Тихий огонь

Часть 1. Ранний подъём.

Утро младшего сержанта Волкова выдалось не просто несладким — оно было горьким, как порох на губах. Ранний подъём в четыре утра по боевой тревоге никак не вписывался в планы молодого парня. Яркий прожектор впивался в сонные глаза колючим светом, и вой сирены бил по ушам пронзительно и беспощадно. Боевая тревога вырвала его из глубин иной, казалось бы реальности, и теперь мир сузился до холодного бетона казармы и времени, сжатого в кулак.

Встав с кровати, он быстро оделся и вышел на построение, где уже стоял их командир с явно выраженным раздражением. На лице капитана Зарубина читалось недовольство — ведь его собственный сон также был прерван. Он наблюдал за происходящим тяжелым, свинцовым взглядом. Волков, всё ещё пытаясь стряхнуть с себя сонные оковы, шёл неспешно и вызывающе спокойно.

— Волков! Тебя земля несёт или я всё ещё сонный бред вижу?! — рявкнул командир, увидев, как парень плетётся потирая глаза.

— Уточняю задачу, товарищ капитан. Куда бежать и с каким криком? — отозвался Волков, и в его сонной интонации пряталась отточенная, как боевой нож, игла.

— Чтобы через минуту я видел тебя на плацу экипированной боевой единицей, а не сонным овощем! Марш! — Командир выдохнул так, будто пытался этим дыханием сдуть непокорного сержанта с лица земли.

Ответное «Есть!» прозвучало чётко, но без привычной оглушительной резкости.

Оружейная комната встретила его знакомым коктейлем запахов: ржавчина, смазка, старая деревянная мебель и пыль. Дежурный молча протянул АК-74М. Оружие легло в ладонь родной, почти органичной тяжестью — холод металла мгновенно просочился сквозь перчатки, возвращая в реальность. Патроны, нож… На выходе он на ходу, впопыхах накидывал разгрузку, лямки которой тут же начали неумолимо тянуть плечи вниз.

В коридоре царил контролируемый ад. Молодые бойцы, похожие на взъерошенных птенцов, толкались, спотыкались о подсумки, их лица были искажены не пониманием, а животным желанием успеть. Волков лишь усмехнулся уголком губ. Он не бежал. Он плыл сквозь эту суету, как акула сквозь косяк мелкой рыбы, и его спокойствие было броней.

Путь на плац стал туннелем в его собственное прошлое. Мысли текли лениво и густо, как мазут. Решение подписать контракт… Оно не было озарением. Это был побег к структуре, к жёстким границам устава от размытого, пресного одиночества гражданки. Квартира, подаренная государством, за два месяца превратилась в идеальную, стерильную камеру. Тишина в ней не была покоем — она звенела, давила на барабанные перепонки, становилась физически ощутимой. Он, волчонок из детдома, выросший в гомоне других детских голосов, не мог дышать этим вакуумом. Армия стала не службой, а спасением — суровой, но понятной матрицей бытия, где есть приказ, товарищи и враг. Пусть даже пока что врагом были лишь собственные недостатки.

Его путь был стремительным: пехота, а через два месяца — приказ о переводе в новую, экспериментальную штурмовую группу. Не из-за связей, а из-за холодной, хищной эффективности, которую он демонстрировал на полигоне. Через полгода — погоны младшего сержанта и своё отделение. Но «элита» оказалась миражом. Их группа из сорока человек — пять отделений зелёных пацанов — была не подразделением, а смелым и циничным социальным экспериментом. Они глотали теорию, их муштровали на учениях, но за глаза их называли не иначе как «детсадом капитана Зарубина». И командир это знал. Он, мечтавший вести в бой стаю матёрых волков, получил на воспитание выводок шумных щенков. Его вечное недовольство было не просто злостью. Это была ярость творца, которому выдали сырой, негодный материал, но приказали вылепить из него шедевр. И в этом котле напряжения, между молотом насмешек всей части и наковальней требований командира, закалялся характер младшего сержанта Волкова. Он шёл по плацу, и его шаг отбивал чёткий, одинокий ритм — ритм волка, который уже перестал быть щенком, но ещё не стал вожаком.

