Тётка с багажом (или билет в молодость)

ПРОЛОГ

Тоня терпеть не могла, когда всё шло не по плану. А последние сутки только и делали, что шли именно так. Или даже хуже.

С утра, без звонка, сестра с племянником явились. Полтора часа пили её кофе и вешали лапшу про «общее семейное дело» и «ты же нам не чужая». Но переводить с бытового на человеческий Тоня умела давно: «отдай нам свою квартиру, старая дура, мы её продадим, а тебе спасибо скажем». Поэтому и послала их культурно, но со вкусом. Не оценили. Сестра ушла с каменным лицом, а племянник на прощание хлопнул дверью так, что штукатурка посыпалась.

— И за что мне такое счастье? — спросила Тоня у пустой кухни. Кофе допила уже холодным, потому что выливать жалко, а кипятить новый — лень. Кружку отодвинула, упёрлась локтями в стол и уставилась в окно. — Всю жизнь на них горбатилась, квартиру эту, считай, из-под земли достала, а теперь — «отдай». И не стыдно им? Хотя чему я удивляюсь, стыд — это вообще не про нашу родню.

В голове вдруг некстати всплыло: дожила до пятидесяти двух, из родных душ — только кошка Муська и подруга Маринка, которая вечно в своих фэнтезийных мирах обитает. Вот уж у кого жизнь удалась: драконы там, эльфы, всё по-честному — зло наказуемо, добро вознаграждено. А у неё что? Родственники врагов страшнее.

От обиды и злости на саму себя Тоня психанула окончательно. Собралась на съезд историков, тему же интересную обещали — «Промышленное наследие губернии в архивах XIX века». Её тема. Люди свои. А значит, надо ехать. Прямо сейчас. К чёрту этих квартирных вымогателей.

Кошку ловила по всей квартире минут двадцать. Муська, чуя неладное, забилась под ванну и выдавать себя отказывалась категорически. Пришлось лезть с фонариком, ругаясь так, что, если бы соседи услышали, наверняка вызвали бы санитаров.

— Сиди, не дёргайся! — рыкнула Тоня, когда кошка, уже засунутая в переноску, попыталась выпростать лапу обратно. — Сама виновата, что я тебя тащу. Кто прошлый раз мне все обои в коридоре подрал? А провод от торшера перегрыз? То-то же. Вот и езжай со мной, раз одна оставаться не умеешь.

В суматохе она, конечно же, забыла зарядить телефон. И заправить машину тоже забыла. Но ничего страшного: бензина ещё на полста километров, а до города меньше тридцати. Доедет как-нибудь.

Не доехала.

Навигатор в телефоне сдох через десять минут после выезда. Тоня глянула на экран, чертыхнулась и отбросила трубку на пассажирское сиденье.

— Ну и чёрт с ним, — сказала она вслух. — Примерное направление я знаю. Туда, потом налево, потом прямо, а там и указатель должен быть. Я иду медленно, но зато я никогда не двигаюсь назад, как тот президент...

Ключевое слово тут — «примерно».

Дальше было как в том анекдоте: «Поверните налево, если сможете». Асфальт кончился. Началась грунтовка, потом гравийка, потом просто колея. Развилки без указателей появлялись с завидной регулярностью, и каждая следующая выглядела менее гостеприимно, чем предыдущая.

— Твою ж дивизию, — ругалась Тоня, то сбрасывая газ, то вжимая педаль в пол на особо топких участках. — Ну кто так ездит, а? Овца старая. Телефон сел, бензин на нуле, кругом лес. И что будешь делать, идиотка?!

Муська в переноске на заднем сиденье возмущённо мявкнула.

— Молчи, — огрызнулась Тоня, покосившись в зеркало. — Сама виновата, что с собой потащила. Считай это тебе за все пакости, которые ты дома творила. Что? Мяу, то не ты была? Да кто бы сомневался.

Она уже почти смирилась с мыслью, что придётся ночевать в лесу, когда колея неожиданно вывела к железнодорожному переезду. Старый, давно не крашеный знак «Берегись поезда» стоял криво, покосившись набок. Ни шлагбаума, ни светофора, ни даже намёка на цивилизацию. Глушь непролазная.

Тоня остановилась, выглянула в окно. Слева и справа — лес, чёрный, густой. Тишина стоит такая, что уши закладывает. Ни поезда, ни души.

— Ну хоть здесь повезло, — буркнула она и аккуратно тронулась вперёд, на рельсы.

Машина проехала метра два, чихнула и заглохла. Прямо посередине.

— Да ёбаный в рот!

Тоня дёрнула ключ зажигания. Раз, два. Стартер заскрежетал, мотор пару раз кашлянул и умер. Ещё попытка — то же самое.

— Ну давай же, сука, заводись! — Она вдавила педаль газа, провернула ключ до упора. Мотор чихнул в последний раз и затих окончательно. Навсегда, как показалось.

В тишине было слышно, как где-то вдалеке каркнула ворона. Или не ворона — Тоня уже ничего не соображала от злости.

