Тишина в доме напротив

Глава 1. Скука и бинокль

Агния ненавидела слово «декрет».

Оно было липким, как манная каша, которую она каждое утро пыталась запихнуть в трёхлетнего Матвея. Оно пахло подгузниками, которые она меняла по десять раз на дню, и бесконечной стиркой, от которой пальцы становились сухими, как пергамент. Оно звучало как приговор, который она отбывала уже третий год, без права на досрочное освобождение.

— Мам, смотри! — Матвей ткнул пальцем в стекло, размазывая по нему шоколадный след от печенья.

— Вижу, зайчик, — автоматически ответила она, даже не повернув головы.

Она сидела на подоконнике, поджав под себя ноги. В старом халате, с пятном от борща на груди, с немытыми волосами, собранными в небрежный пучок. За окном медленно умирал октябрь — серый, дождливый, безнадёжный.

Напротив, в доме через дорогу, горели окна. Чужие жизни, подсмотренные украдкой, стали её единственным сериалом. Она знала их расписания, их привычки, их скелеты в шкафах.

Вон там, в 34-й квартире, молодая пара ссорилась каждую среду. Она швыряла в него подушками, он уходил на кухню и пил пиво. К пятнице они мирились, и тогда шторы задергивали плотно-плотно. Агния отводила взгляд, но через минуту снова смотрела — её тянуло к чужой страсти, как мотылька на свет.

В 41-й жил старик-пенсионер, который целыми днями смотрел телевизор. Иногда он засыпал в кресле, и тогда синий экран мигал до утра, как одинокий маяк.

А в квартире 45, прямо напротив их спальни, жила старушка с таксой. Подъезд 2, этаж 4. Агния знала это наизусть, потому что старушка была единственной, у кого жизнь шла по расписанию, как у неё самой. Восемь утра — прогулка. Двенадцать дня — тележка из магазина. Восемнадцать ноль-ноль — включение телевизора. Агния даже слышала гул через стену, потому что стены в доме были картонные, и соседка оказалась за стенкой спальни.

Иногда Агния думала: если бы она умерла, кто-нибудь заметил бы так же быстро? Или её отсутствие утонуло бы в общей тишине?

И была ещё одна квартира.

Седьмой этаж. Прямо по диагонали от кухни.

Она называла его про себя «Марат».

Она не знала, как его зовут на самом деле. Не знала, сколько ему лет, женат ли он, есть ли у него дети. Она знала другое: он вставал к окну каждое утро в семь пятнадцать, с чашкой кофе. Чёрный кофе, без сахара. Она разглядела это в бинокль, который Павел когда-то брал на футбол, а потом забросил на антресоль.

Высокий. Темноволосый. Широкие плечи, которые угадывались даже под домашней футболкой. Он пил кофе медленно, глядя в темноту — утром было темно, потому что октябрь уже вцепился в город ледяными пальцами. Иногда, допивая, он ставил чашку на подоконник и потягивался. Задирал руки вверх, футболка приподнималась, открывая полоску смуглой кожи над поясом джинсов.

В такие моменты Агния задерживала дыхание.

Она знала, что это глупо. Что она взрослая женщина, мать, жена. Что нормальные люди не сидят у окон с биноклями, высматривая незнакомых мужчин. Но нормальные люди, наверное, и в декрете не сходят с ума от одиночества.

— Мам, я хочу пи-пи.

Она моргнула, выныривая из транса. Матвей стоял рядом, дёргал её за халат.

— Сейчас, маленький.

Она слезла с подоконника, отвела сына в туалет, вернулась. Мельком глянула в окно напротив.

Марат стоял на балконе.

Не в квартире, а именно на балконе. В одной футболке, хотя на улице было плюс пять. Он курил, стряхивая пепел вниз, и смотрел... смотрел прямо на неё.

Агния замерла.

Расстояние было приличным — метров пятьдесят, не меньше. Она не могла видеть выражение его лица. Но она чувствовала взгляд. Физически. Как будто он коснулся её шеи кончиками пальцев, провёл по ключице, замер где-то между грудей.

