Точки пересечения

Глава 1

Первый звук дня — не будильник. Звук будильника был шестым. Первым был тихий стон, невольный выдох, когда она, еще не открыв глаз, попыталась повернуться на бок. Мышцы спины ответили знакомой тупой волной, расходящейся от поясницы к лопаткам. Вторым звуком было биение сердца в ушах — ровное, быстрое, как будто она уже бежала, хотя лежала неподвижно. Третьим — скрип кровати брата за стеной. Четвертым — хлопок холодильника на кухне. Пятым — кашель отца. И только потом, поверх этого утреннего оркестра их хрущевки, ворвался резкий писк электронного будильника на тумбочке.

Шесть тридцать. Лера погасила звук одним движением, не глядя. Ее пальцы знали эту кнопку на ощупь. Она лежала, глядя в потолок, где в слабом свете из окна проступало пятно от старой протечки. Еще пять минут. Пять минут на то, чтобы собрать тело в кучу, приказать ему двигаться.

В шесть тридцать пять она села на кровати. Холодный паркет под босыми ногами. Комната была маленькой, почти целиком занятой раскладным диваном, на котором она спала, и столиком у окна. На столике — стопка книг, зеркальце, банка с карандашами и портновская сантиметровая лента. На стене над кроватью — единственный постер: не розовая балерина, а черно-белая фотография Майи Плисецкой в «Лебедином озере». Лицо, искаженное мукой и красотой. Это был не образец для подражания, а напоминание: искусство требует жертв. Даже если твое искусство — это три раза в неделю в студии при Доме культуры «Рассвет» в спальном районе Москвы, до которого надо ехать двадцать минут на автобусе.

Лера натянула на себя потертые тренировочные лосины и старый свитер. На цыпочках, чтобы не разбудить брата, прошла в крошечный зал — бывшую нишу в коридоре, где когда-то стоял телевизор. Теперь здесь был ее станок: простая металлическая перекладина, ввинченная отцом в дверные косяки. Она положила на пол тонкий коврик, доставшийся от бабушки, и вклюла на телефоне тихую музыку — не Чайковского, а что-то нейтральное, инструментальное. Сейчас ей нужен был ритм, а не драма.

Первое плие. Глубокий вдох, спина прямая, колени разворачиваются наружу. Боль в бедрах проснулась сразу, но это была хорошая боль, знакомая, почти успокаивающая. Она делала упражнения медленно, сконцентрированно, следя за каждым мускулом в потрескавшемся зеркале, висевшем напротив. Ее отражение — худенькая девочка с бледным лицом и темными кругами под глазами, с волосами, собранными в небрежный хвост, — казалось, принадлежало кому-то другому. Кому-то более собранному, более дисциплинированному.

Через сорок минут она была мокрая от пота, но голова прояснилась. Утренний туман боли и сомнений рассеялся, уступив место четкому, как расписание уроков, плану на день.

На кухне пахло кофе и гречневой кашей. Мама, Наталья Сергеевна, в халате, уже собиралась на работу в бухгалтерию местного ЖЭКа.

— Спортсменка проснулась, — сказала она без улыбки, ставя перед Лерой тарелку. — Ешь.

Отец, Андрей Викторович, водитель-дальнобойщик, сидел, уткнувшись в телефон. Он был дома редко, и его присутствие всегда было немного призрачным.

— Доброе утро.
— Привет, дочь, — пробурчал он, не отрываясь от экрана.

Лера ела быстро, без вкуса. Каша, творог, яблоко, нарезанное мамой на мелкие кусочки. Завтрак как топливо. Брат Саня, четырнадцатилетний оболтус, пронесся мимо, хватая на ходу бутерброд.

— Лера, не забудь, после школы сразу на тренировку, — напомнила мама, надевая пальто. — И уроки не забрасывай. В субботу у тебя репетиция отчетника.

— Я знаю, мам.
— Знаешь-знаешь. А в четверть закончила с одной четверкой по физике. Балет балетом, а учиться надо. Тебе не в Большой идти, тебе жизнь выбирать.

Это было сказано не со зла, а как констатация очевидного факта. От этого не было меньше больно. Лера только кивнула, глотая последний кусок яблока.

Она помыла за собой тарелку, собрала рюкзак: учебники, тетради, сменная обувь, бутылка воды, маленькая аптечка с пластырями и эластичным бинтом (растяжения — обычное дело), сложенный кулек с пуантами, чешками и трико. Ее мир умещался в одном рюкзаке.