Холодный осенний воздух резал лёгкие, с каждым вдохом напоминая, что это не сон. Волков шагал по плацу в предрассветной мгле, и его фигура — высокая, мощная, отягощённая снаряжением — казалась призраком из иной, более суровой реальности. Его шаг был твёрдым и безжалостным, как удар метронома, отбивающего время до чего-то неотвратимого. Со стороны можно было принять его за бывалого офицера, а не за двадцатилетнего младшего сержанта. Красивые, резкие черты лица, которые в «той», забытой жизни, возможно, вызывали бы лёгкие улыбки и вздохи, здесь были окаменевшей маской. Он бежал от пустоты гражданского мира, но нашёл ли что-то взамен — большой вопрос. Одно он чувствовал кожей: эта тяжесть на плечах, этот ледяной воздух и эта тишина перед бурей были честнее любой тихой жизни в одиночестве.

Он встал на своё место и поднял взгляд к небу, где ещё держались, цепляясь за ночь, последние звёзды. На него косо смотрели другие командиры отделений. Взгляды были разными — колючая зависть, глухое раздражение. Он был самым молодым, но уже наступил им на пятки, и они не могли этого простить.

И тут плац наполнился шумом. Стук сапог по бетону, лязг оружия, прерывистое, нервное дыхание. Выстроился весь личный состав. В их широко открытых глазах плавало не просто недоумение — животный, слепой страх перед неизвестностью. Тревога ночью — это одно. Но эта тишина, это построение в полной выкладке, когда небо ещё чёрное... Это пахло настоящей бедой. И в этот момент из общего гула выделился, просочился сквозь шум, как луч сквозь толщу воды, единственный чистый звук.

— Привет, Лёш.

Он обернулся. И время на мгновение споткнулось. Катя. Единственная. В этом царстве грубого камуфляжа, пота и металла она была живым нарушением всех правил. Маленькая, почти хрупкая, с лицом, которое забывалось здесь, как сон, — и в то же время несгибаемая. Её светлые волосы, собранные в строгий хвост, казались лучиком в общем сумраке. Но главное была не внешность. Главное — её взгляд. И её молчание. Ко всем она была закрыта. Её взгляд скользил по людям, как луч фонаря по стене — холодный, оценивающий, безличный. Её ответы были краткими, техничными, лишёнными интонации. Она была идеальным медиком-машиной. Но когда её глаза находили Волкова... В них происходило чудо оттепели. Лёд трескался, таял, и из глубины проступало тихое, сокровенное тепло. Её «Доброе утро, Лёш» никогда не звучало холодно. В нём была интонация, в нём была вся невысказанная история их странного товарищества. Она отдавала ему крохи своей человечности, которые берегла как последний патрон. И он был её единственным доверенным лицом в этом стальнодверном мире.

Часть 2. Начало пути.

Воинская часть находилась в глухой лесной чаще, поэтому штурмовому отряду ничто не мешало пробиваться сквозь дебри на броне БМП. Солнечные лучи уже начинали пробивать ночную мглу, но теплее от этого не становилось. Поздняя осень брала верх, и Волков, сидя на броне, судорожно кутался в свою экипировку, пытаясь сохранить последние крупицы тепла. Шесть БМП продирались к посёлку. Пять — с бойцами отряда, и одна — с новым командованием.

Невольно в голове Волкова рисовались картины того, что могло ждать их впереди. Эта дорога была путём в ад. Возможно, последним путём в их жизни.

Погружённый в тяжёлые раздумья, он даже не заметил, как на их пути возник указатель. На потрёпанном белом полотне чёрными, слегка расплывшимися буквами было выведено: «Заречье». Отряд, проехав ещё пару сотен метров, оказался на, как они предполагали, центральной улице деревни.

То, что их встретило, повергло молодых бойцов в шок.

Деревня была почти полностью разрушена. Картину было невозможно принять целиком, мозг выхватывал ужасающие детали. Одни дома сгорели дотла, другие стояли с проваленными крышами, а те, что чудом уцелели, были покрыты странной субстанцией, напоминавшей густую, бурую ржавчину. Возникал лишь один бессмысленный вопрос: откуда ржавчина на деревянных срубах? Всё вокруг будто накрыл уродливый фильтр. Мир здесь стал жёлтым, безжизненным и пугающе неподвижным. Самым жутким была тишина. Не просто отсутствие звука, а активное, давящее безмолвие, которое, казалось, впитывало в себя сам шум моторов, делая его призрачным и нереальным. Смерть здесь была полной и окончательной, и от этого по спине бежали ледяные мурашки.

— Очень странно, — пробурчал один из братьев Кузнецовых, выглядывая через люк.

— Что именно, Кость? — не отрываясь от осмотра местности, спросил Волков.

