Тихий голос

Последний день счастья

Я не верю в удачу. Никогда не верила. Всё хорошее, что случалось со мной, всегда казалось случайностью, а плохое — закономерностью.

Пахнет дымом и бензином. Я лежу на холодном асфальте, не чувствуя левой ноги — она будто чужая, вся в крови. В голове гудит, а в глазах всё плывёт. Рядом, совсем близко, мама и папа. Их лица и одежда залиты кровью, глаза открыты, но в них уже нет жизни.

Я тянусь к ним дрожащей рукой, но пальцы не слушаются. Вокруг мигают синие огни, кто-то кричит, но я слышу всё будто из-под воды.

Вдруг перед глазами всплывают обрывки воспоминаний:

— Мама смеётся на кухне, когда я помогаю ей печь пирог

— Папа учит меня кататься на велосипеде, держит за руль, чтобы я не упала.

— Мы вместе смотрим старые семейные фотографии, и мама рассказывает истории из своего детства.

— Папа обнимает меня перед сном и говорит, что всегда будет рядом.

Я хочу вернуться туда, в то время, когда всё было просто и спокойно. Но теперь эти моменты — как далёкая, недостижимая мечта.

Я не сразу поняла, что произошло. Всё кажется нереальным, как будто это чужой сон. Я моргаю, надеясь проснуться, но вокруг по-прежнему запах гари и крики.

Сначала приходит страх — такой сильный, что хочется исчезнуть. Я пытаюсь закричать, но голос предаёт меня, и изо рта вырывается только слабый стон.

Потом накатывает паника: я смотрю на маму и папу, зову их, но они не двигаются. Сердце бешено колотится, дыхание сбивается, в голове только одна мысль: «Нет, только не это!»

Я пытаюсь подняться, но тело не слушается. Всё вокруг размыто, и кажется, что я вот-вот потеряю сознание. Я не могу поверить, что это происходит со мной. Всё внутри кричит от боли и отчаяния, но я не могу ничего изменить.

Я слышу, как где-то рядом хлопают дверцы машин, кто-то быстро бежит по асфальту. Надо мной склоняются люди в форме — у одного на плече ярко-красная аптечка. Их голоса глухие, будто сквозь толстое стекло:

— Девочка, ты меня слышишь?

— Не засыпай, пожалуйста!

— Дышит, пульс есть!

Кто-то осторожно берёт меня за руку, пытается успокоить. Я чувствую, как на лицо ложится прохладная маска, становится легче дышать. Меня аккуратно перекладывают на носилки, всё тело пронизывает боль, но я уже почти не ощущаю её — будто проваливаюсь в темноту.

Перед тем как закрыть глаза, я в последний раз смотрю на маму и папу. Внутри всё сжимается, и я шепчу одними губами:

— Простите…

Мир вокруг растворяется, и я погружаюсь в глубокую, тяжёлую тишину.

Спустя три дня я открываю глаза. Всё вокруг белое и тихое. Я лежу на жёсткой кровати, над головой — тусклый светильник, а за окном слышен глухой шум города. В палате пахнет лекарствами и чем-то стерильным.

Я пытаюсь пошевелиться — тело будто налито свинцом, левая нога туго замотана бинтами. В горле пересохло, а в голове пустота.

На тумбочке стоит стакан воды и какие-то таблетки. Рядом — незнакомая женщина в белом халате. Она замечает, что я проснулась, и улыбается:

— Ты очнулась, слава Богу… Как себя чувствуешь?

Я молчу. В памяти вспыхивают обрывки аварии, лица родителей, их неподвижные тела. Сердце сжимается, и я отворачиваюсь к стене, чтобы не заплакать.

В этот момент я впервые по-настоящему понимаю: теперь всё будет по-другому.

В больнице я провела ещё несколько дней. Ко мне приходили врачи, медсёстры, иногда — строгая женщина в деловом костюме. Она задавала вопросы: как меня зовут, помню ли я, что случилось, есть ли у меня родственники. Я отвечала тихо, стараясь не смотреть ей в глаза.

Однажды утром она пришла снова, с папкой в руках. Села рядом на стул и сказала мягко, но очень официально:

— Твои родители… они погибли. Ближайших родственников у тебя нет. Мы постараемся тебе помочь, но теперь ты будешь жить в детском доме.

Я слушала её, но слова будто проходили мимо. Внутри было пусто и холодно. Я не плакала — слёзы закончились ещё в ту ночь, когда я поняла, что осталась одна.

Через пару дней меня выписали. Я сидела на больничной койке, одетая в чужую одежду, с маленьким рюкзаком в руках. Женщина из опеки забрала меня, и мы поехали в незнакомое место — туда, где теперь должна была начаться моя новая жизнь.

Машина медленно катится по улицам, за окном мелькают чужие дома, прохожие, вывески магазинов. Всё кажется каким-то ненастоящим, будто я смотрю на жизнь через толстое стекло.

Зачем я здесь? Почему именно со мной?

Я пытаюсь вспомнить голос мамы, тёплые руки папы, наш дом, запах пирогов по выходным. Всё это теперь где-то очень далеко, как будто это было не со мной, а в чьей-то чужой жизни.

Что меня ждёт дальше?

Я не знаю, как выглядит детский дом, кто там будет, будут ли там добрые люди. Мне страшно. Я боюсь остаться одной, боюсь, что никто не будет ждать меня вечером, никто не скажет: «Добро пожаловать домой».

Я не хочу забывать маму и папу. Не хочу привыкать к новому месту. Не хочу, чтобы кто-то называл меня сиротой…

Я сжимаю рюкзак так крепко, что болят пальцы. Внутри только одна мысль: Пусть это всё окажется сном. Пусть кто-нибудь скажет, что всё будет хорошо...

Машина остановилась у большого серого здания с облупившейся краской и высоким забором. Женщина из опеки помогла мне выйти, я неуверенно ступила на холодный асфальт, крепко сжимая свой рюкзак. Мне всего четырнадцать, а кажется, будто я стала взрослой за одну ночь.

Внутри пахло варёной капустой и чем-то старым. По коридорам бегали дети, кто-то смеялся, кто-то ссорился. Я чувствовала себя чужой, как будто попала в другой мир, где у всех уже есть свои правила и свои истории.

Женщина подвела меня к воспитательнице — строгой, но усталой женщине средних лет. Она посмотрела на меня внимательно и спросила: