Точки пересечения

Глава 1

Первый звук дня — не будильник. Звук будильника был шестым. Первым был тихий стон, невольный выдох, когда она, еще не открыв глаз, попыталась повернуться на бок. Мышцы спины ответили знакомой тупой волной, расходящейся от поясницы к лопаткам. Вторым звуком было биение сердца в ушах — ровное, быстрое, как будто она уже бежала, хотя лежала неподвижно. Третьим — скрип кровати брата за стеной. Четвертым — хлопок холодильника на кухне. Пятым — кашель отца. И только потом, поверх этого утреннего оркестра их хрущевки, ворвался резкий писк электронного будильника на тумбочке.

Шесть тридцать. Лера погасила звук одним движением, не глядя. Ее пальцы знали эту кнопку на ощупь. Она лежала, глядя в потолок, где в слабом свете из окна проступало пятно от старой протечки. Еще пять минут. Пять минут на то, чтобы собрать тело в кучу, приказать ему двигаться.

В шесть тридцать пять она села на кровати. Холодный паркет под босыми ногами. Комната была маленькой, почти целиком занятой раскладным диваном, на котором она спала, и столиком у окна. На столике — стопка книг, зеркальце, банка с карандашами и портновская сантиметровая лента. На стене над кроватью — единственный постер: не розовая балерина, а черно-белая фотография Майи Плисецкой в «Лебедином озере». Лицо, искаженное мукой и красотой. Это был не образец для подражания, а напоминание: искусство требует жертв. Даже если твое искусство — это три раза в неделю в студии при Доме культуры «Рассвет» в спальном районе Москвы, до которого надо ехать двадцать минут на автобусе.

Лера натянула на себя потертые тренировочные лосины и старый свитер. На цыпочках, чтобы не разбудить брата, прошла в крошечный зал — бывшую нишу в коридоре, где когда-то стоял телевизор. Теперь здесь был ее станок: простая металлическая перекладина, ввинченная отцом в дверные косяки. Она положила на пол тонкий коврик, доставшийся от бабушки, и вклюла на телефоне тихую музыку — не Чайковского, а что-то нейтральное, инструментальное. Сейчас ей нужен был ритм, а не драма.

Первое плие. Глубокий вдох, спина прямая, колени разворачиваются наружу. Боль в бедрах проснулась сразу, но это была хорошая боль, знакомая, почти успокаивающая. Она делала упражнения медленно, сконцентрированно, следя за каждым мускулом в потрескавшемся зеркале, висевшем напротив. Ее отражение — худенькая девочка с бледным лицом и темными кругами под глазами, с волосами, собранными в небрежный хвост, — казалось, принадлежало кому-то другому. Кому-то более собранному, более дисциплинированному.

Через сорок минут она была мокрая от пота, но голова прояснилась. Утренний туман боли и сомнений рассеялся, уступив место четкому, как расписание уроков, плану на день.

На кухне пахло кофе и гречневой кашей. Мама, Наталья Сергеевна, в халате, уже собиралась на работу в бухгалтерию местного ЖЭКа.

— Спортсменка проснулась, — сказала она без улыбки, ставя перед Лерой тарелку. — Ешь.

Отец, Андрей Викторович, водитель-дальнобойщик, сидел, уткнувшись в телефон. Он был дома редко, и его присутствие всегда было немного призрачным.

— Доброе утро.
— Привет, дочь, — пробурчал он, не отрываясь от экрана.

Лера ела быстро, без вкуса. Каша, творог, яблоко, нарезанное мамой на мелкие кусочки. Завтрак как топливо. Брат Саня, четырнадцатилетний оболтус, пронесся мимо, хватая на ходу бутерброд.

— Лера, не забудь, после школы сразу на тренировку, — напомнила мама, надевая пальто. — И уроки не забрасывай. В субботу у тебя репетиция отчетника.

— Я знаю, мам.
— Знаешь-знаешь. А в четверть закончила с одной четверкой по физике. Балет балетом, а учиться надо. Тебе не в Большой идти, тебе жизнь выбирать.

Это было сказано не со зла, а как констатация очевидного факта. От этого не было меньше больно. Лера только кивнула, глотая последний кусок яблока.

Она помыла за собой тарелку, собрала рюкзак: учебники, тетради, сменная обувь, бутылка воды, маленькая аптечка с пластырями и эластичным бинтом (растяжения — обычное дело), сложенный кулек с пуантами, чешками и трико. Ее мир умещался в одном рюкзаке.

