Ткачи Проклятий

Пролог: Цена долга

Город Проклятых просыпался в сумерках. Вечная серость стелилась по мостовым, облизывала стены домов, просачивалась в щели закрытых окон. Здесь не было утра — только бесконечные сине-фиолетовые сумерки, которые давили на глаза, заставляя жителей прятаться в глубине комнат.

Меня привели на рассвете.

Стража тащила меня по скользким камням, и мои босые ноги оставляли кровавые следы. Платье, когда-то расшитое золотом, превратилось в грязные лохмотья. Коронация, бал, переворот — всё это осталось в другой жизни, там, где было солнце.

— Дальше сама, — сказал стражник, толкая меня к железной двери. — Он не любит, когда к нему входят с оружием.

Я подняла голову. Дверь была чёрной, без ручки, без глазка. Только в центре тускло мерцал символ — переплетённые линии, образующие узел. Я знала этот знак. Его выжигали на лбах преступников, чьи имена стирали из книг. Его называли Узлом Безвыходности.

— Я не пойду, — сказала я. Голос показался чужим, хриплым.

Стражник усмехнулся:

— Твой долг выкупила гильдия Ткачей. Ты теперь его собственность. Идти или ползти — дело твоё.

Он ушёл. Я осталась одна перед чёрной дверью, и впервые за три дня позволила себе заплакать. Слёзы смешивались с кровью на губах, и я чувствовала их солёный вкус. Плакать было стыдно. Меня учили, что аристократка не плачет даже на эшафоте. Но я больше не была аристократкой. Я была товаром, который только что передали новому владельцу.

Дверь открылась сама.

В лицо пахнуло сухим теплом и запахом трав, которых я не знала. Внутри было темно, но я видела очертания высоких стеллажей. Они были снизу доверху уставлены банками, в которых плавало что-то, напоминающее сгустки тьмы. С потолка свисали связки засушенных кореньев. В центре комнаты стоял массивный стол из чёрного дерева, заваленный бумагами, чернильницами и странными инструментами — иглами, пинцетами, фиалами с мерцающей жидкостью.

За столом сидел человек.

Я ожидала увидеть старика — все Ткачи были стариками. Так говорили в городе. Но этот был молод. Лет тридцать, не больше. Темные взлохмаченные волосы, острые скулы, тонкие губы. Обычное лицо, каких тысячи. Но глаза… глаза были пугающими. Светло-серые, почти прозрачные, они смотрели сквозь меня, как будто видели изнанку жизни.

— Элинор дэ Рош, последняя из рода, — сказал он, и голос его был спокойным, даже скучающим. — Твой брат проиграл в кости не только остатки состояния, но и тебя.

Я выпрямилась, насколько позволяла боль в рёбрах.

— Я не чья-то вещь, чтобы меня проигрывать.

— Согласен. — Он откинулся на спинку кресла, разглядывая меня. — Ты — материал. Дорогой, редкий материал. Твой род славился эмоциональной чувствительностью. В вашей крови течёт удивительный и очень ценный дар, который вы сами не осознавали.

Он поднялся и медленно обошёл стол, приближаясь. Я не отступила, хотя каждый нерв кричал об опасности.

— Ткачи используют чужую боль, страх, гнев, чтобы плести проклятия, — сказал он, останавливаясь в шаге от меня. — Чем сильнее эмоция, тем крепче узел. Но обычные люди быстро выгорают. А твой род… вы способны чувствовать в десять раз глубже. И дольше.

Его пальцы коснулись моего подбородка, поднимая голову. Я встретила его взгляд и не отвела.

— Ты будешь моей музой, Элинор, — сказал он, и на его губах появилась лёгкая, почти ласковая улыбка. — Твоя боль станет моим инструментом. Твои слёзы — моим шедевром. А твоё тело… научится благодарить за каждую каплю страдания и ненависти.

Я стиснула зубы, чувствуя, как эта ненависть уже поднимается в груди.

— Я не стану твоей игрушкой.

— Игрушкой? — Он усмехнулся и убрал руку. — Нет. Игрушки ломаются быстро. А я буду беречь тебя. Лелеять. Растить твои чувства, как садовник растит редкий цветок. И когда ты зацветёшь в полную силу… твои проклятия будут слышны самим богам.

Он повернулся и пошёл к столу, оставляя меня стоять посреди холла.

— Твоя комната уже готова. Пока — отдохни. Завтра начнём.

Я смотрела ему в спину и думала, что ненависть, боль, страх — это все чувства, которые он сможет использовать. Я не могла перестать ненавидеть. Не могла не бояться. Но самое ужасное, что где-то глубоко, на самом дне души, уже теплилось что-то ещё — странное, запретное любопытство.

Каково это — быть музой для человека, который плетёт проклятия?

Каково это — чувствовать боль, которая становится искусством?

Я не знала ответов. Но я знала, что с этой минуты моя жизнь перестала быть моей собственной. Она стала его.

Глава 1. Материал

Я проснулась от запаха. Травы, дыма и чего-то ещё — острого, металлического, похожего на запах крови. Но не своей. Чужой.

Комната, которую он выделил мне, оказалась не убогой каморкой. Кровать с шёлковым бельём, тяжёлые шторы, туалетный столик с гребнем и зеркалом. Я подошла к зеркалу и не узнала себя. Лицо было бледным, под глазами залегли тени, губы потрескались. Но взгляд… взгляд стал другим. Твёрже. Я смотрела на своё отражение и видела не жертву, а зверя, загнанного в угол.

— Ты хорошо спала? — голос прозвучал за спиной.