Она сделала шаг назад, в тень комнаты. Сердце колотилось где-то в горле.

Глупо. С чего бы ему смотреть именно на неё? Она просто одна из многих хозяек, торчащих в окнах. Растрёпанная, в старом халате, с пятном от борща.

Но он смотрел.

Он докурил, бросил окурок в банку на перилах — аккуратный — и медленно, очень медленно, провёл рукой по волосам, откидывая их назад. Жест был обыденным, но в нём читалось что-то такое... приглашающее. Хищное. Как у зверя, который выбрал жертву и даёт ей время осознать.

Или ей только казалось?

— Агния! Кофе будешь?

Голос Павла из кухни ударив наотмашь. Она вздрогнула, обернулась.

Муж сидел за столом с ноутбуком. Лохматый, небритый, в растянутых трениках. Хороший, надёжный Павел. Кормилец. Отец её ребёнка. Который уже полгода не смотрел на неё так, как тот незнакомец с седьмого этажа. Который целовал её в щёку по утрам, как мебель, и засыпал, повернувшись спиной.

— Буду, — ответила она, запахивая халат.

Когда она обернулась к окну, балкон напротив был пуст.

Днём случилось то, что выбило Агнию из колеи.

Она кормила Матвея обедом — опять каша, опять мимо рта — и машинально скользнула взглядом по дому напротив. Квартира 45. Старушка.

Шторы были задернуты.

Агния нахмурилась. Посмотрела на часы. Половина первого. В это время старушка всегда возвращалась из магазина. Агния знала это так же точно, как расписание своих кормлений. Тележка гремит по асфальту, такса тявкает на прохожих, потом хлопает дверь подъезда, и через пять минут загорается свет на кухне.

Сегодня было тихо.

Она подошла ближе к стеклу, всматриваясь. Шторы задернуты плотно, ни щёлочки. Балконная дверь закрыта. Никаких признаков жизни.

— Странно, — пробормотала она.

— Чего странно? — Павел натягивал куртку в прихожей, собираясь на работу. У него была вторая смена, он программист, иногда работал из дома, иногда мотался в офис.

— Соседка наша. Шторы задернуты. А она всегда в это время...

— Агния. — Павел вздохнул, завязывая шнурки. — Людям свойственно менять привычки. Может, уехала к родственникам. Может, заболела. Не лезь в чужие окна, ладно? Это как-то... ну, странно.

Он посмотрел на неё с тем выражением, которое она ненавидела: смесь снисхождения и лёгкой брезгливости. Будто она была насекомым под стеклом.

Глава 2. Запах смерти

16 октября

Утро началось с тишины.

Агния проснулась в семь, как всегда. Павел уже ушёл на работу — чмокнул в макушку, что-то пробормотал, она не открывала глаз. Матвей ещё спал, раскинувшись звёздочкой на своей кроватке, и в квартире стояла та хрупкая утренняя тишина, которую так ценишь, пока она не рухнет под напором детского «маааам, вставай».

Она налила себе кофе — растворимый, привычный, без вкуса. Подошла к окну.

Восемь часов.

Из подъезда напротив должна была выйти старушка с таксой. Рекс — кажется, так звали собаку. Маленькая, рыжая, вечно натягивающая поводок. Старушка семенила за ней, что-то приговаривая, и они вместе исчезали за углом.

Сегодня подъезд молчал.

Агния ждала пять минут. Десять. Кофе остыл в чашке.

Никого.

Она заставила себя отойти от окна. Ну мало ли. Может, заболела. Может, внучка приехала и они сидят дома. Может, у таксы выходной.

Матвей проснулся, и день пошёл по накатанной: каша, мультики, убери игрушки, не дери обои, дай я вытру тебе нос. Рутина, которая заполняла время, но не оставляла следов.

В двенадцать она снова подошла к окну.

Старушки с тележкой не было.

В половине первого — тоже.

Агния поймала себя на том, что смотрит на окно 45 квартиры уже в двадцатый раз за день, как загипнотизированная. Шторы всё так же задернуты. Свет не горит. Тишина.