На прощание потрогала пальцами косяк у двери — старый ритуал на удачу. Вышла на лестничную клетку, пахнущую котом и влажным бетоном.

Воздух на улице был октябрьским, колючим и сырым. Их район, Вешняки, просыпался. Из окон доносились звуки телевизоров, на остановках копились люди в одинаковых темных куртках. Лера натянула капюшон синей ветровки и пошла быстрым, привычным шагом. Десять минут до школы.

Школа № 1292 встречала ее серым бетонным фасадом, облезлой краской и гомоном у входа. У подножия ступенек, как всегда, курила свора парней из старших классов. Лера опустила глаза, стараясь стать невидимкой. Ее правило — не привлекать внимания.

— О, смотри-ка, балерина прибыла! — раздался чей-то громкий, нарочито грубоватый голос.

Она невольно подняла взгляд. В центре компании, прислонившись к решетке, стоял Максим Волков. Высокий, худощавый, в черной куртке на молнии поверх серого худи. Джинсы с протертыми коленями. В руке — тлеющая сигарета. Его темные, чуть насмешливые глаза смотрели прямо на неё. Волосы, цвета воронова крыла, падали на лоб. Он не улыбался. Он просто смотрел, изучающе, будто видел ее в первый раз.

Рядом с ним хихикнул его друг, коренастый парень в спортивном костюме.

Лера почувствовала, как жар ударяет в щеки. Она резко отвернулась и рванулась вперед, протискиваясь сквозь толпу к дверям. В ушах стучало сердце, уже не от утренней зарядки. Не от страха даже. От чего-то острого, неприятного, похожего на стыд. Стыд за то, что она — это она. За свой аккуратный рюкзак, за строгий распорядок, за то, что ее заметили и назвали «балериной» с такой интонацией, будто это ругательство.

Она влетела в вестибюль, пахнущий хлоркой и сыростью, и прижалась спиной к холодной стене у расписания. Сделала глубокий вдох. Выдох. Еще один.

«Не обращай внимания. Это просто шум.», — прошептала она себе под нос, заученную мантру.

Глава 2

Будильник трезвонил уже пятую минуту. Макс зарылся лицом в подушку, пахнущую стиральным порошком и пылью. Из-за тонкой перегородки доносился плач сестры. Не плач даже — нытье, капризное и назойливое, как звук дрели у соседей.

— Мам, он меня толкнул! — вопила пятилетняя Соня.
— Сама виновата! — огрызался семилетний Артём.

Макс накрыл голову второй подушкой. Не помогло.

Дверь в его каморку — бывшую кладовку, отгороженную фанерой, — резко открылась.

— Макс! Вставай уже! Соню в сад, Темку в школу! У меня смена через сорок минут! — Голос матери, Ольги Николаевны, был хриплым от недосыпа и сигарет. Она работала медсестрой в суточном стационаре, и после ночной дежурки у нее в глазах стояло пустое, выжженное выражение.

— Иду, иду, — пробурчал он, сбрасывая с себя одеяло.

Холодно. Всегда в этой конуре было холодно. Он натянул первое, что попалось под руку — серый худи с капюшоном и потертые треники. Выходя на крошечную кухню, где уже царил хаос, он поймал на себе взгляд матери. Усталый, оценивающий.

— Опять курил вчера? От тебя воняет, как от пепельницы.
— Не курил.
— Врешь. Волосы бы хоть причесал. На дикаря похож.

Макс молча налил себе чай из потрескавшегося чайника.

— Деньги на обед дашь? — спросил он, не глядя.
— На троих? Макс, ты с луны свалился? У меня до зарплаты неделя. Возьми с собой то, что вчера осталось.

Вчера оставалась половина батона и плавленый сырок. Он молча сунул это в рваный рюкзак, поверх тетрадок и потрепанной книги Стругацких «Трудно быть богом», которую перечитывал в десятый раз.

Пятнадцать минут на то, чтобы умыть Соню, завязать ей банты (получилось криво), убедиться, что Темка не забыл учебник по математике, и вытолкать их обоих из квартиры. Мать уже мчалась на автобус, на ходу застегивая медицинский халат под пальто.

Макс повел Соню за руку в детский сад, который был в соседнем дворе. Темка, гордый второклассник, брел чуть впереди, пиная ногой пустую банку из-под «Балтики».

— Максик, а почему у тебя волосы черные? Ты красился? — тараторила Соня.
— Нет, это они от ума почернели.
— А почему мама вчера опять плакала?
Макс сжал ее маленькую ладонь.
— Мама устала. Она много работает.
— А папа?
— Папы нет. И не будет. Забудь.

Он сдал сестру воспитательнице, суровой женщине в халате, которая даже не кивнула ему в ответ. Проводил Темку до школьных ворот и, наконец, выдохнул. Свобода. Относительная. До первого урока оставалось двадцать минут. Он достал из кармана смятую пачку «Парламента», последнюю сигарету. Прикурил, глубоко затянулся. Дым смешивался с холодным воздухом, и на секунду мир казался проще.

Его территория — двор между панельными девятиэтажками. Лавочка с отломанной доской, ржавые качели, забор, исписанный тегами. Здесь уже собрались свои: Димон, коренастый, с лицом боксера-любителя; Витька, тощий, вечно щурящийся; и Ленка, единственная девчонка в их компании, с пирсингом в брови и вечным недовольным выражением лица. Все — продукты того же района, той же безнадеги.

— Волков, привет! — Димон кивнул. — Вчера «Спартак» облажался, видел?
— Не смотрел, — Макс прислонился к забору, доучивая сигарету.
— Чего такой кислый? Мамка опять пилила?
— Не твое дело.

Разговор не клеился. Они обсуждали вчерашнюю потасовку у подземного перехода, нового учителя физры («козел», единодушный вердикт), планы на вечер («пойдем на стройку, у Димона колпаки новые»). Макс кивал, но мыслями был далеко. В кармане жужжал телефон — мать прислала сообщение: «Купи хлеба и молока после школы. Деньги под цветком». Все. Ни «как дела», ни «удачи». Инструкция к выживанию.

Первый звонок. Они потянулись к школе, не спеша, демонстративно. У входа уже толпились стайки учеников. И вот он увидел ее.

Лера Соколова. «Балетная». Она шла, опустив голову, в своей синей ветровке, с аккуратным рюкзаком. Шла быстро, целеустремленно, будто на важное совещание, а не на уроки. Ее осанка, эта прямая спина, раздражала его до зубного скрежета. Какая-то… ненастоящая. Слишком правильная. Как будто она играла роль хорошей девочки перед всем миром.

— О, смотри-ка, балерина прибыла! — вырвалось у него громко, почти самому себе назло.

Она подняла глаза. На секунду их взгляды встретились. У нее были большие, светлые глаза, испуганные и… осуждающие. Да, именно так. Она смотрела на него, на его компанию, как на что-то грязное, недостойное. И в этом взгляде была вся пропасть между их мирами. Ее мир — расписание, дисциплина, мечты о чем-то высоком. Его мир — борьба за место под солнцем на этой помойке, сигареты, злость и тоска, которую даже назвать не можешь.

Она покраснела, резко отвернулась и юркнула в двери. Как мышка в нору. Раздражение, подогретое утренней перебранкой с матерью, ее взглядом, всей этой бессмысленностью, накрыло с головой.

Он бросил окурок, раздавил его каблуком.
— Пошли. Скоро звонок.

Он вошел в школу, в это бетонное коробочное здание, пахнущее тлением и тухлой надеждой. Школа была для него не местом знаний, а тюрьмой с переменами. Местом, где надо было отбывать срок, пока не станешь достаточно взрослым, чтобы сбежать. Куда? Не важно. Лишь бы не здесь.

Он шел по коридору, и его взгляд машинально выхватывал ее снова — она стояла у расписания, прижавшись к стене, делала глубокие вдохи. Тренировала легкие? Готовилась к партии в «Лебедином озере»? Словно чувствуя его взгляд, она обернулась. На секунду их глаза снова встретились. В ее взгляде уже не было осуждения. Был страх. И что-то еще… вызов? Нет, не может быть. Просто ему показалось.

Он прошел мимо, нарочно задев ее рюкзак плечом.
— Извини, — бросил он не глядя, без интонации.

Она не ответила. Он поднялся на второй этаж, в свой класс, сел на последнюю парту и достал книгу. Мир Стругацких, где проблемы были глобальными, а герои — хотя бы понимали, за что борются, был куда реальнее, чем эта серая реальность вокруг. Он открыл на закладке и погрузился в чтение, отгородившись от всего стеной из слов, пока учительница не начала урок.