На прощание потрогала пальцами косяк у двери — старый ритуал на удачу. Вышла на лестничную клетку, пахнущую котом и влажным бетоном.

Воздух на улице был октябрьским, колючим и сырым. Их район, Вешняки, просыпался. Из окон доносились звуки телевизоров, на остановках копились люди в одинаковых темных куртках. Лера натянула капюшон синей ветровки и пошла быстрым, привычным шагом. Десять минут до школы.

Школа № 1292 встречала ее серым бетонным фасадом, облезлой краской и гомоном у входа. У подножия ступенек, как всегда, курила свора парней из старших классов. Лера опустила глаза, стараясь стать невидимкой. Ее правило — не привлекать внимания.

— О, смотри-ка, балерина прибыла! — раздался чей-то громкий, нарочито грубоватый голос.

Она невольно подняла взгляд. В центре компании, прислонившись к решетке, стоял Максим Волков. Высокий, худощавый, в черной куртке на молнии поверх серого худи. Джинсы с протертыми коленями. В руке — тлеющая сигарета. Его темные, чуть насмешливые глаза смотрели прямо на неё. Волосы, цвета воронова крыла, падали на лоб. Он не улыбался. Он просто смотрел, изучающе, будто видел ее в первый раз.

Рядом с ним хихикнул его друг, коренастый парень в спортивном костюме.

Лера почувствовала, как жар ударяет в щеки. Она резко отвернулась и рванулась вперед, протискиваясь сквозь толпу к дверям. В ушах стучало сердце, уже не от утренней зарядки. Не от страха даже. От чего-то острого, неприятного, похожего на стыд. Стыд за то, что она — это она. За свой аккуратный рюкзак, за строгий распорядок, за то, что ее заметили и назвали «балериной» с такой интонацией, будто это ругательство.

Она влетела в вестибюль, пахнущий хлоркой и сыростью, и прижалась спиной к холодной стене у расписания. Сделала глубокий вдох. Выдох. Еще один.

«Не обращай внимания. Это просто шум.», — прошептала она себе под нос, заученную мантру.

Глава 2

Будильник трезвонил уже пятую минуту. Макс зарылся лицом в подушку, пахнущую стиральным порошком и пылью. Из-за тонкой перегородки доносился плач сестры. Не плач даже — нытье, капризное и назойливое, как звук дрели у соседей.

— Мам, он меня толкнул! — вопила пятилетняя Соня.
— Сама виновата! — огрызался семилетний Артём.

Макс накрыл голову второй подушкой. Не помогло.

Дверь в его каморку — бывшую кладовку, отгороженную фанерой, — резко открылась.

— Макс! Вставай уже! Соню в сад, Темку в школу! У меня смена через сорок минут! — Голос матери, Ольги Николаевны, был хриплым от недосыпа и сигарет. Она работала медсестрой в суточном стационаре, и после ночной дежурки у нее в глазах стояло пустое, выжженное выражение.

— Иду, иду, — пробурчал он, сбрасывая с себя одеяло.

Холодно. Всегда в этой конуре было холодно. Он натянул первое, что попалось под руку — серый худи с капюшоном и потертые треники. Выходя на крошечную кухню, где уже царил хаос, он поймал на себе взгляд матери. Усталый, оценивающий.

— Опять курил вчера? От тебя воняет, как от пепельницы.
— Не курил.
— Врешь. Волосы бы хоть причесал. На дикаря похож.

Макс молча налил себе чай из потрескавшегося чайника.

— Деньги на обед дашь? — спросил он, не глядя.
— На троих? Макс, ты с луны свалился? У меня до зарплаты неделя. Возьми с собой то, что вчера осталось.

Вчера оставалась половина батона и плавленый сырок. Он молча сунул это в рваный рюкзак, поверх тетрадок и потрепанной книги Стругацких «Трудно быть богом», которую перечитывал в десятый раз.

Пятнадцать минут на то, чтобы умыть Соню, завязать ей банты (получилось криво), убедиться, что Темка не забыл учебник по математике, и вытолкать их обоих из квартиры. Мать уже мчалась на автобус, на ходу застегивая медицинский халат под пальто.

Макс повел Соню за руку в детский сад, который был в соседнем дворе. Темка, гордый второклассник, брел чуть впереди, пиная ногой пустую банку из-под «Балтики».