Она достала бинокль. Навела резкость.

Муха на стекле была на том же месте. Или на таком же. Или это была другая муха. Агния не была экспертом по мухам. Но она знала одно: живые мухи так себя не ведут.

— Прекрати, — сказала она вслух. — Ты сходишь с ума.

Матвей дёрнул её за халат:

— Мам, с кем ты говоришь?

— С собой, зайчик.

— А почему?

— Потому что больше не с кем.

Она улыбнулась, но улыбка вышла кривой.

Вечером, в шесть, она приложила ухо к стене.

Каждый день в это время соседка включала телевизор. Агния знала это так же точно, как знала, что Павел придёт с работы в восемь, если не задержится, что Матвей проснётся в семь, что завтра будет то же, что и сегодня, и послезавтра, и через год.

Гул за стеной не начался.

Тишина. Только холодильник гудит, только капает кран на кухне, только Матвей сопит в кроватке.

Агния отодвинулась от стены и посмотрела на телефон.

Ну и что она скажет? «Здравствуйте, у меня соседка третий день не выходит из дома и не включается телевизор». Ей ответят: «А вы кто? Соседка? А она пожилая? Может, уехала?».

Она набрала номер Павла.

— Привет. — Голос уставший, занятой. — Что случилось?

— Ничего. Просто... ты не знаешь, соседка наша, из 45, она куда-то уехала?

Пауза. Павел что-то жевал на том конце — наверное, пирожок из автомата.

— Какая соседка?

— Ну, за стенкой. С таксой.

— Агния, я не знаю. Я на работе. Тебе заняться нечем?

Она промолчала.

— Ладно, я позже перезвоню. Целую.

Короткие гудки.

Агния убрала телефон. Подошла к окну. За окном горели чужие жизни — 34-я квартира, 41-й, 56-й. Все живые. Все шумят, ссорятся, мирятся, смотрят телевизор.

Только в 45-й была тишина.

И муха на стекле.

Ночью она не спала.

Лежала, глядя в потолок, и слушала дыхание Павла. Он пришёл в одиннадцать, уставший, даже не спросил, как прошёл день. Чмокнул в щёку, отвернулся к стене и заснул. Через пять минут уже храпел.

Агния думала о старушке. О том, как она живёт одна. Как каждый день ходит в магазин, гуляет с собакой, смотрит телевизор. Как, наверное, тоже скучает. Как, наверное, тоже иногда подходит к окну и смотрит на чужие жизни.

Интересно, она тоже брала в руки бинокль? Тоже высматривала, кто с кем живёт, кто кому изменяет, кто с кем ссорится?

На подоконнике у неё лежал бинокль. Агния видела его в тот день, когда вскрывали дверь. Старый, потёртый, на тряпочке, чтобы не поцарапать.

Значит, смотрела.

Значит, видела.

Что она видела?

Утром третьего дня Агния проснулась с твёрдым решением.

Сегодня она пойдёт к участковому.

Не потому, что она истеричка. Не потому, что ей заняться нечем. А потому что муха на стекле — это неправильно. Потому что тишина за стеной — это неправильно. Потому что если с ней самой что-то случится, никто не заметит так быстро, как она заметила отсутствие чужой старушки.

Она одела Матвея, собрала сумку, вышла во двор.

По дороге в отделение она столкнулась с тётей Зиной — консьержкой, которая вечно сидела в своей будке и знала всё про всех.

— Тётя Зин, — окликнула её Агния. — А вы не видели соседку из 45? Старушку с таксой?

Тётя Зина оторвалась от вязания. Очки на верёвочке съехали на нос.

— Из сорок пятой? Нет, милая, не видела. А что?

— Да так... Шторы у неё задернуты третий день. И телевизор не работает. Я волнуюсь.

Тётя Зина отложила спицы. Нахмурилась.

— Третий день, говоришь?

— Третий.

— А... а собаку не слышно?

— Нет.

Тётя Зина помолчала. Потом решительно встала, крякнув.

— Пойдём-ка со мной. Участковый наш тут недалеко, я знаю, где он обедает.

Участковый Соколов оказался молодым, длинным и неловким — как щенок добермана, который ещё не знает, куда девать лапы. Форма сидела на нём мешком, русые волосы вечно падали на лоб, и он то и дело откидывал их резким движением головы.

— Что случилось? — спросил он, дожёвывая пирожок. От него пахло столовой и молодостью.

— Вон женщина говорит, — тётя Зина кивнула на Агнию, — соседка из сорок пятой третий день не выходит. Шторы занавешены, телевизор молчит, собаку не слышно.

Соколов посмотрел на Агнию. В его взгляде мелькнуло что-то — недоверие? лёгкая насмешка? — но он быстро спрятал это под маской участливого участкового.

— А вы кто? Соседка?

— Из 72-й, — сказала Агния. — За стенкой живу. Я... я каждый день вижу, как она гуляет. А тут — тишина. И муха на окне.

Глава 3. Марат

16 октября, вечер

Она вышла на балкон проветрить бельё.

Обычное дело — простыни, полотенца, пара Матвеевых футболок с налипшими пятнами от каши. Ветер трепал мокрую ткань, руки на автомате расправляли складки. Но сегодня всё было иначе.

Ежедневник старушки лежал в сумке, спрятанный под пачкой подгузников. Агния не знала, зачем взяла его. Не знала, что теперь с ним делать. Но выбросить не могла.

Страницы с записями стояли перед глазами.

Старушка следила за ними. Месяцами. Записывала. А в последний вечер своей жизни смотрела в бинокль именно туда — в их окна.

Что она увидела?

— Простите, вы не знаете, что случилось в сорок пятой? Весь дом гудит.

Голос ударил со спины. Низкий, с хрипотцой, от которого внутри что-то ёкнуло и оборвалось.

Она обернулась.

Сердце ухнуло вниз, в самую пятку, и оттуда забилось где-то в районе щиколоток.

На соседнем балконе, отделённом лишь узкой перегородкой, стоял ОН.

Марат.

Вблизи он оказался ещё опаснее, чем в бинокль. Тёмные глаза — такие глубокие, что в них можно было утонуть с головой, не успев даже крикнуть. Скулы, от которых у нормальных женщин должны слабеть колени. И губы — тонкие, красиво очерченные, созданные для того, чтобы шептать что-то запретное прямо в ухо.

На нём была белая рубашка с расстёгнутыми верхними пуговицами. Ветер играл воротником, открывая ключицы и начало груди.

— Соседка умерла, — выдохнула Агния. Голос прозвучал хрипло, почти сексуально — она сама себя не узнала. — Три дня назад. Сегодня вскрывали.

— Я слышал. — Он не сводил с неё глаз. — Милиция приезжала, скорая. Весь двор гудит.

Он усмехнулся уголком рта и кивнул в сторону её окна. Там, на подоконнике, неубранные с утра, лежали Матвеевы носки и её забытая чашка с недопитым кофе. А рядом — край бинокля, который она забыла убрать.

Щёки вспыхнули мгновенно, обжигая холодный воздух.

Он знал. Он видел, как она смотрит на него. Все эти вечера, все эти взгляды через двор — они не были односторонними.

— Наблюдательность — хорошее качество, — добавил он, опираясь на перила локтями. Рукава закатаны, предплечья сильные, с проступающими венами. — Особенно если у неё красивые глаза.

Пауза. Длинная, тягучая, как мёд.

— Как вас зовут?

— Агния.

— Красивое имя. Редкое. А я Марат.

Он не спросил разрешения перейти на «ты». Он просто взял это право. Молча. Как берут то, что и так знают своим.

— Вы давно здесь живёте? — спросила она, чтобы хоть что-то сказать.

— Пять лет. Один. — Он сделал паузу, достаточно длинную, чтобы она поняла: «один» — это не случайное слово. Это приглашение. — А вы?

— Три. С мужем и сыном.

— Знаю.

Она подняла бровь.

— Я видел, — пояснил он. — В окно. Вы гуляете с коляской, он... редко с вами.