Глава 3

Урок литературы был для Леры тихой гаванью. Здесь не нужно было бежать, прыгать или вычислять. Здесь можно было думать, чувствовать, погружаться в чужие миры, которые были куда понятнее собственного. Кабинет пах старыми книгами и мелом, а на стене висела репродукция — «Неизвестная» Крамского. Лера иногда ловила себя на том, что смотрит на эту загадочную женщину в коляске и пыталась представить ее историю. Была ли она счастлива? Куда ехала?

Учительница, Ирина Витальевна, женщина лет пятидесяти с вечно печальными глазами и седыми волосами, убранными в мягкий пучок, вошла в класс с папкой в руках. Она не кричала, как физичка, и не саркастиничала, как историк. Ее тихий голос заставлял прислушиваться.

— Садитесь, — сказала она, ставя папку на стол. — Сегодня мы начнем работу над итоговым проектом за четверть.

По классу прошел недовольный ропот. Проекты означали дополнительную работу.

— Тема: «Мечта и реальность: диалог эпох в литературе и смежных искусствах». Мне надоели ваши шаблонные рефераты. Я хочу увидеть мысль. Сравнение. Ваше личное осмысление.

Она обвела взглядом класс, и ее взгляд на секунду задержался на Лере, сидевшей за второй партой у окна, а затем скользнул к последним рядам, где Максим Волков, уткнувшись в книгу, делал вид, что его здесь нет.

— Работа будет парной.

Ропот усилился. Ирина Витальевна подняла руку, призывая к тишине.

— Пары я составлю сама. Случайным образом. Считаю, что такое сотрудничество… расширит горизонты каждого из вас.

В ее голосе прозвучала та самая учительская нота, которая не предвещала ничего хорошего. Она достала из папки две колоды карточек: одну с фамилиями девочек, другую — мальчиков.

Лера почувствовала, как по спине пробежал холодок. Парная работа. С кем? С подругой Дашей? С изгоем Сережей из первого ряда? Она молилась про себя, чтобы не с кем-то из откровенно скучных или, что хуже, с кем-то, кто совсем ничего не делает.

Ирина Витальевна начала тянуть карточки.
— Соколова…

Лера замерла.

Учительница задумчиво посмотрела на фамилию на второй карточке, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на азарт ученого, ставящего рискованный эксперимент.

— …и Волков.

На секунду в классе воцарилась гробовая тишина. Потом ее прорвал взрыв хохота, гиканья и возгласов. Даша, сидевшая рядом, ахнула и прикрыла рот ладонью. С последней парты донесся громкий, издевательский свист Димона.

Лера почувствовала, как кровь отливает от лица. Весь мир сузился до белого листа на столе учительницы, где лежали две злополучные карточки. Нет. Только не это. Не с ним.

Она невольно обернулась. Максим оторвался от книги. На его лице не было ни смеха, ни злости. Было полное, ледяное недоумение, быстро сменившееся мрачной, тяжелой усмешкой. Он медленно откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Его взгляд, полный откровенного, почти физического отвращения к ситуации, встретился с ее перекошенным от ужаса взглядом. Он явно думал то же самое: «Только не это».

— Тишина! — голос Ирины Витальевны прозвучал резко, и смешки стихли, превратившись в подавленное хихиканье. — Пары утверждены. Тему для сравнения вы выбираете сами и согласовываете со мной. Срок — три недели. Формат — презентация и письменный анализ. Оценка за проект пойдет в четверть как за контрольную. Всем все понятно?

Лере было ничего не понятно, кроме того, что ее мир рухнул. Совместная работа с Волковым? Это означало пустые обещания, проваленный проект, унижение и, скорее всего, двойку. А двойка за контрольную в четверти… Мама убьет. Балет может оказаться под вопросом — «нечего танцевать, если учебу запустила».

Звонок с урока прозвенел как похоронный колокол. Одноклассники стали расходиться, бросая на них любопытные или сочувствующие взгляды. Даша потрогала Леру за локоть:

— Лер, это же просто жесть… Может, попросишь Ирину Витальевну поменять? Скажешь, что он тебя… обижает или что-то такое.

— Она не поменяет, — прошептала Лера, с трудом поднимаясь с места. — Она специально.

Максим не спешил уходить. Он дождался, когда класс почти опустеет, подошел к столу учительницы. Лера, собиравшая вещи медленнее обычного, невольно прислушалась.

— Ирина Витальевна, это шутка? — его голос был низким, без эмоций.
— Нет, Максим, это педагогический эксперимент.
— У меня с ней нет ничего общего. Мы проект не сделаем.
— А вы найдите. Или получите «неуд» и пересдачу в конце четверти в индивидуальном порядке. Выбор за вами.

Он что-то пробормотал себе под нос, развернулся и направился к выходу. Проходя мимо Леры, он бросил, не глядя на нее:
— Встречаемся после уроков. В библиотеке. Разделаемся с этим быстро.

И вышел, громко хлопнув дверью.

Лера осталась стоять одна в почти пустом классе. Ирина Витальевна собирала свои бумаги.
— Лера, — мягко позвала она. Девушка вздрогнула. — Не бойтесь. Иногда самые интересные открытия происходят на стыке противоположностей.

— Он ничего делать не будет, — выдохнула Лера, и в ее голосе прозвучали слезы.
— А вы попробуйте его заинтересовать. Найдите его точку входа. У него она есть. Я видела, что он читает на уроках. Не только комиксы.

Сказав это, учительница вышла.

Лера медленно направилась к выходу. Следующий урок — алгебра — прошел как в тумане. Она ловила на себе взгляды, слышала обрывки разговоров. Ей хотелось провалиться сквозь землю.

После последнего звонка она, как приговоренная к казни, поплелась в школьную библиотеку. Она находилась на первом этаже, в самом дальнем крыле. Тихая, пыльная, с запахом старой бумаги и тишины, которую нарушал только скрип стульев. Библиотекарша, женщина в очках с цепочкой, подняла на нее глаза и снова углубилась в журнал.

Максим уже был там. Он сидел за самым дальним столом, у окна, выходившего на задний двор школы. Перед ним лежала раскрытая тетрадь в клеенчатой обложке, но он не писал. Он смотрел в окно, постукивая карандашом по столу. На нем был все тот же серый худи, капюшон натянут на голову.

Глава 4

Три дня Лера тянула. Три дня она надеялась, что Максим Волков исчезнет, переведется в другую школу, или Ирина Витальевна одумается. Но ничего не менялось. На уроках он сидел сзади, и она чувствовала его взгляд, тяжелый и безразличный, будто укор. Одноклассники забыли о проекте, переключившись на новые сплетни, но для Леры эта нерешенная проблема висела дамокловым мечом.

На четвертый день, после особенно изматывающей тренировки (хореограф кричала, что у всех «ноги как деревянные, а прыжок — как у сонной мухи»), она поняла: ждать больше нельзя. Мать спросила про четвертные оценки, а мысль о возможной двойке по литературе сводила с ума. Ненавистный проект надо было закрывать.

Она написала Максиму ВКонтакте. Просто и сухо: «Завтра после шестого урока приходи, пожалуйста, в библиотеку. Надо определиться с темой». Он не ответил. Не прочитал даже. Иконка «онлайн» горела под его аватаром — мрачным рисунком скелета в наушниках.

На следующий день Лера шла в библиотеку, чувствуя себя разведчиком, идущим на опасное задание. Она приготовила аргументы, даже набросала список возможных тем, более-менее нейтральных. Может, сравнить героев-бунтарей? Чацкий и… кто сейчас бунтует? Персонажи из сериалов? Звучало глупо.

Он уже сидел за тем же столом. Но на этот раз не смотрел в окно. Он что-то быстро строчил в толстой тетради в клетку, низко склонившись над листом. Рядом лежал его рюкзак, из бокового кармана выглядывала пачка сигарет. Увидев ее, он не оторвался сразу от тетради, а закончил что-то дословно, с сильным нажимом, а потом резко захлопнул ее и сунул в рюкзак. Словно скрывая улику.

— Ну, — сказал он, откидываясь на стул. — Говори.

Лера села, стараясь не смотреть ему в глаза. Она выложила на стол свою подготовленную бумажку.
— Я подумала. Можно взять тему «Конфликт мечты и долга». Например, «Евгений Онегин» и… — она запнулась.
— И что? И капитан какой-нибудь Америка? — Максим фыркнул.
— Нет. И… современное произведение, где герой выбирает между личным и общественным.
— Ску-у-учно, — протянул он, разглядывая свои забористые, в черных подтеках, ногти. — Ни тебе драйва, ни жизни. Одна вода.

