Тигр

ПЕРВАЯ ГЛАВА

Тимур Андреевич действовал на Аню слишком сильно, физически ощутимо — вот почему ей так хотелось сбежать. Казалось, воздух рядом с ним становился плотнее, теплее, и ей приходилось дышать чаще, чем обычно. Вообще он подобным образом действовал на многих женщин: обаятельный, то ли тонкий манипулятор, то ли просто искренний любитель прекрасного пола. В любом случае, в нем нуждались девушки — это было видно по взглядам, которыми его провожали.

Тимур... (Еë) Тимур кареглазый, темноволосый, с аккуратной стрижкой, где каждый волос лежал на своём месте. На нём идеально сидел темно-синий пиджак из плотной, матовой ткани, белая сорочка без единой складки и узкий графитовый галстук, не броский, но дорогой. Ремень с лаконичной пряжкой, часы с тонким кожаным ремешком, ровные стрелки брюк, чуть заметный запах дорогого парфюма — всё в нём было выверено, спокойное и без показной роскоши. Словно он родился уже одетым с иголочки и просто согласился продолжать эту линию.

Его прозвали Тигром — и прозвище странным образом к нему прилипло. Не за рычание и не за грубость, а за манеру смотреть: внимательно, пристально, с ленивым интересом хищника, который, если захочет, сделает шаг вперёд — и расстояния больше не будет.

Он сидел на краю стола. Одной рукой опирался о поверхность, другой небрежно вертел в пальцах черную ручку. Аня стояла у подоконника и изо всех сил делала вид, что её совершенно не касается то, как он на неё смотрит. Она была уверена, что не подходит ему, что она не потянет его, она не его уровень. Ей казалось, что он относится к тем мужчинам, который тянется, искренно, глубинно, к безупречным женщинам — уверенным, легким на подъëм. Таким лëгким, что их сарказм раздавит незаметно так, что больше не сможешь встать, а они лишь поправят и без того идеальную укладкой и продолжать жить свою не менее идеальную жизнью. Аня же всё время чувствовала себя чем-то слегка неуместным...

Он, между тем, откровенно любовался её лицом — еë мягкими чертами, большими глазами и пухлыми губами, которые в волнующие моменты она чуть прикусывала, не замечая этого. От его взгляда Ане хотелось отвернуться, но не совсем — часть её упрямо оставалась на линии огня.

За окном тянулся Петербург — холодный и красивый, как чужая драгоценность. С их этажа было видно Неву и силуэт Медного всадника, застывшего в вечном движении, готового вот-вот сорваться с каменной глыбы и ускакать в серое небо.

— С детства думал, что он вот-вот спрыгнет, — заметил Тимур Андреевич, наклонившись чуть ближе к окну. Голос у него был спокойный, низкий, в нём слышалась привычка говорить так, чтобы слушали. — Знаешь, как будто ему надоело стоять и ждать, пока город вокруг меняется, а он всё тот же.

Аня тоже посмотрела на памятник, пытаясь сосредоточиться на бронзовом профиле Петра, а не на его дыхании у себя над плечом.

— Мне наоборот кажется, — тихо сказала она, — что он… как якорь. Пока он здесь, город настоящий. Как только его уберут — всё развалится.
Она неожиданно для самой себя улыбнулась. — Наверное, звучит глупо.

— Совсем нет, — он чуть наклонил голову, продолжая изучать её больше, чем вид из окна. — Интересная версия.
Он прищурился, снова перевёл взгляд на Медного всадника. — То есть если его убрать, уедешь?

— Я? — Аня удивилась вопросу и пожала плечами. — Думаю, город уедет из меня, а не я из города.

Её ответ, как всегда, вырвался слишком честным и слишком личным. Она тут же пожалела, что сказала лишнее, но было поздно. Он улыбнулся — не широко, а едва заметно, уголком губ.

— Да ты лирик.

Аня решила промолчать. Медный всадник за стеклом казался сейчас символом чего-то большего, чем просто памятник. И ей совсем не нравилось, как легко он вытягивает из неё фразы, о которых она потом будет думать ещё полдня.

Тимур Андреевич выпрямился и, соскользнув со стола, привычным жестом поправил пиджак.

— Кофе? — спросил он так, словно просто продолжал логическую цепочку разговора.

Аня кивнула. Он подошёл к небольшому кофейному уголку у стены, нажал пару знакомых кнопок на машине, ловко расставил чашки.

— Тебе, как всегда, — сказал он, даже не оглянувшись. — Американо, без сахара, с каплей молока.

Аня моргнула.

— Вы… помните?

Он обернулся, в глазах блеснуло что-то явственно игривое.

— Представь себе, да, — медленно ответил он, протягивая ей чашку. — Я вообще часто запоминаю то, что меня интересует.

Он сделал паузу и, не отводя взгляда, добавил:

— Особенно если речь о загадочных девушках, которые говорят про город так, будто он живой.

Щёки у неё предательски потеплели. Она опустила глаза на чашку, словно там мог оказаться спасительный выход.

— Не думаю, что я такая уж загадочная, — тихо сказала она, чтобы хоть как-то разрядить свою неловкость.

— Это как раз и есть самая большая загадка, — отозвался он легко. — Ну когда человек думает, что о нём нечего узнать. Когда думает, что он проще, чем кажется.

Он пригласил её рукой:

— Присаживайся.

Они расположились у небольшого круглого столика, немного в стороне от окна. Она села, осторожно поставив чашку, стараясь не задеть пальцами блюдце — руки дрожали чуть больше, чем ей хотелось бы. Он устроился напротив, чуть ближе, чем требовала деловая дистанция, но всё ещё в пределах дозволенного приличиями.

Аня поймала себя на мысли, что ждёт очередную насмешку, какой-нибудь тонкий, почти незаметный укол. В глубине души она была уверена: такие мужчины, как он, не могут относиться к таким женщинам, как она, иначе как с лёгким снисхождением. И потому его слова, его внимательность казались ей игрой — отточенной, привычной.

Он сделал первый глоток кофе, чуть прищурился от горячего и, не сводя с неё взгляда, произнёс:

— Ты слишком серьёзно ко мне относишься, Аня.

Она нахмурилась.

— В каком смысле?

— В том, — он снова улыбнулся, на этот раз мягче, — что каждый мой жест воспринимаешь как испытание. Это утомительно. Для тебя, не для меня.