— Всё, командир. Всё, — так же тихо ответил пулемётчик и, тяжело вздохнув, продолжил. — Это же глухомань. Здесь даже интернета нет. В таких деревнях всегда есть жизнь: собаки, куры, гуси… кошки на заборах. А тут — ничего. И тишина… Послушай, командир, какая тишина.

И правда, тишина в посёлке была гробовой, абсолютной. Именно такая тишина когда-то выжигала душу Волкова в его квартире. Странная мысль пронзила сознание: а что, если ад — это не море огня и криков, а вот такая вечная, всепоглощающая немая пустота?

— Вижу цель! — прорезал тишину голос сержанта из головной машины.

Хотя первая БМП была далеко, а гул моторов оглушал, Волков разобрал слова. Подъехав ближе, Алексей увидел, как два отделения уже спешились и осторожно приближались к чему-то в центре площади. Остальные машины, заглушив двигатели, замолчали.

Целью оказался старый колодец — тот самый, что был отмечен на карте. Рядом с ним лежал человек. Один из разведчиков их полка. Матёрый лейтенант был едва жив, но первое, что бросилось в глаза, — его правая рука, судорожно вцепившаяся в старый АК-74 с деревянным прикладом, словно это была последняя нить, связывающая его с жизнью. Левая рука была оторвана. То же самое — с ногами. Разорванный бронежилет зиял страшными дырами, из которых сочилась тёмная, почти чёрная кровь, смешанная с той самой бурой ржавчиной.

— Что за тварь может так разорвать броню? — шёпотом, полным леденящего ужаса, выдохнул Орлов.

— Не знаю, — сквозь зубы ответил Волков.

— Медведь не способен на такое, — тихо, но чётко прокомментировала Катя, её глаза сузились, анализируя повреждения. — Это что-то другое.

На шее раненого она заметила подтёки той же ржавой субстанции. Профессиональный интерес взял верх над осторожностью. Быстро схватив пробирку, она выпрыгнула из БМП и бросилась к лейтенанту.

— Катя! Остановись! — прошипел Волков, уже высунувшись из люка, его рука инстинктивно потянулась к ней.

— Я быстро, Лёш! Просто образец! — Она обернулась, на миг её лицо озарила привычная, успокаивающая улыбка, и она рванула вперёд.

— Катенька, а ты шустрая, — раздался ехидный, маслянистый голос майора Громова. Он вышел из своей машины и медленно, как хищник, приближался. — Не составишь компанию? У меня и чай в термосе, и кое-что покрепче для… согрева. — Его глаза, маленькие и заплывшие жиром, медленно, нагло ползали по её фигуре, задерживаясь на груди, на бёдрах. Взгляд был голым, липким, животным. Он облизнул губы. — Мы с тобой, медик, должны сработаться. По-близкому.

— Нет, спасибо, товарищ майор, — холодно, сквозь зубы отрезала Катя, пытаясь пройти мимо.

— Лебедева! Это не просьба! — рявкнул Громов, и его голос потерял всю игривость, став плоским и приказным. — Подойди ко мне. Сейчас же.

Катя замерла. В её глазах, всегда таких уверенных, мелькнула настоящая паника — та самая, которую не вызывали ни монстры, ни угроза смерти, а только это, низменное, человеческое похабство. Она искала взглядом Волкова.

— Рядовой Лебедева, — чётко и громко произнёс Волков, перекрывая майора. — Занять место в машине и приступить к анализу образца. Немедленно!

— Есть! — её лицо вновь осветила улыбка, и она, выдохнув, рванула к броне.

Громов обернулся к Волкову. Его лицо исказила гримаса бешенства и обиженного самолюбия.

— Волков! Командир здесь я, сука! — закричал он, и слюна брызнула из уголка его рта. — Ты кто такой, чтобы отменять мои приказы? Я её командир! Я! Она будет выполнять то, что Я скажу!

— Непосредственный командир рядового Лебедевой в боевой обстановке — я, — Волков говорил ровно, но каждый его мускул был напряжён, как тетива. Он стоял, не отступая ни на шаг, его взгляд был пуст и холоден. — По уставу, товарищ майор, вы можете отдать приказ мне. Я — ей. Вы не можете изымать специалиста из моего отделения без моего согласия или приказа вышестоящего штаба. Она — мой медик. Без неё снижается боеспособность моего отделения, а значит, и выполнение вашей же задачи под угрозой. Вы хотите доложить командованию, что сорвали операцию из-за… — Волков на мгновение сделал паузу, и в его глазах вспыхнула такая голая, неметафорическая ненависть, что Громов невольно отступил на полшага, — из-за своей прихоти?