Точка отсчёта

Глава 1. Последняя капля

…Мир в глазах канатоходца,

Зыбок и неуловим,

И он вот-вот перевернётся,

И ты перевернёшься с ним..

Дождь хлестал по крыше старого пикапа “УАЗ Патриот”2012 года так, будто хотел размыть всю эту серую российскую осень до основания. Дворники едва справлялись, размазывая грязные потёки по лобовому стеклу. Алексей Риверс уже минут двадцать сидел на парковке заправки “Роснефть” на выезде из Подмосковья, недалеко от трассы М-4 “Дон”. Двигатель работал на холостых, в салоне было душно от тепла печки и тяжёлого запаха: мокрой синтетической обивки сидений, въевшегося табачного дыма и дешёвого портвейна “777”— прозванная в народе" три топора”, бутылка которого лежала под пассажирским креслом. Она была почти пуста. Как и сам Алексей внутри себя.Ему было тридцать четыре года. Когда-то он выглядел крепким, надёжным мужиком — широкие плечи от регулярных занятий в зале, коротко стриженные тёмные волосы, серо-зелёные глаза с жёстким прищуром. Теперь лицо осунулось, жёсткая, густая щетина давно стала постоянной, а под глазами залегли глубокие тени, которые не исчезали даже после сна. Бывший старший лейтенант полиции, служил в отделе участковых в одном из подмосковных городов. Бывший — потому что четыре месяца назад его уволили из органов. Не по собственному желанию. С формулировкой “за совершение проступка, порочащего честь сотрудника органов внутренних дел”.А всё началось с родителей. Тринадцать месяцев назад. Лобовое столкновение на трассе М-4. Пьяный водитель на “КамАЗе” вылетел на встречную и смял словно консервную банку из “Ниву". Мама погибла мгновенно. Отец прожил ещё четыре часа в реанимации. Алексей приехал уже после. Сидел в коридоре больницы, сжимая в кулаке удостоверение сотрудника полиции, и думал: " если бы он был на дежурстве именно в тот вечер, если бы патрулировал этот участок…”— Глупость, конечно. Но мысль засела, как ржавый гвоздь, и каждый день ковыряла глубже. Алексей и до этого любил выпить, но чаще в компании, по поводу и под хорошую закуску…Но когда похоронил родителей, внутри словно сломался какой-то предохранитель и он начал заливать щемящее чувство тоски алкоголем. Жена Анна и маленькая их дочка шестилетняя Маша, какой не стали сообщать страшную новость, пытались его поддержать, дочка в силу своего возраста не понимала отчего её всегда такой радостный папка стал таким замкнутым, мало улыбался и от него стало вонять чем-то неприятным. Она по детски пыталась говорить с ним, чтобы развеселить его считая, что папу, кто-то просто обидел на работе и поэтому он такой грустный и расстроенный. Он улыбался в ответ пьяной улыбкой, гладил её по голове, пытался играть с ней в игры, но быстро охладевал к этому и говоря, что у папы сильно болит голова, уходил спать.Спустя пол года Анна не выдержала и подала на развод. Тихо, без громких скандалов. “Я больше не могу смотреть, как ты себя уничтожаешь, Лёша. И я не хочу, чтобы Маша видела отца в таком состоянии”. Его дочка со светлыми кудряшками, которые она сама пыталась заплетать в хвостики, веснушки на носу и тот звонкий смех, от которого когда-то весь мир казался чуть светлее, единственное светлое пятно в его жизни. Теперь он видел дочь раз в две недели — по выходным, и то если Анна не отменяла встречу в последний момент, когда понимала, что он не трезв. В прошлый раз Маша спросила его: “Папа, а почему от тебя всегда пахнет, как от дяди из мультика, который пьёт волшебный сок?” Алексей тогда