вон того красного «Порше» врежется в столб, потому что пишет смску за рулем: 23,7%.

В мире людей вообще было грязно, шумно и невыносимо. Люди умирали, влюблялись, рожали, изменяли, и все это сопровождалось таким количеством неконтролируемых переменных, что у Эли начиналась мигрень.

Поэтому она работала актуарием. Считала риски для других. Свои собственные она старалась даже не рассматривать — там была такая высокая степень погрешности, что хотелось застрелиться.

Офис «Стандарт-Страхование» встретил ее привычным гулом кондиционеров и запахом дешевого кофе, который Лариса из бухгалтерии заваривала такой густой, что в нем ложка стояла. Эля нырнула в лифт, проскочила через турникет и, сделав вид, что у нее спонтанно зазвонил телефон, избежала встречи с Ларисой у кулера. Лариса была слишком хорошей: с пирожками, расспросами о личной жизни и морковным цветом волос. От такой доброты хотелось не спрятаться, а убежать на край света. Или хотя бы в туалет.

В кабинете было тихо и стерильно. Эля включила монитор, поправила стопку отчетов, идеально ровную, как шеренга солдат на параде, и посмотрела на фотографию мамы в рамке. Мама улыбалась с того самого дня, когда Эля закончила университет. Двенадцать лет прошло, а мама на фото все не старела. В отличие от реальной мамы, которая в свои шестьдесят семь слушала рэп, ходила на сайты знакомств и каждую неделю звонила с неизменным: «Ну когда ты уже родишь мне хоть одного противного внука, чтобы было кого портить?».

Телефон на столе загорелся внутренним вызовом.

— Ветрова, зайди.

Голос Смирнова звучал подозрительно бодро. Для девяти утра это был плохой знак. Либо он нашел ошибку в квартальном отчете, либо ему подарили хомячка, и он не знает, что с ним делать.

Кабинет начальника пах типографской краской, одиночеством и валерьянкой. Смирнов сидел в кресле, нервно крутился из стороны в сторону и мял в руках разноцветный конверт, как будто пытался его задушить. При виде Эли он подскочил так резво, что стул жалобно взвизгнул и откатился к стене.

— Эля! Проходи! Садись! Кофе хочешь? Чай? Сок? Может, бренди? У меня с прошлого корпоратива завалялся! – Он вынул из недр стола красивую бутылку.

— Игорь Семенович, я на работе. И вообще, еще девяти нет.

— Ну и что?! — Он заметался по кабинету, как тигр в клетке. — На работе тоже люди!

Эля молча наблюдала. Смирнов был неплохим начальником. Не злобным, не придирчивым, не лез в душу. Но иногда в его взгляде проскальзывало что-то такое... жалостливое. Будто он смотрел на бездомного котенка, а не на женщину, которая сама себя обеспечивает, платит ипотеку и никого не трогает.

— Я тут подумал, — выпалил он, наконец остановившись и водрузив пузатую бутылку обратно в стол. — Ты когда в отпуск собиралась?

— В ноябре. У меня все распланировано.

— В ноябре холодно! — отрезал он тоном, не терпящим возражений. — В ноябре ты опять просидишь дома с книжками, даже носа на улицу не покажешь, и будешь считать листья за окном! Я знаю. Я тебя пять лет знаю.

— И что вы предлагаете? Ввести принудительный отпуск с высадкой в лесу без средств к существованию? Или может заставите меня поехать в тёплые края и лежать там до посинения… Вернее до покраснения на песке?

Смирнов подошел к столу и торжественно, как грамоту в Кремле, протянул ей конверт.

— Вот.

— Это что? Приговор?

— Путевка! В санаторий! На Кавказ! Минеральные воды, горы, процедуры! И массаж! — Он произнес это слово с таким придыханием, будто предлагал ей руку и сердце. — Тебе массаж нужен, Эля! У тебя спина как каменная! Я по глазам вижу!

— Откуда вы знаете, какая у меня спина? — Эля прищурилась, и в ее глазах мелькнуло подозрение.

Смирнов замешкался, закашлялся и густо покраснел, залившись краской от воротничка рубашки до самой макушки лысеющей головы.