Обида снова подкатила к горлу. Она потратила время, старалась!
— А что не скучно по-твоему? Твоя тема про наркоту? Ирина Витальевна такую не примет.
— Кто сказал, что я про наркоту? — он внезапно поднял на нее глаза, и в них вспыхнул холодный огонек. — Я говорил про иллюзии. Твои балерины жрут одну траву и верят, что станцуют в Большом. Ребята из наших местных групп пьют дешевый джин и верят, что их услышат на «Нашествии». Мечтают об одном — вырваться из этого болота. А реальность — это родители-алкаши, кредиты, вечная нехватка денег и понимание, что из этой дыры не вылезти. Вот она, реальность. Жесткая, без розовых соплей. А мечта — это побег. В твой балет, в мою музыку, в бутылку, наконец. Вот о чем можно говорить. О побеге.

Он говорил тихо, но так яростно, с такой горькой убежденностью, что Лера на секунду онемела. Она смотрела на него — на этого парня в грязной куртке, с колючим взглядом, — и впервые не видела просто хулигана. Она видела боль. Чужую, непонятную, но абсолютно реальную.

Ей стало неловко. Она не знала, как говорить на таком языке.
— Но… но искусство — это не просто побег, — осторожно начала она. — Это еще и… преображение. Ты берешь боль и трансформируешь ее в что-то красивое. В танец. В песню.

Максим усмехнулся, но уже без злости.
— Ну, насчет красивого — вопрос спорный. Иногда надо просто орать, чтобы тебя услышали. Но… — он задумался, постукивая карандашом по столу. — Ладно. Допустим. Побег и преображение. Две стороны одной медали. Можно как-то так.

Это было первое, хоть и призрачное, согласие. Лера почувствовала слабый укол надежды.
— Может, тогда взять конкретные примеры? Не просто абстрактно, а… двух героев? Или два произведения, где это показано?

— «Щелкунчик», — неожиданно сказал Максим.
Лера вздрогнула.
— Что?
— «Щелкунчик». Это же про побег в мир сладостей и игрушек от унылого взрослого праздника. И про преображение старой игрушки в принца. Я водил сестру на этот ваш балет в ДК на Новый год. Музыка, кстати, ничего такая.

Лера смотрела на него, открыв рот. Максим Волков, который, по слухам, мог разобрать магнитофон на запчасти и собрать обратно, говорит о «Щелкунчике».
— А… а с чем сравнивать? — выдавила она наконец.
— Ну, я не знаю. С чем-нибудь современным. Где такой же побег. Не в страну сладостей, а, допустим, в музыку. Есть одна песня у «Lumen» — «Мечта». Там как раз про это. Про то, как мечта о другом мире спасает от свинцового быта.

Это звучало… возможно. Более чем возможно. Лера почувствовала, как в голове начинают складываться кусочки.
— Мы можем… сделать параллели. Как музыка Чайковского создает волшебный мир, а музыка «Lumen» — мир протеста и внутренней свободы. И как для героев это способ спастись.

Максим кивнул, на его лице впервые появилось выражение, отдаленно напоминающее заинтересованность.
— Давай попробуем. Только без соплей, ладно? Без этих «ах, какая красивая музыка». Говорить честно. Про боль, которая стоит за этой красотой. И про злость, которая стоит за этой музыкой.

— Ладно, — тихо согласилась Лера. Она боялась этого «честно». Ее мир был построен на том, чтобы боль прятать, а не выставлять напоказ. Но сейчас это был единственный мост через пропасть между ними.

— Значит, договорились, — Максим встал. — Ты находишь инфу по «Щелкунчику», я — по группе и этой песне. Встретимся здесь же в пятницу, поделимся. И… — он запнулся, словно нехотя. — Дай свой номер. Вдруг что.

Лера, удивленная этой внезапной практичностью, продиктовала. Он вбил его в телефон, даже не переспросив.
— До пятницы, Лера.

Он вышел, оставив после себя запах холода, сигарет и чего-то металлического. Лера сидела за столом, глядя на пустое место напротив. В голове крутилась музыка из «Щелкунчика» — та самая, волшебная, из «Вальса цветов». И странным образом она вдруг переплелась с хриплым, надрывным голосом, который она слышала лишь однажды, проходя мимо открытых окон актового зала, где репетировала какая-то группа. «Мечта… моя трещит по швам…»