рассмеялся сквозь ком в горле и пообещал, что больше не будет. Обещание продержалось до вечера того же дня. После развода работа оставалась последним якорем. Но и она сорвалась. Вызов по домашнему насилию в одном из старых панельных домов. Муж с ножом, жена в крови, ребёнок под столом. Алексей ворвался первым. Всё вроде по протоколу — кроме того, что выстрел прозвучал раньше, чем следовало. Подозреваемый выжил, но получил пулю в плечо. Внутренняя проверка. Запись с видеорегистратора, алкоголь у него в крови, показания коллег, что “Риверс давно не в себе”. Служебная проверка закончилась быстро. Уволили за один день. С потерей всех льгот и рекомендацией пройти курс реабилитации, от которой он отказался. С тех пор — случайные заработки. Разгрузка фур на оптовой базе в промзоне. Подработка охранником в ночном магазине на окраине (пока не напился прямо на смене). Иногда — доставка еды на своём “Патриоте” через приложения. Денег хватало только на съёмную однушку в старой пятиэтажке, бензин и бутылку. Еда шла по остаточному принципу. Телефон завибрировал в кармане куртки. Алексей достал его, не глядя на экран, догадываясь, кто звонит.— Лёша, ты где? — голос Ксении был твёрдым, но с той самой усталой ноткой, которую он слышал уже который месяц подряд. Ксения Риверс, его младшая сестра. Единственный человек, который до сих пор не махнул на него рукой.— На заправке, где-то в районе Глухова.— буркнул он в ответ.— Ты опять пил?Молчание.— Алексей, не молчи. Я слышу по голосу.— Немного. Чтобы согреться. Дождь же холодный.Она тяжело вздохнула.— Слушай. Я сейчас в кафе “Баранка” на трассе, она как раз в десяти минутах от твоей заправки. Приезжай. Я уже заказала кофе и твои любимые чебуреки с мясом. Поговорим.— Ксюш, я не в настроении сейчас, слушать твои лекции…— Это не лекция. Это просто поесть вместе. Если не приедешь — сама приеду к тебе домой и силой заставлю трезветь. Выбирай.Алексей посмотрел на бутылку под сиденьем, потом на дождь за окном. Чёртова сестра всегда умела надавить именно туда, куда нужно.— Ладно. Скоро буду.Он заглушил мотор, вышел под ливень, капли мгновенно промочили куртку, собираясь заправиться. Заправка светилась жёлтым светом навеса, но он даже не зашёл внутрь, передумал. Сел обратно в машину и поехал.Кафе “Баранка” было типичным придорожным заведением: большая вывеска с неоном, внутри — пластиковые столы, запах жареного теста, свежесваренного кофе и шашлыка, который готовили на улице под навесом даже в дождь. Ксения сидела в угловой кабинке у окна. Рыжие волосы собраны в небрежный хвост, простая тёмная водолазка и джинсы. Она выглядела уставшей, но глаза — те же мамины: упрямые и тёплые. Алексей сел напротив. Ксения подвинула ему кружку кофе — чёрный, без сахара.— Ешь, — сказала она вместо “здравствуй”. — Ты на себя не похож. Совсем отощал.Он покрутил в руках чебурек, но аппетита не было и положил его назад на тарелку.— Ксюш, давай без этого. Я знаю, зачем ты меня вытащила.— Правда? Тогда скажи.— Чтобы сказать, что я снова всё порчу. Что родители бы не хотели меня таким видеть. Что Маша заслуживает нормального отца и тэдэ и тэпэ.Ксения кивнула.— Всё верно. Только ты забыл добавить: “и что я, как твоя родная сестра тебя люблю дурака, и поэтому не могу просто стоять и смотреть, как ты себя губишь”.Алексей усмехнулся горько.— Любишь... Знаю. Но это моя жизнь, Ксюша. Моя. Я имею право прожить её так, как считаю нужным. Даже если это значит иногда выпить, чтобы не сойти с ума.