Тётка с багажом (или билет в молодость)

ПРОЛОГ

Тоня терпеть не могла, когда всё шло не по плану. А последние сутки только и делали, что шли именно так. Или даже хуже.

С утра, без звонка, сестра с племянником явились. Полтора часа пили её кофе и вешали лапшу про «общее семейное дело» и «ты же нам не чужая». Но переводить с бытового на человеческий Тоня умела давно: «отдай нам свою квартиру, старая дура, мы её продадим, а тебе спасибо скажем». Поэтому и послала их культурно, но со вкусом. Не оценили. Сестра ушла с каменным лицом, а племянник на прощание хлопнул дверью так, что штукатурка посыпалась.

— И за что мне такое счастье? — спросила Тоня у пустой кухни. Кофе допила уже холодным, потому что выливать жалко, а кипятить новый — лень. Кружку отодвинула, упёрлась локтями в стол и уставилась в окно. — Всю жизнь на них горбатилась, квартиру эту, считай, из-под земли достала, а теперь — «отдай». И не стыдно им? Хотя чему я удивляюсь, стыд — это вообще не про нашу родню.

В голове вдруг некстати всплыло: дожила до пятидесяти двух, из родных душ — только кошка Муська и подруга Маринка, которая вечно в своих фэнтезийных мирах обитает. Вот уж у кого жизнь удалась: драконы там, эльфы, всё по-честному — зло наказуемо, добро вознаграждено. А у неё что? Родственники врагов страшнее.

От обиды и злости на саму себя Тоня психанула окончательно. Собралась на съезд историков, тему же интересную обещали — «Промышленное наследие губернии в архивах XIX века». Её тема. Люди свои. А значит, надо ехать. Прямо сейчас. К чёрту этих квартирных вымогателей.

Кошку ловила по всей квартире минут двадцать. Муська, чуя неладное, забилась под ванну и выдавать себя отказывалась категорически. Пришлось лезть с фонариком, ругаясь так, что, если бы соседи услышали, наверняка вызвали бы санитаров.

— Сиди, не дёргайся! — рыкнула Тоня, когда кошка, уже засунутая в переноску, попыталась выпростать лапу обратно. — Сама виновата, что я тебя тащу. Кто прошлый раз мне все обои в коридоре подрал? А провод от торшера перегрыз? То-то же. Вот и езжай со мной, раз одна оставаться не умеешь.

В суматохе она, конечно же, забыла зарядить телефон. И заправить машину тоже забыла. Но ничего страшного: бензина ещё на полста километров, а до города меньше тридцати. Доедет как-нибудь.

Не доехала.

Навигатор в телефоне сдох через десять минут после выезда. Тоня глянула на экран, чертыхнулась и отбросила трубку на пассажирское сиденье.

— Ну и чёрт с ним, — сказала она вслух. — Примерное направление я знаю. Туда, потом налево, потом прямо, а там и указатель должен быть. Я иду медленно, но зато я никогда не двигаюсь назад, как тот президент...

Ключевое слово тут — «примерно».

Дальше было как в том анекдоте: «Поверните налево, если сможете». Асфальт кончился. Началась грунтовка, потом гравийка, потом просто колея. Развилки без указателей появлялись с завидной регулярностью, и каждая следующая выглядела менее гостеприимно, чем предыдущая.

— Твою ж дивизию, — ругалась Тоня, то сбрасывая газ, то вжимая педаль в пол на особо топких участках. — Ну кто так ездит, а? Овца старая. Телефон сел, бензин на нуле, кругом лес. И что будешь делать, идиотка?!

Муська в переноске на заднем сиденье возмущённо мявкнула.

— Молчи, — огрызнулась Тоня, покосившись в зеркало. — Сама виновата, что с собой потащила. Считай это тебе за все пакости, которые ты дома творила. Что? Мяу, то не ты была? Да кто бы сомневался.

Она уже почти смирилась с мыслью, что придётся ночевать в лесу, когда колея неожиданно вывела к железнодорожному переезду. Старый, давно не крашеный знак «Берегись поезда» стоял криво, покосившись набок. Ни шлагбаума, ни светофора, ни даже намёка на цивилизацию. Глушь непролазная.

Тоня остановилась, выглянула в окно. Слева и справа — лес, чёрный, густой. Тишина стоит такая, что уши закладывает. Ни поезда, ни души.

— Ну хоть здесь повезло, — буркнула она и аккуратно тронулась вперёд, на рельсы.