Выскочила из машины, хлопнув дверью так, что Муська в переноске испуганно взвизгнула. Оббежала капот, открыла и уставилась на двигатель как баран на новые ворота. Воздушный фильтр она поменять могла. Масло долить — пожалуйста. Даже свечи, если очень нужно, перекрутит. А тут — просто железка, которая не работает. С таким обычно помогают мужики, которых она раньше ловила на трассе, голосуя. А тут кого поймаешь? Медведя?

— Ну и что ты на меня смотришь? — спросила она у двигателя, на всякий случай подёргав все шланги, что попались под руку. — Я тебя рожала, что ли? Молчишь? И правильно, тебе же легче.

Плюнув на бесполезное железо, захлопнула капот. Вовремя вспомнила, что стоит на рельсах. На переезде. Пусть заброшенном, но мало ли. Решила сначала убрать машину с путей, а потом уже решать, что делать дальше.

Обошла, упёрлась руками в багажник, ногами втопталась в гравий. Толкать — так толкать.

— Сестру бы сюда, с её сыночком, — пропыхтела Тоня, наваливаясь всем телом. — Вместе бы толкали. Идеальная семейная терапия. Сто пудов бы сдвинули, козлы.

Машина даже не шелохнулась. Ни на сантиметр. Словно приросла к рельсам.

Тоня выпрямилась, вытирая пот со лба. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбилось, а во рту пересохло так, что язык к нёбу прилип.

— Твою ж дивизию, — выдохнула она, оглядываясь. — И почему я не баба с конём? И поехать, и вытащить...

Она не договорила.

Вдалеке раздался гудок. Низкий, протяжный, какой-то бесконечно долгий.

Глава 1. В чужом… купе

Воняло перегаром. Сладковатым, винным, с кислой ноткой — Тоня этот запах узнала бы из тысячи, сама такой выдавала в молодости после корпоративов. Только сейчас он бил в нос откуда-то сверху, снизу, со всех сторон, въедался в волосы, в одежду, в горло. Казалось, сама кожа пропахла этим дешёвым пойлом.

Открыла глаза и тут же зажмурилась — солнечный луч, отразившись от чего-то блестящего, полоснул по зрачкам. Голова гудела тупой, тяжёлой болью, будто внутри поселился пьяный кузнец и методично бил молотом по вискам. Во рту стояла сушь такая, что язык прилип к нёбу, и казалось, всю ночь она жевала наждачную бумагу. И горло саднило — словно её действительно тошнило, и не раз.

Попыталась сесть и поняла, что не может вздохнуть. Что-то жёсткое, с металлическими вставками, сдавило рёбра, впилось под грудь, не давая лёгким расправиться. Каждая попытка вдохнуть натыкалась на железную хватку.

Корсет. Твою мать, корсет!

— Твою мать! — выдохнула она сипло, и голос прозвучал чужим — молодым, звонким, с хрипотцой.

— Очухались-с, — раздалось справа. Голос ледяной, но с убийственной вежливостью, от которой зубы сводило. — А я уж начал беспокоиться, не прикажете ли врача вызвать.

Тоня повернула голову. Шея затекла, позвонки хрустнули, словно старые половицы. В кресле у окна, за которым что-то мелькало — леса, поля, а вдали железнодорожная будка, чёрт побери, тот самый поезд что ли?! — сидел мужчина во фраке. Идеальный пробор, холёное лицо с резкими скулами, но под глазами залегли тени, а на скулах желваки ходили, выдавая с трудом сдерживаемое раздражение. На неё не смотрел. Вроде как читал что-то на прямоугольной пластине с экраном, которую держал тонкими аристократическими пальцами. Свет от экрана делал его лицо бледным, почти фарфоровым.

— Где кошка? — спросила Тоня то, что первым пришло в голову. Голос снова прозвучал чужим, но вопрос был важен. Муська вылетела в кусты, это она помнила.

Мужчина медленно поднял на неё взгляд. Глаза злые, уставшие, с красными прожилками. Пластина легла на подлокотник, пальцы замерли.

— Прошу прощения?

— Моя кошка. Муся. Где она?

Он отложил пластину, встал. Тоня только сейчас заметила, как тесно в купе: два дивана напротив, узкий проход, чемоданы под сиденьями. Мужчина прошёлся по свободному пространству — три шага туда, три обратно. Пол под его ногами не скрипел, но каждый шаг отдавался в висках. И остановился, глядя сверху.

— Сударыня. — Голос стал тише, но от этого не менее опасным. — Я тащил ваше бесчувственное тело от самого перрона. Я имел честь наблюдать, как вас рвало в кустах перед посадкой. Я объяснял проводнику, что вы просто переволновались перед встречей с женихами, а не приложились к бутылке. И теперь вы изволите спрашивать меня о какой-то кошке?

Тоня моргнула. Офонареть!

— Меня рвало?

— И не единожды. — Холёный говорил это сквозь зубы, каждое слово отточено, будто он отчитывался перед императором. — Если это способ привлечь моё внимание, осмелюсь заметить — вы его недооценили.