Я резко обернулась. Он стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. Простой серый сюртук, волосы растрепаны. В руке — чашка с парящим отваром. Он выглядел почти дружелюбно, и это было хуже любой угрозы.

— Что ты здесь делаешь? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Принёс завтрак. — Он вошёл и поставил чашку на столик. — Тебе нужно восстановить силы. Сегодня первый день.

— Первый день чего?

— Обучения. — Он сел на край кровати, и это было так по-свойски. — Ты должна понять, как работает твой дар. Или, если хочешь, как я буду его использовать.

Я сжалась у окна, но он не двинулся с места. Взял чашку, которую принёс, и поставил на туалетный столик.

— Пей. В твоём состоянии без сил нельзя работать.

Я не шевельнулась.

Он вздохнул, поднялся и подошёл к окну, вставая рядом. Достаточно близко, чтобы я чувствовала тепло его плеча, но не касался.

— Ты боишься, что я подсыплю отравы? — спросил он, глядя на улицу. — Бессмысленно. Ты мне нужна живой и здоровой.

— Нужна как инструмент, — ответила я.

Он повернул голову, и наши лица оказались в ладони друг от друга.

— Как ты сама захочешь, — сказал он тихо. — Инструмент не выбирает. А ты… уже выбираешь. Например, сейчас — голодать из упрямства.

Я взяла чашку. Отвар оказался горьким, с мятным послевкусием. Он молча смотрел, как я пью, и в его взгляде не было торжества. Только странное, почти усталое терпение.

— Ты говоришь про мой дар? — я усмехнулась. — У меня нет никакого дара. Я просто женщина, которую продали, как мешок зерна.

— Твой род, — он говорил спокойно, терпеливо, как учитель с нерадивой ученицей, — славился тем, что чувствовал глубже других. Любовь, боль, страх — всё это проходило через вашу кровь, усиленное в десятки раз. Поэтому вы были лучшими дипломатами. Чувствовали ложь за версту. А теперь ты будешь помогать мне создавать проклятия.

Он поднялся и подошёл ко мне. Я вжалась в подоконник, но бежать было некуда.

— Проклятия, — повторила я.

— Каждое проклятие — это узел, сплетённый из эмоций, — сказал он, останавливаясь в шаге от меня. — Обида, ярость, отчаяние. Я могу связать эти нити, но мне нужен материал. Чистый, сильный материал. Ты будешь моим резонатором. Твои чувства усилят проклятие в десять, в двадцать раз.

Его пальцы коснулись моего виска, и я вздрогнула. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но я почувствовала, как внутри что-то откликается — глухая, тяжёлая пульсация.

— Не трогай меня, — прошептала я.

— Привыкай, — ответил он. — Без физического контакта передача слабее. Чтобы получить от тебя максимум, мне нужно касаться тебя. Чем больше — тем сильнее отклик.

Его пальцы скользнули по моей щеке, опустились к шее. Я замерла, чувствуя, как кожа покрывается мурашками — не от страха, от чего-то другого, чему я не хотела давать имя.

— Сегодня у нас заказ, — сказал он, убирая руку. — Купец, который хочет уничтожить конкурента. Простое проклятие — разорение. Но я хочу, чтобы ты посмотрела, как это делается.

— Я не буду участвовать в твоих грязных делах.

— Уже участвуешь. — Он улыбнулся, и эта улыбка была почти ласковой. — Ты здесь. Ты дышишь. Твоя ненависть ко мне уже даёт силу.

Я стиснула кулаки, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Ненависть — да, она была. Она жгла изнутри, и я знала, что он это чувствует.

— Вот так, — сказал он, глядя мне в глаза. — Запомни это чувство. Скоро ты научишься отдавать его по желанию.

—

Мастерская Ткача находилась этажом выше. Туда, куда меня не пускали вчера.

Когда он открыл дверь, я замерла на пороге. Это было не просто помещение — это был храм боли. Стены от пола до потолка покрывали узлы. Сплетённые из верёвок, нитей, металлических жил, они свисали с крюков, лежали на полках, занимали каждый сантиметр. Некоторые узлы светились тусклым красным, другие были чёрными, как уголь, третьи — белыми, почти прозрачными.

— Это моя библиотека, — сказал Кассиан, проходя внутрь. — Каждый узел — проклятие. Некоторые я продал, некоторые храню для особых случаев.

Я медленно шла между стеллажами, и мне казалось, что узлы дышат. От них исходило тепло, иногда — запах горечи, иногда — сладости. Один узел, совсем маленький, вибрировал, и я услышала отдалённый плач.

— Что это? — спросила я, отступая.

— Смерть ребёнка, — ответил он равнодушно. — Заказ от завистливой сестры. Обычное дело.

Я посмотрела на него. В его глазах не было ни жестокости, ни удовольствия. Только спокойная, профессиональная отстранённость.

— Ты чудовище, — сказала я.

— Я ремесленник, — поправил он. — Чудовища — те, кто заказывают. А я просто исполняю.

Он подошёл к рабочему столу, где на подставке лежал чистый кусок чёрной ткани, и жестом пригласил меня приблизиться.

— Сегодня я буду плести разорение. Твоя задача — чувствовать. Не мешать, не думать, просто чувствовать.

Он взял с полки фиал с тёмной жидкостью и капнул на ткань. Жидкость расплылась, образуя неровное пятно, и я увидела, как оно начинает пульсировать.

— Это основа, — пояснил он. — Эмоции заказчика. Его страх, его зависть, его злоба. Но их слишком мало, чтобы проклятие подействовало. Поэтому нужен резонатор.

Он подошёл ко мне и взял за руку. Его пальцы были сухими и горячими.

— Не бойся, — сказал он. — Я не сделаю тебе больно. Пока.