Машина проехала метра два, чихнула и заглохла. Прямо посередине.

— Да ёбаный в рот!

Тоня дёрнула ключ зажигания. Раз, два. Стартер заскрежетал, мотор пару раз кашлянул и умер. Ещё попытка — то же самое.

— Ну давай же, сука, заводись! — Она вдавила педаль газа, провернула ключ до упора. Мотор чихнул в последний раз и затих окончательно. Навсегда, как показалось.

В тишине было слышно, как где-то вдалеке каркнула ворона. Или не ворона — Тоня уже ничего не соображала от злости.

Выскочила из машины, хлопнув дверью так, что Муська в переноске испуганно взвизгнула. Оббежала капот, открыла и уставилась на двигатель как баран на новые ворота. Воздушный фильтр она поменять могла. Масло долить — пожалуйста. Даже свечи, если очень нужно, перекрутит. А тут — просто железка, которая не работает. С таким обычно помогают мужики, которых она раньше ловила на трассе, голосуя. А тут кого поймаешь? Медведя?

— Ну и что ты на меня смотришь? — спросила она у двигателя, на всякий случай подёргав все шланги, что попались под руку. — Я тебя рожала, что ли? Молчишь? И правильно, тебе же легче.

Плюнув на бесполезное железо, захлопнула капот. Вовремя вспомнила, что стоит на рельсах. На переезде. Пусть заброшенном, но мало ли. Решила сначала убрать машину с путей, а потом уже решать, что делать дальше.

Обошла, упёрлась руками в багажник, ногами втопталась в гравий. Толкать — так толкать.

— Сестру бы сюда, с её сыночком, — пропыхтела Тоня, наваливаясь всем телом. — Вместе бы толкали. Идеальная семейная терапия. Сто пудов бы сдвинули, козлы.

Машина даже не шелохнулась. Ни на сантиметр. Словно приросла к рельсам.

Тоня выпрямилась, вытирая пот со лба. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбилось, а во рту пересохло так, что язык к нёбу прилип.

— Твою ж дивизию, — выдохнула она, оглядываясь. — И почему я не баба с конём? И поехать, и вытащить...

Она не договорила.

Вдалеке раздался гудок. Низкий, протяжный, какой-то бесконечно долгий.

Глава 1. В чужом… купе

Воняло перегаром. Сладковатым, винным, с кислой ноткой — Тоня этот запах узнала бы из тысячи, сама такой выдавала в молодости после корпоративов. Только сейчас он бил в нос откуда-то сверху, снизу, со всех сторон, въедался в волосы, в одежду, в горло. Казалось, сама кожа пропахла этим дешёвым пойлом.

Открыла глаза и тут же зажмурилась — солнечный луч, отразившись от чего-то блестящего, полоснул по зрачкам. Голова гудела тупой, тяжёлой болью, будто внутри поселился пьяный кузнец и методично бил молотом по вискам. Во рту стояла сушь такая, что язык прилип к нёбу, и казалось, всю ночь она жевала наждачную бумагу. И горло саднило — словно её действительно тошнило, и не раз.

Попыталась сесть и поняла, что не может вздохнуть. Что-то жёсткое, с металлическими вставками, сдавило рёбра, впилось под грудь, не давая лёгким расправиться. Каждая попытка вдохнуть натыкалась на железную хватку.

Корсет. Твою мать, корсет!

— Твою мать! — выдохнула она сипло, и голос прозвучал чужим — молодым, звонким, с хрипотцой.

— Очухались-с, — раздалось справа. Голос ледяной, но с убийственной вежливостью, от которой зубы сводило. — А я уж начал беспокоиться, не прикажете ли врача вызвать.

Тоня повернула голову. Шея затекла, позвонки хрустнули, словно старые половицы. В кресле у окна, за которым что-то мелькало — леса, поля, а вдали железнодорожная будка, чёрт побери, тот самый поезд что ли?! — сидел мужчина во фраке. Идеальный пробор, холёное лицо с резкими скулами, но под глазами залегли тени, а на скулах желваки ходили, выдавая с трудом сдерживаемое раздражение. На неё не смотрел. Вроде как читал что-то на прямоугольной пластине с экраном, которую держал тонкими аристократическими пальцами. Свет от экрана делал его лицо бледным, почти фарфоровым.

— Где кошка? — спросила Тоня то, что первым пришло в голову. Голос снова прозвучал чужим, но вопрос был важен. Муська вылетела в кусты, это она помнила.