Договорив, резко отвернулся и снова заходил по комнате. Фалды фрака разлетались, ботинки глухо стучали по половицам. Тоня проследила взглядом: три шага туда, три обратно. Три туда, три обратно. Как маятник.

Выдохнула и рывком села, игнорируя хруст корсета. Дышать легче не стало. Наоборот, после резкого движения металлические вставки впились в рёбра с новой силой. Опустила глаза в поисках причины и чуть не поперхнулась, глядя в обширное декольте, в котором имелись такие две стратегические выпуклости, что Маринка увидев - от зависти удавилась бы. Размер четвёртый не меньше. Подруга уже лет семь собирала себе на пластику груди. А Тоня вон сидит и смотрит, как всё это великолепие ещё чуть-чуть — и вывалится наружу, прорвав тонкую преграду кружев и края платья.

В пору хвататься за сердце. Но подняла руку и уставилась на неё с не меньшим потрясением.

Молодая. С маникюром. Пальцы длинные, тонкие, кожа бледная, почти прозрачная, без единой морщинки, без вен, которые она привыкла видеть. На безымянном — кольцо с зелёным камушком, на указательном — ещё одно, с голубым. И вторая рука, кстати, такая же. Едрён батон!

— Это не мои руки, — просипела она. Голосу по-прежнему не хватало воздуха, слова выходили с хрипом.

Но её всё-таки услышали. Мужчина остановился. Посмотрел на неё. Свет из окна падал на его лицо, и Тоня увидела, как дёрнулась щека — скула напряглась, желвак обозначился резче.

— Простите?

— Руки. — Тоня протянула их вперёд, словно предъявляя вещественное доказательство. — Они не мои! У меня другие были. Старые. С венами, с пигментными пятнами. И ногти я не красила, потому что в архиве с документами работать.

Холёный на пару мгновений замер, и вежливость на его лице дала такую трещину, что Тоня явственно увидела: он решает, шутит она или окончательно спятила. Потом снова подошёл ближе. Наклонился. От него пахло дорогим одеколоном — резким, с хвойными нотками, — и злостью. Которая в свою очередь пахла горячим металлом и потом, хотя мужчина и не вспотел.

— Кира, — сказал он тихо, но всё так же вежливо, и в этом шёпоте было что-то угрожающее. — Если вы решили продолжить спектакль, позвольте вас заверить: я не расположен в него играть.

— Какая Кира? — Тоня дёрнулась, пытаясь подняться, но не рассчитала. Нога в туфле на высоком каблуке подвернулась, и она рухнула обратно, только боком. Сзади что-то выпирало, мешало сесть нормально, но что именно — она не понимала. От дурацкой ситуации, от боли в рёбрах, от чужого тела, которое никак не хотело слушаться, нервы сдали окончательно. — Я Тоня! Антонина! Мне пятьдесят два! Я историк! У меня кошка Муся и сестра-стерва!

Холёный тут же выпрямился, будто его пружиной подбросило. Сложил руки на груди. Подальше от женской истерики. На лице — маска ледяного спокойствия, но под ней, Тоня видела, кипело.

— Весьма убедительно. — Голос сухой, как осенний лист. — Новый образ для Сферума? «Я не я»? Ваши подписчики, несомненно, оценят.

Глава 2. Вокзал

Перрон встретил шумом, запахом угольной гари и чем-то ещё, незнакомым, отчего слегка покалывало кожу. Вокруг царила обычная для любого железнодорожного узла суматоха. Люди сновали туда-сюда, носильщики тащили чемоданы, где-то кричал паровоз. И над всем этим возвышался старый, но ухоженный вокзал: чугунное кружево, высокие арки, фонари с мутными стёклами, которые сейчас, при ярком солнце, казались просто тёмными шарами.

Тоне отчаянно хотелось покрутить головой, разглядывая старинное великолепие, но насущные проблемы накладывали на её азарт своё вето. В вагоне их хотя бы никто не толкал. Здесь же человеческий поток нёсся со всех сторон, и если бы она по-прежнему не вцепилась в локоть князя, то в следующий бы момент реально проехалась бы носом по каменным плитам. За те несколько минут, пока они выбирались из поезда, она так и не смогла ни «вспомнить», ни заново научиться ходить на чудовищных шпильках, что сейчас красовались на её ногах. А знание названия дурацкой подушки на жопе не делало Тоню экспертом по передвижению в таком снаряжении — её всё равно заносило, и она то и дело наваливалась на князя, пытаясь удержать равновесие.

К его чести, он не давал никаких комментариев. Просто шёл рядом и терпеливо выдерживал, как его спутницу мотает из стороны в сторону.

Когда он вдруг остановился, Тоня, не успев затормозить, ткнулась носом в его плечо. Корсет снова впился под рёбра, напоминая о себе глухим удушающим обручем. Она стиснула зубы, с трудом выпрямилась, чувствуя, как предательски дрожат колени.

— А… Вон они, — проговорил князь, и в голосе его проступила усталость. — Позвольте представить: Демид, начальник станции. И профессор Яр.