— Он работает.

— А вы?

— Я тоже. Дома.

Он кивнул, будто ожидал этого ответа. В его взгляде мелькнуло что-то — не жалость, нет. Понимание.

— Это тяжело, — сказал он. — Сидеть дома одной.

— Я не одна. С ребёнком.

— Это тяжелее.

Агния промолчала. Потому что он был прав. Потому что никто никогда не говорил ей этого вслух. Даже она сама.

— А вы? — спросила она, чтобы уйти от этой темы. — Чем занимаетесь?

— Архитектор. Проектирую дома. — Он усмехнулся. — Смешно, да? Живу в одном из тех, что сам нарисовал. Как улитка в своей раковине.

— Почему смешно?

— Потому что изнутри всё иначе. Когда рисуешь — кажется, что там будет жизнь, свет, счастье. А на деле — просто стены. И люди, которые смотрят в чужие окна.

Она посмотрела на него. Он смотрел на неё.

Ветер дёрнул простыню, хлопнул тканью, и на секунду между ними повисла белая стена. А когда простыня опала, он всё ещё смотрел.

— Вы знали её? — спросила Агния. — Старушку?

— Здоровались. Иногда собаку встречал. А вы?

— Только слышала. За стеной. Телевизор, шаги...

— Теперь не слышите.

— Да.

Он помолчал, глядя вниз, во двор.

— Знаете, что странно? — сказал он. — Я вчера вечером смотрел в окно. Думал о ней. О том, как она жила одна, как гуляла с этой таксой... И вдруг поймал себя на мысли, что не знаю даже её имени. Месяцами видеть человека и не знать имени.

— Зоя Ивановна, — сказала Агния. — Я видела на двери.

— Зоя Ивановна, — повторил он. — Прожила жизнь, а мы знаем о ней только то, что видели из окон.

Агния вдруг вспомнила ежедневник в своей сумке. Записи. Цифры. Даты. Старушка знала о них гораздо больше, чем они о ней.

— Может, мы просто не хотели знать, — сказала она тихо.

Он посмотрел на неё долгим взглядом.

— А вы хотите?

Вопрос прозвучал двусмысленно. Она поняла это сразу. И поняла, что он хотел, чтобы она поняла.

— Не знаю, — ответила она честно.

— Это уже ответ.

Ветер снова дёрнул бельё. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда, залаяла собака. Обычный день. Обычный двор. Только двое на балконах смотрели друг на друга, и между ними висело что-то большее, чем просто разговор о мёртвой соседке.

— Мне пора, — сказала Агния. — Сын проснётся.

— Конечно.

Он улыбнулся. Спокойно. Уверенно. Так, будто уже знал, что она вернётся.

— До вечера, Агния.

Не «до свидания». Не «пока». Именно «до вечера».

Она зашла в комнату, прижалась спиной к стене и поняла, что у неё дрожат колени. А ещё поняла, что вечером — обязательно — подойдёт к окну.

Просто подышать.

И ещё поняла, что ежедневник старушки теперь жжёт ей руки не только из-за записей про Павла. А потому что на одной из страниц, в самом конце, она видела запись, сделанную другим почерком — торопливым, карандашом, почти нечитаемым:

«Седьмой этаж, 71 квартира. Молодой человек, тёмные волосы. Смотрит на неё каждый вечер. Надо предупредить?»

Старушка заметила его раньше, чем она сама.

Глава 4. Ночной сигнал

Ночь с 16 на 17 октября

Она не могла уснуть.

Павел ворочался рядом, что-то бормотал во сне, прижимался тёплым боком. Обычный, родной, привычный. От него пахло усталостью и дешёвым шампунем. Тем же, чем пахло всегда.

Агния лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок.

Перед внутренним взором стоял ОН.

Марат.

Его руки, сжимающие перила балкона. Его голос, низкий, с хрипотцой: «До вечера, Агния». Его взгляд — тёмный, глубокий, будто он видел её насквозь, до самого дна, до тех желаний, которые она сама в себе боялась признать.