— “Иногда”? — голос сестры стал жёстче. Она наклонилась вперёд, уперев локти в стол. — Лёша, ты пьёшь каждый день. Я была у тебя на прошлой неделе, пока ты “работал”. Пустые бутылки везде — в раковине, под диваном, в шкафу. Ты даже не прячешь их. А Маша? Ты видел её в прошлый выходной? Она спросила меня, почему папа всегда грустный и пахнет “плохим дядей”? Анна звонила мне вчера. Она всерьёз думает идти в суд за ограничением твоих встреч. Полным. Пока ты не пройдёшь лечение и не принесёшь справку от нарколога.Слова ударили сильно. Алексей сжал кулак под столом.— Анна всегда умела угрожать. Это её конёк.— Это не угроза. Это реальность. Ты сам был в полиции. Знаешь, как работает система. Если судья увидит фото твоей квартиры и услышит про бутылки… ты потеряешь Машу. Навсегда. И не потому, что Анна злая. А потому, что ты сейчас опасен для себя. А значит — и для ребёнка.Он молчал долго. За окном дождь не утихал. По стеклу текли ручьи, размывая огни проезжающих фур.— Я не опасен для неё, — наконец тихо сказал он. — Я просто… устал. Родители… Служба... Всё рухнуло за один год. Я пытался держаться. После похорон три месяца ходил на участки как робот. А потом тот вызов… Не смог. Не смог выстрелить вовремя. Или не захотел. Не знаю. И меня вышвырнули. Теперь я — никто. Развозчик заказов с полицейским прошлым. И да, я пью. Потому что когда трезвый — вспоминаю, как мама улыбалась за новогодним столом. Как отец учил меня менять масло в машине по выходным. Как Маша в три года залезала ко мне на колени и говорила: “Папа, ты у меня самый сильный” . А теперь я просто пьяный неудачник. И спиртное—единственное, что делает эту боль… потише.Ксения протянула руку и накрыла его кулак своей ладонью. Пальцы у неё были холодные от осеннего воздуха.— Тогда позволь мне помочь сделать её тише без бутылки. Я нашла хорошую клинику. Не государственную. Там работают с бывшими силовиками, которые прошли через такое же. Я могу оплатить первый месяц. Ты только скажи “да”. И я буду рядом. Каждый день.Алексей посмотрел на сестру. В её глазах не было осуждения. Только боль и надежда. Такая же, какая когда-то была у него самого.— Я подумаю, — сказал он наконец. — Обещаю.— “Подумать” — это не “да”, Лёша.— Это всё, что я могу сейчас тебе обещать.Она отпустила его руку, достала из сумки конверт.— Здесь немного денег. На нормальную еду, а не на выпивку. И мой новый номер — я сменила телефон. Звони в любое время. Даже ночью. Я приеду, если тебе будет плохо одному.Ксения встала, обняла его через стол — крепко, по-сестрински, как в детстве, когда он защищал её от дворовых пацанов. Потом ушла. Колокольчик над дверью звякнул. Алексей остался сидеть за столом один. Кофе остыл. Чебуреки так и не тронуты. Он допил остатки, расплатился и вышел под дождь.“Патриот” завёлся не с первого раза. Алексей поехал обратно к заправке “Роснефть”. Нужно было действительно заправиться — бак почти пуст. И купить сигарет. Может, чего-нибудь перекусить на ночь. На заправке он мельком увидел стойку с лотерейными билетами “Столото” — яркие упаковки “Русского лото”, “Жилищной лотереи”, “Всё или ничего”. Он никогда не играл. Считал это пустой тратой денег. Купил пачку “Честера”, большой бургер, залил полный бак бензина и и сел обратно в машину. Дождь всё ещё лил не переставая, он съел бургер, запил его остатками портвейна, завёл двигатель и поехал домой — в пустую однушку, где его ждали только тени и тишина, которая была громче любого ливня.