Тоня подняла голову. Демид оказался тем, кто шагнул вперёд первым. Молодой, красивый, в тёмно-синем мундире с блестящими пуговицами — старинная форма начальника станции, какие она видела только на старых фотографиях в архивах. Фуражка в руках, светлые глаза смотрели на «Киру» с такой надеждой, что Тоня внутренне поморщилась. Любая приязнь — лишнее внимание, а ей сейчас лучше вообще не отсвечивать.

— Кира Петровна, — Демид чуть запнулся, словно имя давалось с трудом. — Рад видеть.

Голос низкий, спокойный. Тоня кивнула. В лицо дунул ветер, влажный, с привкусом грозы, и она вдруг ощутила, как волосы щекочут шею. Чужие волосы, чужая шея, чужая жизнь. Эх!

— Простите за опоздание, — продолжил Демид, чуть склоняя голову. — С перегоном вышла заминка. Товарный состав встал на путях, пришлось перегонять ваш поезд в обход.

— На каком перегоне? — спросила Тоня, и только потом сообразила, что вопрос прозвучал слишком по-деловому. Но слова уже вылетели, и внутри всё похолодело. Спектакль, Тоня, спектакль. Ты должна быть дурой.

Демид ответил, не раздумывая:

— На седьмом, перед развилкой на старый тракт.

— Однопутный участок?

— Да.

Тоня мысленно нарисовала схему. Пальцы на локте князя чуть ослабили хватку — она поймала себя на том, что собирается сложить руки на животе, как делала всегда за разбором чертежей. Вовремя одёрнулась, снова вцепилась в чужой локоть, но взгляд Демида уже заметил это движение.

— И как долго товарный простоял до того, как его убрали? — спросила она, и голос прозвучал ровнее, чем она ожидала.

— Около трёх часов. Пришлось ждать, пока из депо пригонят вспомогательный состав.

Тоня нахмурилась, перебирая в голове возможные схемы движения. Три часа. Если участок однопутный, а товарный встал на стрелке, то и вспомогательный не мог подойти с той же стороны. Значит, гнали встречным ходом от следующей станции. Но там тоже всего одна колея. Где-то в глубине сознания заскрежетали старые схемы, которые она учила ещё в аспирантуре.

— Вы что, бросили его на запасной путь и только потом пропустили пассажирский? — уточнила она, и голос вдруг стал чужим — твёрдым, въедливым.

Демид замер. Его лицо, ещё секунду назад открытое и чуть растерянное, стало осторожным. Пальцы на фуражке замерли. Ветер шевельнул выбившуюся прядь русых волос у него надо лбом.

— Так и сделали, — ответил он медленно, словно взвешивая каждое слово. — Но чтобы загнать товарный на запасной, нужно было время. Мы использовали старую ветку, она ведёт прямо к депо. Но она давно не ремонтировалась, пришлось вести состав шагом.

— Старая ветка, — повторила Тоня. В голове уже выстроилась картинка: резервная линия, которой пользуются как отстойником, вместо того чтобы ввести в эксплуатацию. Она слышала такие истории от старого машиниста, который приходил к ним на кафедру. — Значит, сначала вывели товарный на неё, освободили главный путь, потом прогнали пассажирский. А товарный так и стоит на старой ветке?

— Пока да.

Она покачала головой, и внутри шевельнулось что-то давно забытое — азарт человека, который понимает, как должно работать, и видит, где сломано.

— А почему не прогнали его сразу в депо? Там же ремонт, диагностика. Или вы не знали, что двигатель барахлит?

— Знали, — голос стал жёстче. — Но депо перегружено, очередь на ремонт — месяц. Пока состав стоял, мы хоть груз обернули.

Тоня присвистнула про себя. Месяц. Система, в которой техника разваливается, а чинить её негде. Она такие отчёты в архивах разбирала — и всегда удивлялась, как это вообще не развалилось всё к чертям. Только сейчас вместо старых пожелтевших страниц перед ней стоял живой человек с напряжённым лицом и светлыми глазами, которые смотрели на неё с чем-то новым — не с надеждой, с настороженным уважением.

— Месяц — это много, — сказала она вслух. — А за это время двигатель мог клинануть где угодно. Даже на подъёме. Или на мосту. Вы бы тогда не три часа стояли.

Демид молчал. Только желваки заходили на скулах. Пальцы снова задвигались по фуражке, и Тоня вдруг заметила, какие у него руки — широкие, в мозолях, с чёткими выступающими венами. Руки человека, который привык не только отдавать приказы, но и работать.

— Вы... вы разбираетесь? — спросил он тихо.