Интересно, какие у него руки на ощупь? Сильные, наверное. Жёсткие. Такие руки должны уметь брать — властно, не спрашивая.

Она зажмурилась, пытаясь прогнать наваждение. Не помогло.

Встала попить воды. На цыпочках, чтобы не разбудить Павла, прошла через комнату, завернула на кухню.

Стакан. Вода из фильтра. Глоток.

И вдруг — ноги сами понесли к окну.

Она не хотела смотреть. Честно. Она говорила себе: «Не подходи, ляг спать, забудь». Но глаза уже нашли нужное окно на седьмом этаже.

Там горел свет.

Он стоял у окна.

Голый по пояс.

В одних джинсах — низко сидящих, открывающих тазовые кости и дорожку волос, уходящую вниз. Торс — мокрый после душа, капли стекают по груди, по животу, по кубикам пресса, исчезают за поясом. Свет падал так, что каждый мускул был прорисован, каждая тень играла.

Он прижимал телефон плечом к уху и смотрел... смотрел прямо на неё.

Увидев её тень, он не отвернулся.

Он улыбнулся. Медленно. Хищно.

И вдруг — свободной рукой, той, что не держала телефон, провёл по своей груди. Сверху вниз. Медленно. Ладонью по мокрой коже. По животу. Остановился на пряжке ремня.

Палец скользнул по металлу — и замер.

Агния перестала дышать.

В груди разлилось тепло. Низ живота сладко сжался, пульс застучал в висках и между ног. Она знала, что надо отвернуться. Задёрнуть шторы. Уйти на кухню. Включить свет. Сделать что угодно, чтобы разорвать эту безумную связь через двор.

Она не могла.

Он смотрел на неё. И гладил себя. Медленно, дразняще, глядя прямо в глаза.

Внутри неё поднималась горячая волна. Соски затвердели так, что стало больно о ткань ночной рубашки. Бёдра непроизвольно сжались, пытаясь унять дрожь. Она прикусила губу, чтобы не застонать.

Она стояла у окна, в тёмной комнате, в тонкой рубашке, и позволяла незнакомому мужчине раздевать себя взглядом. И понимала, что это самый сильный оргазм за последние полгода.

Марат убрал руку от ремня. Поднёс её к губам — и послал ей воздушный поцелуй. Медленно. Смакуя.

А потом в комнате за его спиной кто-то прошёл.

Агния не увидела, кто — тень мелькнула и исчезла. Но Марат обернулся, бросил быстрый взгляд назад, и на секунду его лицо изменилось. Улыбка исчезла. Появилось что-то другое — досада? злость? предупреждение?

Он снова посмотрел на неё, пожал плечами — мол, извини, не один — и отошёл от окна.

Свет погас.

Агния стояла, вцепившись в подоконник, и пыталась отдышаться.

Кто это был? У него кто-то есть? Женщина? Друг? Сосед?

Или ей показалось?

— Не спишь?

Голос Павла ударил как пощёчина.

Она вздрогнула так, что чуть не упала. Резко обернулась.

Павел стоял в дверях спальни, щурясь от уличного света, льющегося из окна. Лохматый, сонный, в растянутых трениках.

— Ты чего там делаешь?

— Воздухом дышу, — выдохнула она. Голос дрожал. — Душно.

Он посмотрел на неё долгим взглядом. Слишком долгим.

— А почему окно закрыто?

Агния замерла.

Окно и правда было закрыто. Она стояла у закрытого окна. «Дышала воздухом».

Пауза. Тяжёлая, как бетонная плита.

— Показалось, что открыто, — сказала она. — Спросонья.

Он хмыкнул. Не поверил — это было видно. Но не стал докапываться.

— Иди спать. Завтра рано.

Он ушёл в спальню. Не подошёл. Не обнял. Даже не спросил, что с ней.

Агния медленно обернулась к окну.

Там было темно.

Она прижалась лбом к холодному стеклу и прошептала в пустоту:

— Что ты со мной делаешь?

Стекло не ответило. Только капли дождя медленно ползли вниз, как слёзы.