Глава 2. Пустые километры

Утро встретило его не звоном будильника, а глухой, ноющей болью в пояснице. Алексей спал на старом диване-книжке, который стоял здесь с момента его заселения сюда. Он был продавлен ровно посередине, и каждую ночь тело скатывалось в эту ложбину, как в неглубокую могилу. Он открыл глаза и увидел прямо перед собой узор на обоях — выцветшие ромбики, которые когда-то были золотистыми, а теперь стали грязно-жёлтыми, словно их вымочили в чайной заварке. За окном всё ещё моросило. Октябрь в этом году словно решил утопить город в серой воде. Алексей сел, спустив ноги на пол. Линолеум был холодным, как лёд. В углу комнаты стоял обогреватель, но включать его не было смысла — счета за электричество и так пугали своей решительностью. Он потянулся к пачке сигарет на подоконнике, выудил одну, прикурил от зажигалки с изображением медведя и олимпийских колец. Когда-то эту зажигалку ему подарила Маша — купила на карманные деньги в ларьке на сдачу от мороженого. “Папа, смотри, мишка! Как в том мультике про Машу и медведя!”. Он улыбнулся тогда. Сейчас при мысли об этом только глубже затянулся горьким дымом. День предстоял длинный. И, что важнее, денежный. Вчера вечером, уже лёжа в своей продавленной яме и тупо листая ленту в телефоне, он наткнулся на объявление в местном чате: “Требуются грузчики на склад. Оплата ежедневная, наличными. Адрес: Промзона, улица Индустриальная, 14”. Он набрал номер, указанный в объявлении. Ответил хриплый мужской голос:

— Алё?

— По поводу работы. Грузчики ещё нужны?

— Нужны, нужны. Приезжай к восьми утра. Спросишь Саныча. Работа до вечера, плачу “пятёрку”. Устраивает?

Пять тысяч!—На бутылку приличного спиртного, на бензин и даже на что-то похожее на ужин останется. Кроме того деньги ему дала Ксения, он пересчитал, в конверте тоже было пять тысяч, пять купюр по тысяче. А завтра суббота — день какой он может провести с Машей. Значит, сегодня можно будет позволить себе расслабиться.

— Устраивает, — буркнул он и сбросил вызов.

Теперь, стоя у окна с сигаретой, он смотрел во двор. “Патриот” стоял у подъезда, забрызганный грязью по самые стёкла. Машина была старая, капризная, но живучая. Как и он сам, наверное. Алексей докурил, щелчком отправил окурок в открытую форточку (пепельницы в доме не водилось принципиально), и пошёл на кухню. Кухня была крошечной — пять квадратных метров, где с трудом помещались газовая плита с двумя конфорками (одна не работала), раковина с вечно капающим краном и холодильник “Саратов”, гудящий так, будто внутри него работал маленький дизельный двигатель. На столе стояла кружка с засохшей чайной гущей, пустая пачка от дешёвых макарон и открытая банка кильки в томате, начатая дня три назад. Он заглянул в банку, понюхал, поморщился и отправил её в мусорное ведро под раковиной. Ведро было полным. Надо бы вынести, но руки не доходили. В холодильнике сиротливо лежал кусок заветренной колбасы и больше ничего. Он взял колбасу, отрезал ножом прямо на весу ломоть, закинул в рот. Жевал долго, без удовольствия, глядя в одну точку на стене, где когда-то висел календарь с видами Крыма. Календарь сняли вместе с обоями, остался только светлый квадрат. Одевался он машинально. Старые джинсы, тёплый свитер с высоким горлом (подарок Ксении на прошлый Новый год), поверх — потёртая куртка-пуховик, которую он не стирал, кажется, с прошлой зимы. Кроссовки с треснувшей подошвой на левом ботинке. Выходя, он хлопнул дверью так, что с косяка посыпалась штукатурка. В подъезде пахло сыростью, кошками и чьим-то пригоревшим ужином. На третьем этаже вечно орала музыка у молодой пары с ребёнком. На первом — сидела на лавочке баба Нюра, старейшая жительница дома, и вязала носок, глядя в пустоту.