Глава 3. Особняк

Солнце уже перевалило за полдень, воздух стоял плотный, нагретый, пах сухой травой и пылью. Где-то за деревьями стрекотали кузнечики, и в этом стрекоте тонул далёкий гудок паровоза. И казалось что дом спит. Но скрипнула калитка, и на дорожку выбежала женщина. Круглолицая, румяная, тёмные волосы убраны под платок, передник завязан на талии тугим узлом. Руки она вытирала о ткань — видно, отвлекли от стряпни, бросила тесто, едва услышала, что барышня приехала. А на лице застыла растерянная, счастливая улыбка, в глазах — слезинки, которые она пыталась смахнуть уголком передника.
— Барышня! Кира Петровна!
Голос звонкий, срывающийся на радость. Женщина подбежала, схватила Тоню за руки, сжала так, словно боялась, что та исчезнет. Ладони у неё оказались тёплые, шершавые, пахли мукой и свежим хлебом.
— А мы уж заждались, думали, завтра приедете, а вы вон сегодня! — щебетала она, не отпуская её рук. — Я уж и не надеялась, думала, опять что случилось, а вы…
Князь наклонился к уху Тони и прошептал так тихо, чтобы слышала только она:
— Меланья. Экономка. Ещё ваша мать её взяла.
Выпрямился, устало потёр переносицу — дорога вымотала не только её, и сказал уже громко, для экономки:
— Кира Петровна устала с дороги. Помоги ей устроиться, а я заеду вечером, когда отдохнёт.
Меланья закивала, снова хватая Тоню под локоть. Князь ещё раз кивнул, прощаясь, и направился к своему экипажу. Тоня проводила его взглядом: спина прямая, шаг размеренный, но во всей фигуре чувствовалась усталость. Несколько часов тащить на себе пьяную дуру — с кем угодно сил не останется.
— Пойдёмте, барышня, — Меланья повела её к дому. — Я вам всё покажу, вы, верно, устали, отдохнуть надо.
В доме царила прохлада. Пахло старым деревом, воском и чуть сыростью — окна были открыты, сквозняк гулял по коридорам, но в углах всё равно чувствовалась долгая запертость. Видно, парадные комнаты давно не топили, зачем греть пустые залы? Меланья, наверное, обитала в своей каморке, топила там, а остальное стояло нетронутым.
Прихожая оказалась высокой, с дубовой лестницей на второй этаж, стены увешаны портретами. Строгие лица в рамках, чёрные сюртуки, тёмные платья. Тоня мельком взглянула на них — судя по всему, предки Вересовых. Кира похожа на кого-то из них? Может быть, на ту женщину в кружевном чепце? Время стёрло черты, но что-то общее угадывалось.
Меланья повела её дальше, приговаривая: «А здесь гостиная, тут столовая, а вот кабинет батюшки…» Она показывала комнаты так, словно Кира видела их впервые, и Тоня поняла: экономка просто радуется, суетится, хочет угодить. Кира прожила здесь почти шестнадцать лет, но Меланья, видно, не ждала, что барышня всё помнит после столичной жизни. Да и правильно — не помнит. Тоня-то и подавно.
— Библиотека? — переспросила Тоня, когда Меланья, распахнув очередную дверь, с пафосом произнесла: «А это батюшкино любимое место».
— Да, барышня, — Меланья посторонилась, пропуская её вперёд. — Он здесь днями пропадал. Бывало, сидит до ночи, только перо скрипит.
Тоня шагнула через порог.
Комната оказалась огромной, с высокими стеллажами до потолка. Книги в кожаных переплётах, с золотым тиснением, стояли ровными рядами, корешки тускло поблёскивали в лучах, пробивавшихся сквозь высокие окна. Тяжёлые шторы откинуты, свет падал на длинный стол, заваленный бумагами, чертежами, раскрытыми фолиантами. Пахло здесь по-другому: не пылью и тленом, а бумагой, временем, чем-то ещё — теплом, что ли, или покоем. Солнечные зайчики прыгали по полу, высвечивали толстые корешки энциклопедий, стопки писчей бумаги, чернильницу с высохшими чернилами.
Тоня шагнула внутрь — и про всё забыла. Про корсет, который снова впился в рёбра, когда она сделала лишнее движение. Про каблуки, что скользили по натёртому паркету. Про турнюр, который сейчас точно за что-то зацепился бы, если бы она обернулась. Она прошла вдоль стеллажей, проводя рукой по корешкам, чувствуя пальцами тиснёную кожу, шершавую ткань, гладкое дерево. Взяла с полки первый попавшийся томик — пухлый, в зелёном переплёте, с выцветшими буквами на корешке. Открыла, вдохнула запах старой бумаги, чуть сладковатый, чуть горьковатый. Страницы пожелтели, но буквы держались крепко.
Её место. Её, не Кирино. Такое знакомое, такое родное, что на миг показалось — она сейчас развернёт чертежи, усядется поудобнее, и пойдёт работа.
— Я потом сюда приду, — сказала она, с трудом отрываясь от книг, возвращая томик на место. — Обязательно.
— Конечно, барышня, — закивала Меланья, и в её голосе Тоня уловила что-то похожее на умиление. — А теперь пойдёмте, я вам комнату покажу. Вам отдохнуть надобно.
Комната Киры оказалась на втором этаже. Меланья поднялась впереди, придерживая перила, пропуская Тоню вперёд. Длинный коридор, стены оклеены обоями в мелкий цветочек, на полу — дорожка, прибитая медными гвоздями. В конце — дверь с бронзовой ручкой.
— Вот здесь, барышня, — Меланья распахнула её.
Большая, светлая комната с видом на сад. Кровать с балдахином, застеленная свежим бельём, туалетный столик с зеркалом в резной раме, платяной шкаф. В углу — изящная ширма, за которой, как выяснилось позже, скрывалась ванна. Но водопровода в доме не было, воду носили из колодца, грели на кухне и поднимали наверх в кувшинах.
Всё убрано, чехлы сняты, на подоконнике — букет полевых цветов в глиняном кувшине. Ромашки, васильки, колокольчики. Тоня невольно улыбнулась.
— Вы уж простите, барышня, — Меланья засуетилась, подошла к кровати, стряхнула с покрывала невидимые пылинки, расправила складки, которые и так лежали ровно, поправила занавеску на окне. — Я думала, вы завтра, а вы вон сегодня. Не успела как следует, только самое главное.
— Всё отлично, Меланья, — Тоня огляделась. Чисто, уютно, пахнет травами. — Спасибо.
— Ох, барышня, давайте я вам помогу разоблачиться? — Меланья уже тянулась к шнуровке, ловко распуская узлы. — Наряд-то какой красивый, столичная мода, видать. Только тяжелый, поди. Я уж и не знаю, как вы в таком ездите.
Тоня почувствовала в её голосе не осуждение, а скорее восхищение — вон как барышня одета, не чета здешним. И от этого на душе стало чуть легче.
— Ох, Меланья, ты даже не представляешь, — выдохнула она, чувствуя, как с каждым ослабленным шнурком возвращается дыхание.
Экономка действовала быстро и умело: расшнуровала корсет, помогла снять платье, подала мягкий халат из тёплой шерсти. Тоня вздохнула полной грудью, ощущая, как расправляются лёгкие, как перестаёт ныть поясница, как возвращается способность думать о чём-то, кроме собственного неудобства.
— Вот теперь хорошо, — сказала она, запахиваясь.