Внизу, во дворе, мелькнула тень. Агния вгляделась — кто-то курил под фонарём, прячась от дождя под козырьком подъезда. Фигура показалась знакомой. Высокая, худая, в куртке с капюшоном.

Алена?

Или показалось?

Тень исчезла в подъезде.

Агния отодвинулась от окна и пошла в спальню. Ложиться. Делать вид, что ничего не было.

Но перед тем, как лечь, она открыла ящик тумбочки и достала ежедневник старушки. Нашла страницу, где были записи про 71 квартиру. Про седьмой этаж. Про молодого человека с тёмными волосами.

Старушка заметила его задолго до неё.

И заметила ещё кое-что.

На полях, карандашом, почти стёршимся:

«К нему приходят по ночам. Разные. Мужчины? Женщины? Не разобрать. Но не один он».

Агния закрыла ежедневник и посмотрела в окно.

Там, в доме напротив, в 71 квартире, было темно. Но ей показалось — или на фоне окна мелькнул ещё один силуэт? Рядом с ним?

Она легла, уставилась в потолок и долго не могла уснуть.

А когда уснула, ей приснилась старушка. Она сидела в своём кресле, с биноклем в руках, и смотрела прямо на Агнию.

— Ты думаешь, ты первая? — спросила она. — Думаешь, он только тебя заметил?

Агния проснулась в холодном поту.

За окном серело утро.

Глава 5. Лифт

17 октября, утро

Утро после бессонной ночи всегда одинаково — тягучее, серое, с противным привкусом кофе на пустой желудок. Агния механически кормила Матвея, механически собирала его на прогулку, механически отвечала на бесконечные «почему».

Почему трава зелёная?
Почему собака лает?
Почему дождик идёт?

— Потому что, — отвечала она, глядя в окно.

Там, на седьмом этаже, было пусто. Шторы задёрнуты. Ни света, ни движения.

Кто был у него ночью? Мужчина? Женщина? Имеет ли это значение?

Имеет. Почему-то имеет.

Она поймала себя на том, что ревнует. К неизвестному силуэту, который мелькнул за его спиной. К невидимке, которая имеет право быть с ним рядом, когда она, Агния, стоит у закрытого окна и делает вид, что дышит воздухом.

— Мам, ты меня слушаешь?

— Да, зайчик. Конечно.

Матвей обиженно надул губы — он-то видел, что не слушаешь.

— Пойдём гулять, — сказала она, чтобы прервать этот разговор. — Собери игрушки.

Она ненавидела мусор.

Не сам мусор — процесс. Эти бесконечные пакеты, которые надо завязывать, тащить вниз, пихать в бак, который вечно переполнен. Павел мог бы выносить по утрам, но он уходил рано и говорил: «Ты же всё равно гуляешь с Матвеем, захвати заодно».

Вот и сейчас — в одной руке пакет с отходами, в другой — Матвей, который норовит вырваться и побежать к качелям. Куртка нараспашку, шапка съехала набок, шнурки развязались — классика.

Она заскочила в подъезд, надеясь быстро выкинуть пакет и выскочить. Двери лифта уже закрывались, когда она крикнула:

— Подождите!

Щель между дверей дрогнула и поползла обратно.

Она влетела внутрь, втаскивая Матвея за собой.

— Спаси...

И замолчала.

В углу кабины стоял ОН.

Марат.

Вдвоём. В тесной коробке лифта. Запахло его парфюмом — терпким, древесным, мужским. И табаком. И чем-то ещё, неуловимым, от чего внутри всё переворачивалось.

Матвей уставился на незнакомца с детским любопытством.

— Доброе утро, — сказал Марат просто. Без улыбки. Глядя прямо на неё.

— Доброе, — выдохнула она.

Лифт дёрнулся и поехал вниз. Медленно. Ужасающе медленно.

— Вы сегодня не смотрели, — сказал он. — Я ждал.

Агния почувствовала, как краснеет. Матвей дёргал её за руку, что-то спрашивал, но слова тонули в гуле крови в ушах.