— Здравствуй, Лёшенька, — прошамкала она, не поднимая глаз. — Опять на работу?

— Ага, баб Нюр, — кивнул он, проходя мимо.

— А чего от тебя перегаром-то разит с утра пораньше?

Он ничего не ответил, только ускорил шаг и вышел на улицу.

“Патриот” завёлся с третьего раза. Двигатель чихнул, закашлялся, но ожил. Алексей включил печку на полную, и в салон потянуло теплом, смешанным с запахом бензина и старого масла. Он вырулил со двора, пересёк пару ям, наполненных водой, и выехал на главную дорогу. Промзона находилась на другом конце города. Ехать нужно было минут сорок, если без пробок. Он включил радио — старенький приёмник ловил только “Авторадио” и какую-то волну с бесконечными песнями про любовь и разлуку. Выбрал второе. Певица с надрывом пела о том, как “улетают птицы в тёплые края, а я остаюсь одна, у разбитого окна”. Алексей хмыкнул. Пафосно, но в точку. По дороге он проезжал мимо знакомых мест. Вот школа номер двенадцать, где он учился с первого по одиннадцатый класс. Сейчас здание облезло, забор покосился, но на спортплощадке всё так же висело баскетбольное кольцо без сетки. Он вспомнил, как играл здесь с пацанами после уроков. Как отец приезжал за ним на старой “девятке” и сигналил, высовываясь из окна: “Лёха, домой, мать с ужином нас ждёт”. Потом мелькнул перекрёсток, где когда-то стоял киоск с мороженым. Они с Ксенией часто ходили сюда летом, он покупал ей эскимо в шоколадной глазури, а себе — простой стаканчик белого пломбира. Ксения всегда откусывала от его мороженого, а он делал вид, что сердится и строил страшную гримасу, от чего она заливалась смехом.

Воспоминания нахлынули внезапно, как всегда. Он сжал руль крепче и прибавил громкость радио. Склад находился в глубине промзоны — огромное серое здание из гофрированного металла, окружённое грязными лужами и ржавыми контейнерами. На воротах висела табличка: “ООО “ТрансЛогистик“. Алексей припарковался у шлагбаума, вышел из машины и закурил, ожидая, пока кто-нибудь появится. Минут через пять из дверей вышел мужик лет пятидесяти, в грязной оранжевой жилетке и с планшетом в руках. Крупный, с красным лицом и одышкой.

— По какому вопросу?

— Я звонил вам вчера по поводу подработки…

— А ну да…ну пошли. Работы много. Фура с консервами пришла. Надо раскидать по паллетам. Внутри склада было холодно и гулко. Пахло картоном, пылью и машинным маслом. Где-то в глубине гудел погрузчик. Алексей снял куртку, повесил на ржавый гвоздь, торчащий из стены, и принялся за работу. Он таскал коробки. Тяжёлые, с банками тушёнки и сгущёнки. Работа была тупая, монотонная, но именно это его сейчас устраивало. Когда таскаешь тяжести, меньше думаешь. Мышцы ныли, спина мокла от пота, но в голове стоял приятный белый шум. Рядом работали ещё двое. Молодой парень лет двадцати, тощий и вертлявый, по имени Димон, и угрюмый мужик с золотыми зубами, которого все звали просто Петрович. Димон без умолку трещал о какой-то девушке Ленке, которая его “динамит”, и о том, что скоро купит себе “БМВ” с рук. Петрович молчал, изредка сплёвывая на бетонный пол что-то коротко отвечая Димону. В обеденный перерыв они сидели на перевёрнутых ящиках в углу склада. Димон грыз “Роллтон” всухую, запивая “Кока-Колой”. Петрович достал термос с чаем и бутерброд с салом. Алексей ничего не взял — забыл утром. Петрович, не глядя, отломил половину бутерброда и протянул ему.