Глава 4. Вечер с князем

За окном давно стемнело. В комнате горел магический светильник — мягкий, ровный свет, без копоти и запаха, какой бывает от керосиновых ламп или свечей. Тоня сидела в кресле, закутавшись в халат поверх ночной рубахи, и листала книгу, которую взяла в библиотеке. Картинки были красивые — чертежи, схемы, портреты строгих людей в париках. Буквы она разобрать не могла, но хотя бы смотрела, привыкала. И заодно училась не вздрагивать при каждом скрипе половиц — мало ли, вдруг кто заявится, а она тут с выпученными глазами, как перепуганный филин.

Мысли крутились: князь говорил, что приедет вечером. Сказал — и уехал. Что у него за манера — бросать такие заявления и исчезать? Или это у всех аристократов так принято — сначала обозначить намерение, а потом заставить нервничать неизвестностью? Тоня представила, как князь сейчас сидит в своём кабинете, пьёт чай и смотрит на часы, прикидывая, сколько ещё можно её помучить. Вздохнула. В конце концов, она же историк, а не шпионка, но роль дуры, оказывается, требует не меньше актёрского мастерства. Особенно когда партнёр по сцене смотрит так, будто каждую секунду ждёт, что ты сорвёшь голос и начнёшь петь арию из оперетты.

Она перевернула страницу, потом ещё одну, но в книгу не вчитывалась — всё равно буквы не разобрать. Разглядывала чертёж какого-то механизма: шестерёнки, поршни, что-то похожее на паровой котёл. «Наверное, одна из отцовских разработок», — подумала она и вдруг поймала себя на мысли, что называет незнакомого мужчину отцом. Чужого мужчину, чужого отца. Тело помнит то, что она знать не может.

— Барышня, — заглянула Меланья, — князь приехали.

Тоня отложила книгу. Поправила халат — нет, в таком нельзя. Мало ли, князь воспримет как намёк или, наоборот, как оскорбление приличий. Она открыла шкаф, нашла что-то вроде домашнего платья — без корсета и без наджопника, мягкое, тёмно-синее, с длинными рукавами и высокой горловиной. Натянула поверх рубахи, пригладила волосы перед зеркалом. Отражение показалось почти приличным. Насколько может быть прилична пятидесятидвухлетняя тётка в теле молодой блогерши.

— Сойдёт, — буркнула себе под нос и вышла, мысленно добавив: «А не сойдёт — пусть идёт в баню, у них тут, говорят, по-чёрному топят».

Князь сидел в кресле у камина. Перед ним на столике дымилась чашка чая, на блюдце лежало печенье, нетронутое. При виде Тони он поднялся, чуть склонил голову. В полумраке комнаты его лицо казалось высеченным из камня — и таким же холодным. Светильник отбрасывал тени на скулы, делая их острее, а глаза — глубже. Тоня подумала, что если бы такого нарисовать на портрете, повесить в прихожей, гости бы шарахались.

— Добрый вечер. — Голос ледяной, вежливый до скрежета. — Как вы себя чувствуете?

— Лучше, — ответила Тоня, усаживаясь напротив. Кресло оказалось глубже, чем она ожидала, и она чуть не провалилась в него, как в омут. Удержалась на краю, приняла позу поскромнее. — Голова всё ещё тяжёлая, но уже не раскалывается.

