Тихий час

Тихий час

Вера проснулась за пять минут до сигнала. Эта хуйня с организмом творилась годами, когда внутренние часы уже наизусть вызубрили расписание и посылали нахуй всю механику. В комнате стоял холод, батареи грели ровно настолько, чтобы трубы не лопнули к хуям, но тепла не хватало даже на то, чтобы избавиться от желания зарыться в одеяло с головой и сдохнуть там нахуй. Вера натянула казенные хлопковые штаны, протертые на жопе до дыр, свитер, который она штопала уже три гребаных раза, и вышла в коридор. Лампы дневного света мигали, долбили по глазам, как похотливый педик по заду, где-то в вентиляции выл старый вентилятор, перегоняя по кругу пыль и вонь хлорки, сладковатую и тошнотворную, как запах спермы в сортире после субботней дискотеки.

Дом малютки «Ласточка» притулился в здании бывшего НИИ, которое прикрыли нахуй еще до того, как Веру выперли на пенсию с завода. Здесь все пропахло казенщиной, старыми, прелыми тряпками и синтетической кашей, которую варили на кухне в баках размером с добрую пизду. Вера вкалывала здесь нянечкой уже пятнадцать лет. Своих детей у нее не было, матка, наверное, давно засохла и отвалилась, как сухая козявка, и эти чужие, брошенные, тощие и молчаливые ублюдки давно стали единственным смыслом ее гребаного существования, единственной дырочкой, куда можно было засунуть свое нерастраченное тепло.

В группе, где она дежурила, вдоль стен стояло двенадцать кроваток, похожих на гробики для недоношенных щенков. Дети спали под старыми байковыми одеялами, во сне они вздрагивали и скулили, точно их там, во сне, драли в жопу раскаленным хуем. Вера подошла к крайней кроватке. Там лежал Петя. Пацану было года два, но выглядел он на полтора — недокорм, сухой, спертый воздух в бункере, где он вылупился, высосали из него все соки, как старая, прожженная шлюха высасывает деньги из лоха. У Пети были огромные серые глазищи, почти прозрачные на выцветшем, пергаментном лице, и он никогда не плакал, сука. Другие дети орали благим матом, капризничали, дрочили мозги. Петя просто лежал и смотрел. Вера сначала думала, что он глухонемой дебил, но врачи сказали — нет, просто у него атрофировались слезные железы нахуй. Организм, видите ли, адаптировался к сраной среде, где влажность была ниже плинтуса, и отключил ненужную функцию, как легавые отключают телефон стукачу, когда тот больше не нужен. Петя не мог выплакать боль или голод. Он только широко распахивал свои пустые глазищи, и Вера научилась читать в этом взгляде всё, будто это была брайлевская книжка, написанная на его выцветшей, вялой плоти.

Сегодня, едва она ткнулась своим морщинистым пальцем в его лоб, рука обожгла сухая, адская жара. У Веры внутри все оборвалось, будто она сорвалась в бесконечный лифтовый проем. Она откинула одеяло. Петя смотрел на нее, не моргая, его губы потрескались и спеклись, как жопа старого алкоголика после запоя. Вера метнулась к шкафчику с медикаментами, выдернула старый ртутный градусник. Пять минут ожидания тянулись, как хуй в заднице у пацифиста на зоне. Ртутная нить, извиваясь, как жирный, похотливый червь, доползла до отметки сорок и замерла, довольно облизнувшись.

Вера замотала Петю в одеяло, прижала к груди и рванула по длинному коридору с облупившейся краской. Ноги несли ее сами, поджилки тряслись, как у целкухи перед первым анальным актом. Медпункт находился в торце здания, в бывшей лаборатории, где все еще торчали остатки древней техники, похожей на доисторических мутантов. Вера толкнула дверь плечом. Внутри — ни души. Медсестры, этой жирной, вечно недовольной коровы, на месте не было. На стене тускло горел красный индикатор дежурного режима, и в углу, подсвечивая себе синими, гнилостными диодами, стоял робот-диагност старого образца, похожий на бетонный унитаз, в котором застыл многовековой слой высохшего говна.

Это была массивная капсула, белый пластик которой давно пожелтел, как зубы старого джанки. На экране лежала пыль. Вера подошла к нему. Она ненавидела эту машину, не доверяла ей так же, как не доверяла любому мужику, способному задрать юбку. Но суки-медсестры не было, а Петя горел в огне. Вера ткнула кнопку пуска. Система загудела, внутри что-то защелкало, заурчало, как в кишечнике перед поносом, экран засветился неровным, болезненным светом.

Вера, матерясь сквозь зубы, уложила Петю в капсулу на выдвижную пластиковую панель. Петя не сопротивлялся, только смотрел на Веру снизу вверх своими прозрачными глазищами, его впалая грудь часто вздымалась. Вера закрыла прозрачную крышку. Робот взвыл громче, внутри капсулы заметались красные лучи сканеров, шаря по тельцу Пети, как похотливые пальцы маньяка. Вера стояла, вцепившись в холодный металл, глядя, как на экране мельтешат цифры — температура, давление, состав этой жидкой кашицы, что текла в его жилах.

Машина думала долго. Минуты три, которые показались вечностью. Потом на экране высветился текст, написанный ублюдочным, устаревшим шрифтом: «Обнаружено редкое аутоиммунное заболевание. Этиология неясна. Требуется специфическая терапия. Препарат: «Циклоспорин-М». Проверка наличия в хранилище учреждения». Машина зажужжала, связываясь с базой данных склада. Спустя минуту на экране выплыла новая строка, холодная и неумолимая, как приговор суда: «Препарат «Циклоспорин-М». Срок годности: истек 3 года, 2 месяца, 4 дня назад. Наличие: нулевое. Рекомендация протокола 7-Б: паллиативная помощь. Терапия не показана. Летальность: 97%».

Вера смотрела на экран и не врубалась в слово «паллиативная». Она знала только одно, нутром, печенкой, своей старой, высохшей маткой: Петя сдохнет. Эта железная пидорская машина, этот гроб на ножках, вынесла ему приговор. Вера открыла крышку, дрожащими руками, похожими на куриные лапки, вытащила Петю. Он был горячий, как печка, его серые глазищи закатились под веки, оставив только белки. Вера прижала его к себе, чувствуя, как этот жар прожигает одеяло и ее старую кофту, и, не помня себя от ужаса, поперлась к заведующей.