— Я... я не понимаю, о чём вы.

Голос предательски дрогнул. Пакет с мусором зашуршал в руках.

— Понимаешь.

Он сделал шаг вперёд.

Между ними оставалось сантиметров двадцать. Она чувствовала жар его тела сквозь одежду. Видела, как расширяются его зрачки, рассматривая её лицо. Краем глаза заметила, что Матвей насупился — ему не нравилось, что мама смотрит на чужого дядю.

— Ты стоишь у окна каждый вечер. Ты смотришь на меня. Я чувствую твой взгляд кожей.

Она молчала. Боялась пошевелиться. Боялась дышать.

— А я смотрю на тебя, — продолжил он, наклоняясь к самому уху. Губы почти касались мочки. Дыхание обжигало. — Как ты поправляешь волосы. Как кусаешь губы. Как проводишь рукой по шее, когда думаешь, что никто не видит.

Его рука легла на стену лифта, за её спиной. Он не касался её. Но близость была ощутимее любого прикосновения.

— Я хочу, чтобы ты знала, — шепнул он, и от этого шёпота по спине побежали мурашки, — я вижу. И я схожу с ума.

— Дядя, вы кто? — вдруг громко спросил Матвей.

Марат отстранился, посмотрел на ребёнка. Улыбнулся — легко, без напряжения.

— Я сосед. Живу вон там, — он махнул рукой куда-то вверх. — А тебя как зовут?

— Матвей.

— Красивое имя. Сильное.

Матвей заулыбался — похвала от взрослого дяди всегда приятна.

Лифт тем временем доехал до первого этажа. Двери открылись.

Агния выдохнула. Сейчас она выйдет, и всё закончится. Сейчас...

На пороге стоял Павел с мусорным ведром.

Секунда. Две. Три.

Павел перевёл взгляд с жены на Марата, с Марата на сына, который держал незнакомца за руку.

— Папа! — обрадовался Матвей. — А это дядя с верхнего этажа!

Павел посмотрел на Агнию. В его глазах было что-то новое — не просто усталость, не просто равнодушие. Подозрение.

— Привет, — сказал он. Голос ровный, слишком ровный.

Марат кивнул, шагнул в сторону, обошёл Павла и, не оборачиваясь, пошёл к выходу из подъезда.

— Кто это? — спросил Павел, глядя на Агнию.

— Сосед, — ответила она, чувствуя, как горит лицо. — Из 71-й. Мы в лифте столкнулись.

— Я вижу.

Пауза. Тяжёлая, как тот самый мусорный пакет в её руке.

— Идём, — сказал Павел Матвею. — Я провожу до качелей.

Он забрал сына за руку и пошёл к выходу, даже не обернувшись.

Агния осталась стоять в холле с пакетом мусора в руке и бешено колотящимся сердцем.

Она посмотрела вслед уходящему Марату. Он уже вышел на улицу, закурил, стоя под козырьком, и смотрел на неё сквозь стеклянную дверь.

Улыбнулся. Чуть-чуть. Одними глазами.

И покачал головой — мол, ну что за день, а?

Весь день она не могла найти себе места. Мысли возвращались к лифту, к его шёпоту, к его близости. И к Павлу — к его взгляду, в котором она прочитала: он знает. Или догадывается.

Вечером, когда Павел вернулся с работы, он был молчалив. Сел за компьютер, уткнулся в монитор. Агния грела ужин, чувствуя спиной его взгляд.

— Ты давно с ним знакома? — спросил он не оборачиваясь.

— С кем?

— С соседом.

— Пару дней. Разговорились на балконе.

— О чём?

— О старушке. Которая умерла.

Павел повернулся. Посмотрел долго, изучающе.

— Ты поэтому ночью у окна стоишь? Воздухом дышишь?

Агния замерла с тарелкой в руках.

— Я же сказала — душно.

— Ага.

Он отвернулся к монитору. Разговор был окончен.

Но Агния знала — он не поверил. И теперь будет смотреть. Следить. Как старушка из 45-й.

Только старушка была мёртва. А Павел — жив.