— Рад слышать. — Князь помолчал, разглядывая её. Взгляд скользнул по лицу, по рукам, по платью, и Тоня вдруг заподозрила, что её домашний наряд оценили и, кажется, одобрили. — Помнится, матушка рассказывала: после сильных запоев память может возвращаться неделями. Иногда отдельные куски уходят навсегда.

— Надеюсь, не все, — осторожно сказала Тоня. «А то, что не все, — это я уже знаю. Я вообще ничего не помню, кроме угла атаки, и то спасибо аспирантуре».

Князь чуть приподнял бровь, но комментировать не стал. Перешёл к делу, и Тоня мысленно перевела дух. Ледяная вежливость лучше пристального допроса. По крайней мере, пока.

— Завтра в полдень первое заседание Наблюдательного совета. Я буду рядом, но говорить придётся вам. Позвольте напомнить, кто есть кто.

Он снова перечислил членов совета — сухо, по пунктам, как по писаному. Тоня слушала внимательнее, чем на любой лекции в университете. Живыми с этого бала их возможно не выпустят, а значит, нужно играть роль до конца. Она мысленно раскрашивала каждого в свой цвет: инженер Степан Ильич — зелёный, безопасный, видел Киру ребёнком, вряд ли помнит её характер; магистр Инесса — жёлтый, могла пересекаться на светских мероприятиях, будь осторожна; Аристарх Петрович, управляющий логистикой, — красный, главная опасность. Бывал у отца, с Кирой встречался. Та ещё змея, судя по тому, как князь скривился, произнося его имя.

— С ним будьте особенно осторожны, — закончил князь. — Может проверять.

— Поняла, — кивнула Тоня. «Проверять, значит? Ну-ну. Меня в аспирантуре так проверяли, что профессора плакали. Посмотрим, кто кого».

Князь отставил чашку, и Тоня заметила, что он так и не притронулся к чаю. Вежливость или недоверие? Скорее, привычка — эти аристократы, наверное, даже в собственном доме боятся отравиться. Или просто не пьёт чай в гостях, где не уверен в качестве заварки. Тоня представила, как он в своём кабинете заваривает чай строго определённого сорта, в строго определённое время, и чуть не хмыкнула.

— Завтра утром я сделаю вызов, напомню время.

Тоня кивнула, но по лицу её, видимо, что-то мелькнуло — князь прищурился.

— Кира Петровна, вы помните, что такое сфер-шар?

— Э-э... — Тоня замялась. В голове пронеслось: сфера — это круглое, шар — тоже круглое, значит, что-то круглое. А что именно — неведомо. — Честно? Нет.

Князь вздохнул. Едва заметно, почти беззвучно. Но желваки на скулах снова заходили, и Тоня поняла, что её рейтинг в его глазах упал до уровня комнатной мухи. А может, и ниже.

— Я думал, такой навык у вас уж точно пропасть не мог. — Он помолчал, и в этой паузе Тоне послышалось: «Из всего, что вы забыли, именно это вы должны были помнить лучше всего». — Что ж, видимо, память пострадала серьёзнее, чем я предполагал. Где ваш сфер-шар?

— Не знаю. Наверное, в комнате.

Князь обернулся к двери, где Меланья стояла с таким видом, будто она здесь не человек, а часть интерьера — статуя, которой положено быть в углу.

Глава 5. Пауки выползли

В библиотеке пахло старыми книгами, пылью и тишиной. Тоня сидела в кресле, уткнувшись в раскрытый фолиант, и смотрела на буквы, как баран на новые ворота. Закорючки как закорючки — хоть убей, ни одной знакомой. Она вздохнула, перевернула страницу — картинка с паровозом, красиво, но бесполезно.

В коридоре грохнула дверь, затопали шаги, и в библиотеку влетела Меланья. Красная, злая, руками машет, передник сбился набок, платок съехал на затылок.

— Барышня! Там эти... дядюшка ваш с кузиной! Я им говорю — не принимаете, а они прут, будто к себе домой! — Меланья перевела дух и сплюнула в сторону. — Лучше гадюку в сёстры, чем эти родные, вот вам крест! Ей-богу, этих бы ворота не пускали, так нет же, лезут!

Тоня отложила книгу. Внутри всё подобралось, сердце забилось где-то в горле. Вспомнила вчерашний список в шаре — эти двое с портретиков, такие красивые и такие явно недоброжелательные. Взгляд профессионального историка, привыкшего разбирать мотивы людей по документам, мгновенно выстроил цепочку: приехали сразу после её появления, прорываются без приглашения, дядя обнимается как ни в чём не бывало. Значит, хотят проверить, жива ли наследница. Или, точнее, в каком она состоянии. А если нет — тем лучше. Прямо как её родная сестра, которая явилась квартиру отжимать, только здесь масштаб другой. Заводы. Целое состояние. И желание обобрать возведённое в степень.

— Ладно, Меланья, — сказала она, поднимаясь. Поправила домашнее платье — без корсета, и ладно, не на бал собралась, — и пошла в гостиную. — Встретим гостей.