Мужчина медленно поднял на неё взгляд. Глаза злые, уставшие, с красными прожилками. Пластина легла на подлокотник, пальцы замерли.

— Прошу прощения?

— Моя кошка. Муся. Где она?

Он отложил пластину, встал. Тоня только сейчас заметила, как тесно в купе: два дивана напротив, узкий проход, чемоданы под сиденьями. Мужчина прошёлся по свободному пространству — три шага туда, три обратно. Пол под его ногами не скрипел, но каждый шаг отдавался в висках. И остановился, глядя сверху.

— Сударыня. — Голос стал тише, но от этого не менее опасным. — Я тащил ваше бесчувственное тело от самого перрона. Я имел честь наблюдать, как вас рвало в кустах перед посадкой. Я объяснял проводнику, что вы просто переволновались перед встречей с женихами, а не приложились к бутылке. И теперь вы изволите спрашивать меня о какой-то кошке?

Тоня моргнула. Офонареть!

— Меня рвало?

— И не единожды. — Холёный говорил это сквозь зубы, каждое слово отточено, будто он отчитывался перед императором. — Если это способ привлечь моё внимание, осмелюсь заметить — вы его недооценили.

Договорив, резко отвернулся и снова заходил по комнате. Фалды фрака разлетались, ботинки глухо стучали по половицам. Тоня проследила взглядом: три шага туда, три обратно. Три туда, три обратно. Как маятник.

Выдохнула и рывком села, игнорируя хруст корсета. Дышать легче не стало. Наоборот, после резкого движения металлические вставки впились в рёбра с новой силой. Опустила глаза в поисках причины и чуть не поперхнулась, глядя в обширное декольте, в котором имелись такие две стратегические выпуклости, что Маринка увидев - от зависти удавилась бы. Размер четвёртый не меньше. Подруга уже лет семь собирала себе на пластику груди. А Тоня вон сидит и смотрит, как всё это великолепие ещё чуть-чуть — и вывалится наружу, прорвав тонкую преграду кружев и края платья.

В пору хвататься за сердце. Но подняла руку и уставилась на неё с не меньшим потрясением.

Молодая. С маникюром. Пальцы длинные, тонкие, кожа бледная, почти прозрачная, без единой морщинки, без вен, которые она привыкла видеть. На безымянном — кольцо с зелёным камушком, на указательном — ещё одно, с голубым. И вторая рука, кстати, такая же. Едрён батон!

— Это не мои руки, — просипела она. Голосу по-прежнему не хватало воздуха, слова выходили с хрипом.

Но её всё-таки услышали. Мужчина остановился. Посмотрел на неё. Свет из окна падал на его лицо, и Тоня увидела, как дёрнулась щека — скула напряглась, желвак обозначился резче.

— Простите?

— Руки. — Тоня протянула их вперёд, словно предъявляя вещественное доказательство. — Они не мои! У меня другие были. Старые. С венами, с пигментными пятнами. И ногти я не красила, потому что в архиве с документами работать.

Холёный на пару мгновений замер, и вежливость на его лице дала такую трещину, что Тоня явственно увидела: он решает, шутит она или окончательно спятила. Потом снова подошёл ближе. Наклонился. От него пахло дорогим одеколоном — резким, с хвойными нотками, — и злостью. Которая в свою очередь пахла горячим металлом и потом, хотя мужчина и не вспотел.

— Кира, — сказал он тихо, но всё так же вежливо, и в этом шёпоте было что-то угрожающее. — Если вы решили продолжить спектакль, позвольте вас заверить: я не расположен в него играть.

— Какая Кира? — Тоня дёрнулась, пытаясь подняться, но не рассчитала. Нога в туфле на высоком каблуке подвернулась, и она рухнула обратно, только боком. Сзади что-то выпирало, мешало сесть нормально, но что именно — она не понимала. От дурацкой ситуации, от боли в рёбрах, от чужого тела, которое никак не хотело слушаться, нервы сдали окончательно. — Я Тоня! Антонина! Мне пятьдесят два! Я историк! У меня кошка Муся и сестра-стерва!

Холёный тут же выпрямился, будто его пружиной подбросило. Сложил руки на груди. Подальше от женской истерики. На лице — маска ледяного спокойствия, но под ней, Тоня видела, кипело.

— Весьма убедительно. — Голос сухой, как осенний лист. — Новый образ для Сферума? «Я не я»? Ваши подписчики, несомненно, оценят.