— Максик, а почему у тебя волосы черные? Ты красился? — тараторила Соня.
— Нет, это они от ума почернели.
— А почему мама вчера опять плакала?
Макс сжал ее маленькую ладонь.
— Мама устала. Она много работает.
— А папа?
— Папы нет. И не будет. Забудь.

Он сдал сестру воспитательнице, суровой женщине в халате, которая даже не кивнула ему в ответ. Проводил Темку до школьных ворот и, наконец, выдохнул. Свобода. Относительная. До первого урока оставалось двадцать минут. Он достал из кармана смятую пачку «Парламента», последнюю сигарету. Прикурил, глубоко затянулся. Дым смешивался с холодным воздухом, и на секунду мир казался проще.

Его территория — двор между панельными девятиэтажками. Лавочка с отломанной доской, ржавые качели, забор, исписанный тегами. Здесь уже собрались свои: Димон, коренастый, с лицом боксера-любителя; Витька, тощий, вечно щурящийся; и Ленка, единственная девчонка в их компании, с пирсингом в брови и вечным недовольным выражением лица. Все — продукты того же района, той же безнадеги.

— Волков, привет! — Димон кивнул. — Вчера «Спартак» облажался, видел?
— Не смотрел, — Макс прислонился к забору, доучивая сигарету.
— Чего такой кислый? Мамка опять пилила?
— Не твое дело.

Разговор не клеился. Они обсуждали вчерашнюю потасовку у подземного перехода, нового учителя физры («козел», единодушный вердикт), планы на вечер («пойдем на стройку, у Димона колпаки новые»). Макс кивал, но мыслями был далеко. В кармане жужжал телефон — мать прислала сообщение: «Купи хлеба и молока после школы. Деньги под цветком». Все. Ни «как дела», ни «удачи». Инструкция к выживанию.

Первый звонок. Они потянулись к школе, не спеша, демонстративно. У входа уже толпились стайки учеников. И вот он увидел ее.

Лера Соколова. «Балетная». Она шла, опустив голову, в своей синей ветровке, с аккуратным рюкзаком. Шла быстро, целеустремленно, будто на важное совещание, а не на уроки. Ее осанка, эта прямая спина, раздражала его до зубного скрежета. Какая-то… ненастоящая. Слишком правильная. Как будто она играла роль хорошей девочки перед всем миром.

— О, смотри-ка, балерина прибыла! — вырвалось у него громко, почти самому себе назло.

Она подняла глаза. На секунду их взгляды встретились. У нее были большие, светлые глаза, испуганные и… осуждающие. Да, именно так. Она смотрела на него, на его компанию, как на что-то грязное, недостойное. И в этом взгляде была вся пропасть между их мирами. Ее мир — расписание, дисциплина, мечты о чем-то высоком. Его мир — борьба за место под солнцем на этой помойке, сигареты, злость и тоска, которую даже назвать не можешь.

Она покраснела, резко отвернулась и юркнула в двери. Как мышка в нору. Раздражение, подогретое утренней перебранкой с матерью, ее взглядом, всей этой бессмысленностью, накрыло с головой.

Он бросил окурок, раздавил его каблуком.
— Пошли. Скоро звонок.

Он вошел в школу, в это бетонное коробочное здание, пахнущее тлением и тухлой надеждой. Школа была для него не местом знаний, а тюрьмой с переменами. Местом, где надо было отбывать срок, пока не станешь достаточно взрослым, чтобы сбежать. Куда? Не важно. Лишь бы не здесь.

Он шел по коридору, и его взгляд машинально выхватывал ее снова — она стояла у расписания, прижавшись к стене, делала глубокие вдохи. Тренировала легкие? Готовилась к партии в «Лебедином озере»? Словно чувствуя его взгляд, она обернулась. На секунду их глаза снова встретились. В ее взгляде уже не было осуждения. Был страх. И что-то еще… вызов? Нет, не может быть. Просто ему показалось.

Он прошел мимо, нарочно задев ее рюкзак плечом.
— Извини, — бросил он не глядя, без интонации.

Она не ответила. Он поднялся на второй этаж, в свой класс, сел на последнюю парту и достал книгу. Мир Стругацких, где проблемы были глобальными, а герои — хотя бы понимали, за что борются, был куда реальнее, чем эта серая реальность вокруг. Он открыл на закладке и погрузился в чтение, отгородившись от всего стеной из слов, пока учительница не начала урок.