Шла она медленно, специально не торопилась. Пусть подождут. Пока шла, мысленно перебирала вчерашние картинки: дядька холёный, перстни на пальцах, улыбка до ушей, но глаза холодные, бегают по сторонам, всё сканируют. Кузина — вырядилась, как на светский раут, но рожа кислая, будто лимон съела. «Ну-ну, — подумала Тоня, — посмотрим, кто кого».

Она переступила порог гостиной и сразу поняла: не видь она их в шаре, всё равно бы не ошиблась. Даже без зеркал было заметно фамильное сходство. Родственники, а это точно были они, те самые, уже расселись в креслах, как у себя дома, и даже чай себе налили из сервиза, который Меланья для гостей выставляла. Влас развалился в кресле у окна, ногу на ногу закинул, пальцы с перстнями на подлокотнике барабанят. Изольда сидела прямая, как палка, на самом краешке стула, будто боялась испачкать своё платье о мебель. При виде Тони Влас вскочил, раскинул руки, полез обниматься, и от него пахнуло дорогим одеколоном и чем-то ещё — сладким, приторным, как от перезревших фруктов.

— Кирочка! — голос у него оказался слащавый, текучий, как патока. — Живая! Родная! А мы уж думали — всё, не довезут! Слава богам, обошлось!

Тоня позволила себя обнять, похлопала по спине, отстранилась. Объятия были липкими, неприятными, как мокрая простыня. Изольда даже не встала, только процедила сквозь зубы, не скрывая злорадства:

— Выглядишь... неплохо. Для той, кого вчера вносили в вагон.

Тоня внутренне оскалилась. Ах ты ж сучка. Сразу видно — не спроста приехали, а проверить, как там наследничек, не помер ли ненароком. Но вслух удивлённо-сладко пропела, даже руками всплеснула:

— Ой, Изольдочка, а откуда ж ты знаешь, как и куда меня вносили? Ты же здесь, в Звениграде сидела, ворон считала, или нет?

Изольда поперхнулась. Лицо её, и без того острое, стало ещё острее — скулы выступили, глаза сузились. Влас быстро встал, заслонил собой дочь, заулыбался ещё шире:

— Нам князь рассказал! Конечно, мы же волновались, он и сообщил.

Тоня посмотрела на них обоих, улыбнулась ещё слаще, так что у самой скулы свело. Глаза дяди забегали быстрее, пальцы принялись нервно теребить перстни.

— А что ж тогда он мне не сказал, что уже успел с вами побеседовать? Мы с ним только что по шару говорили, он ни слова про вас не вставил.

Влас с Изольдой переглянулись. Повисла пауза такая густая, что хоть ножом режь. Тоня стояла, сложив руки на животе, и смотрела на них с самым невинным видом, на какой была способна. Мысленно потирала руки: попались, клопы архивные.

— Ну... мы сразу, как узнали, что ты очнулась, ну то есть приехала, — залепетал Влас, поправляя воротник. — Не могли не навестить! Долг, знаешь ли, семейный...

— Да-да, конечно, — кивнула Тоня, мысленно отметив оговорку дяди: «очнулась». Значит, знали, что Кира была без сознания. Похоже, они к этому обмороку руку приложили — дряни какой в питьё подлили? — Как трогательно. Прямо слеза прошибает.

Изольда снова вякнула, не удержалась. Видно, язык чесался:

— Ты ж на совет-то сегодня собираешься? Не опозорься там, а то папенькино дело в чужие руки уплывёт. Глядишь, и без наследства останешься.

Тоня посмотрела на неё долгим взглядом, так что Изольда поёжилась и отвернулась. Тогда Тоня улыбнулась одними губами, той улыбкой, которой в её прошлой жизни улыбались женщины в очередях перед закрытой дверью с табличкой «товаров нет».

— Ой, Изольдочка, не волнуйся. Уж как-нибудь не хуже тебя справлюсь. Я в делах отцовских покопаюсь, книжки почитаю — глядишь, и выйдет толк. А ты пока наряды меняй, они у тебя, я смотрю, всегда в порядке.

Изольда покраснела, открыла рот, но Влас дёрнул её за рукав так, что кружева затрещали. Тоня заметила, как побелели его пальцы, сжимающие ткань. «Ага, — подумала она, — не всё гладко в датском королевстве. Может, и не вместе они приехали, а каждый со своим интересом».

— Ну что ты, Кирочка, мы ж тебе добра желаем! — зачастил Влас, снова надевая маску добродушного дядюшки. — Если что — мы всегда рядом, поможем, подскажем... Ты только не стесняйся, обращайся.

— Обязательно, — кивнула Тоня, стараясь, чтобы голос звучал искренне. «Вот уж ни за что».

Она вздохнула, глянула на часы. На камине стояли массивные, с маятником, с бронзовыми стрелками и римскими цифрами, которые она с трудом, но разбирала. Половина одиннадцатого. Скоро князь. Отлично.

— Ой, дядя, мне ж собираться надо! — всплеснула она руками, изображая панику. — На совет, вы ж понимаете. Князь сейчас заедет, а я ещё не одета, не причесана, не готова...